– Вырвалось, – пояснила она.
– «Почитай отца своего и мать свою» – разве не так у вас в книжке написано? – сказал я.
– Само собой – целая глава, сразу после первого урока Библии, который гласит: «Не имай, блядь, никаких аспидов», – ответила она.
– Справедливо замечено – и неплохо сказано, – отметил я.
– А это кто? – спросила Нерисса.
– Они Шайлокова дочка, – ответил ей Харчок.
– Похожа на мальчика.
– Ну да, – подтвердил мой дебил. – Она пиратова подмастерье[303].
– А ты кто?
– Подмастерье дурака.
– Она будет твой голос, Харчок, – шепнул я.
Тем временем в зале суда Шайлок гнул свое:
– Как видно, вы достойный судия: вы знаете закон; решенье ваше прекрасно. Именем того закона, которому вы служите опорой, прошу – кончайте суд. Клянусь душою, ничей язык меня разубедить не в силах; я за вексель мой стою[304].
– Идиот, – прошептал я меня окружавшим.
Антонио выступил вперед. Челюсти его были крепко сжаты.
– От всей души я умоляю суд произнести свой приговор[305], – промолвил он.
– Что ж, приговор мой сводится к тому, – сказала Порция, – что вам придется грудь ножу подставить[306].
– О, юноша прекрасный! – воскликнул Шайлок. – О, судия правдивый![307]
– Грудь надо обнажить[308], – заключила Порция.
Тут Антонио, похоже, утратил всю решимость, что у него еще оставалась, потому что взялся лишаться чувств. Яго и Бассанио успели его подхватить. Судебные приставы подволокли кресло, поставили его перед помостом. По толпе пронеслись крики – от «Милосердия!» до «Будь проклят ты, жидовский дьявол!»
– Весы тут есть, чтобы отвесить фунт мяса?[309] – спросила Порция.
– Как же! – ответил Шайлок. – Я их принес[310].
– А нанял ты врача – перевязать, чтобы не изошел ответчик кровью, чтобы не скончался?[311]
– А я думал – ножиком ткну и посмотрю, как оно дальше пойдет, – ответил Шайлок. – У меня дочка – она б выйти за лекаря могла, тогда и был бы сейчас под рукой. Но нет, она ж у нас своим умом живет, как кулаком мне по сердцу. Поэтому нет врача.
– Так это я буду виновата, если Антонио до смерти кровью изойдет? – возмутилась Джессика. – Это жирный жбан спрутьего спуска.
– Я тебя обожаю, – сказал я.
– Ну да, отъебись, – рявкнула пиратка Джесс.
– Что медлит жид? Бери же неустойку![312] – постановила Порция.
Приставы схватили Антонио и привязали его к креслу, а он лепетал про то, как любит Бассанио и чтобы мальчик не огорчался, что из-за него Антонио гибнет[313], и не винил себя, ибо всему виной иные силы и, в первую очередь, – он сам. Если честно, я не особо его слушал.
– Что это Порция затеяла? – спросила Нерисса.
– Думаю, она так рассчитывала отговорить Шайлока от мести.
– Я бы сказала, ее план в таком случае уже всплыл пузом вверх.
– А мне кажется, она переоценила свои способности к убежденью, отточенные с торговцами обувью. Хотя, сказать правду, она талантлива и впрямь. Склонись процесс в обувную сторону, все бы остались без сапог.
Шайлок вжикнул ножом по кожаным ножнам еще пару раз и подступил к Антонию. Вот он коснулся лезвием его обнаженной груди.
– Минуточку![314] – сказала Порция.
– Минуточку! – сказал Бассанио.
– Минуточку! – сказал Яго.
– Минуточку! – сказал я.
– Давайте вы, – сказала Порция Бассанио.
– После вас, – сказал Яго Порции.
– Валяйте, – сказал я. Вообще-то я собирался потребовать, чтобы Шайлок немного притупил нож – так оно будет болезненней. Со всей своею благородною учтивостью, Антонио все же был замешал в убийстве моей Корделии и меня – не говоря уже о том, что дал распоряжение убить самого Шайлока. Да и Джессику, выпади ему на это случай. Однако прочие, похоже, только хотели дело затянуть.
– Антонио, – сказал Бассанио. – Женился я на женщине такой, которая дороже мне всей жизни; но жизнь мою, жену мою, весь мир я не ценю дороже вашей жизни. Все потерять, все в жертву принести вот этому чудовищу готов я, чтоб вас спасти[315].
Порция подбоченилась, выдав тем самым женские свои формы под сугубо мужским нарядом.
– Я правильно вас понял – вместо своего друга Антонио вы хотите отдать Шайлоку свою жену? Услышь жена такое, она спасибо не сказала б вам[316].
– Ну, не в смысле фунта мяса, а просто на ночь, я думал.
Даже Шайлок посмотрел на Бассанио так, точно юноша окончательно сбрендил.
– А что? Она очень прекрасна и пахнет розами, – добавил Бассанио.
– Мы теряем время[317], – сказал Шайлок. – Режу.
– Постой, еще не все, – вмешалась Порция. – Тут в векселе ни слова нет о крови, «фунт мяса» – просто сказано и ясно. Возьми же неустойку – мяса фунт, но если, вырезая фунт, прольешь хоть каплю христианской крови, – все твое именье, по венецианским законам, конфискует государство[318].
– Таков закон?[319] – уточнил Шайлок.
– Его ты можешь видеть[320], – кивнула Порция.
– Так я согласен: пусть тройную сумму заплатят мне – и может уходить христианин[321].
– Нет, пока еще не все, – сказала Порция. – Узнает правосудье жид до конца. Не надобно спешить. Получит он одну лишь неустойку – не более[322].
– Ладно, – сказал на это Шайлок. – Тогда я беру на ночь жену вот этого парня.
– Она в сделку не входила. Даже Бассанио теперь не сможет взять жену на ночь. На несколько ночей.
– Так – по закону?[323] – спросил Бассанио.
– По нему, – ответила Порция и повернулась к Шайлоку. – Итак, готовься мясо вырезать, но крови не пролей. Смотри, отрежь не больше и не меньше ты, чем фунт: хотя б превысил иль уменьшил вес на часть двадцатую двадцатой доли ничтожнейшего скрупула, хотя бы на волосок ты отклонил иглу твоих весов, – то смерть тебя постигнет, имущество ж твое пойдет в казну[324].
– В точности? – Шайлок беспомощно посмотрел на дожа. – Со всем должным уважением, молодой судья сочиняет это на ходу. Верните долг и дайте мне уйти[325].
– Я приготовил их тебе – возьми[326], – сказал Бассанио.
– Он пред судом от денег отказался[327], – сказала Порция. – Одну лишь неустойку взять ты вправе, и ту – под страхом гибели, еврей[328].
Нож выпал из руки Шайлока, и лязг его эхом разнесся по всей мраморной зале.
– Так пусть с нее берет уплату дьявол; мне нечего здесь больше толковать[329].
– Жид, постой, – сказала Порция. – Претензию к тебе имеет суд. В Венеции таков закон, что если доказано, что чужестранец прямо иль косвенно посмеет покуситься на жизнь кого-либо из здешних граждан, – получит потерпевший половину его имущества, причем другая идет в казну республики, а жизнь преступника от милосердья дожа зависит: он один решает это. Вот ныне положение твое: улики ясные нам подтверждают, что посягал ты косвенно и прямо на жизнь ответчика и тем навлек опасность на себя, как я сказал. Пади же ниц – и милости проси![330]
Шайлок покорно опустился на одно колено, переводя дух. Его оглушило таким приговором. Джессика вцепилась мне в бицепс ногтями.
– А что, – заорал я, – если тот, против кого сплетен заговор, сам изменник отечества? Убил королеву союзника Венеции, привел к смерти главнокомандующего ее флота и его жену и намеревался убить и сместить самого дожа? Что тогда?
Порция… нет, все – все посмотрели в толпу, среди которой я стоял. Меня они, конечно, не увидели, потому что я такой собакоебски маленький, зато они увидели Харчка. И ахнули.
– Ну, тогда совсем другое дело, – ответила Порция.
– Кто там заговорил? – поинтересовался дож. – Я бы его послушал.
– Минуточку! – возопил Яго.
Явление двадцать четвертоеПриговор
Я семенил, я ступал на цыпочках, краснел, хихикал и похмыкивал, прикрыв рот веером, пробираясь к помосту суда – ни дать ни взять робкая девица. На мне было одно из платьев Порции, что пороскошнее. За мною ковылял Харчок – его наряд сшили из трех платьев Нериссы. Он тоже семенил, ступал на цыпочках, заливался румянцем и хихикал, а голос его – тон в тон, нота в ноту – был точной копией голоса Нериссы.
– Кто это? – спросил дож.
– Се я, – ответил я. – Порция Бельмонтская, дочь Брабанцио.
И цвет, и всякое выраженье стекли с лица Порции, точно кто-то открыл кран под ее накладной бородой.
– С моей служанкою Нериссой.
Харчок сделал книксен – вылитый нежный цветок женственности с ослиною елдой. Только огромный.
В толпе раздались различные восклицанья трепета и смятенья – публику поразили уже сами размеры Харчка в женском наряде.