— Далось вам это желтое парео... — вздохнула я. — Да кто в нем только не ходит... — Тут я немного, конечно, преувеличила. Ни одной идиотки в желтом парео до сегодняшнего дня я на пляже не замечала. — Послушайте, Иван Валерьянович... — Я откашлялась и попыталась говорить убедительно: — Вас интересует женщина, объявившаяся в округе не ранее одиннадцатого-двенадцатого числа?
Это было мгновенное озарение. Я интуитивно связала два события — рассказ Алика о криминальной перестрелке в восточной части бухты и сегодняшнее происшествие. Почему мне это пришло в голову? Сама не понимаю.
— Правильно... — насторожился Рокот. — Особа с российским паспортом.
Я воодушевилась:
— Эту женщину зовут Лариса Куценко. Харизматическая хохлушка из Винницкой области. Где она обучалась, непонятно, но она просто не в состоянии без акцента говорить по-русски, уж поверьте моим наблюдениям. Если она россиянка, то я определенно — монголка. Хорошо, делаем допущение, что у нее имеется несколько паспортов, один из них российский, на имя Царицыной, но в таком случае, извините, она просто дура. Не думаю, что человек, которого вы ожидали, настолько глуп. Не проще ли обзавестись украинским?
— Да много вы понимаете в женщинах, — самоуверенно заявил Шлепень, — а уж я насмотрелся. И натрогался. Они меняют окраску восемь раз на дню, в зависимости от того, с кем общаются. Я не имею в виду вас... — перехватил подручный предупреждающий взгляд шефа. — Я имею в виду женщин... вообще. Не убеждает, знаете ли.
— Спасибо за поправку, — сухо сказала я.
— Вот именно, — проворчал Рокот. — Она обязана быть россиянкой.
— Не знаю, — настаивала я. — Во-первых, труп уже никому ничем не обязан. Во-вторых, наблюдение номер два, — тут я набрала побольше живительного воздуха в легкие, — я приехала на отдых вечером пятого. Лариса Куценко уже была здесь. Она вовсю отдыхала и страстно мечтала похудеть. За девять дней дальше Жемчужного она никуда не отлучалась. Этот факт не подлежит сомнению. Вы можете его проверить. Отсюда убедительный вывод: мертвая женщина — никакая не Царицына, а подлинная воспитательница детского сада из Винницы Куценко. Впрочем, думайте сами...
Оглушительных аплодисментов своим аналитическим выступлением я не сорвала, но некоторое оживление вызвала.
— Ничего не понимаю... — вдруг по-детски произнес Рокот. — И раньше не понимал, а теперь совсем увяз. А где же тогда Царицына?
— А я почем знаю? — осмелев, уже другим тоном заговорила я. — Это ваша Царицына, не моя. Ищите. Подозреваю, она достаточно хитра. А хитрые живут долго, если, конечно, не чересчур наглые...
— Скажите, Лидия Сергеевна, — перебил меня весьма неглупым вопросом Шлепень. — Эта женщина, м-м... Лариса... Вы когда-нибудь видели на ней желтое парео?
— Никогда! Совершенно точно. Желтое полнит, на это Лариса пойти не могла. В ее гардероб входили... — Я закрыла глаза, представила живую Ларису и пустилась перечислять: — Черный открытый купальник в полосочку, коричневый с юбочкой, синие колотты-боксеры, белая топка, синий боттом, сиреневый сарафан на бретельках...
— Достаточно, уже менты едут, — раздраженно бросил Шлепень. — Извиняй, командир, ребята вызвали. Вроде как положено.
С возвышенности, на которой стояла скала Обмана, хорошо было видно, как со стороны Жемчужного в клубах пыли тащится «уазик» характерного окраса.
— Не спешат, — без выражения, будто наблюдая за полетом журавлей, прокомментировал Шлепень. — Ребята намекнули Резгуну, чтобы не очень спешил. А то примчался в прошлый раз как на пожар, дубина стоеросовая...
Выражение «в прошлый раз» не прошло мимо моего внимания. Но кровь мне в голову ударила не от этого. Слишком поздно я задумалась о последствиях этого «положено». Не вполне отдавая отчет своему поступку, я поднялась на ноги и вцепилась Рокоту в локоть.
— Иван Валерьянович, пожалуйста... Свершилось недоразумение, вы же умный человек. Из-за меня вы потеряли время, понервничали, но ведь и я тоже... Я вам помогла, согласитесь. И дальше смогу помочь. Помогите и вы мне, прошу... Я знаю, я догадываюсь, вся милиция Тихой бухты, до последней собаки в райотделе, подчиняется вам. Кому же еще? Не втягивайте меня, пожалуйста. Затаскают же, заклюют...
— Ну с Резгуном это как два пальца... — согласно закивал Шлепень. — Протокол оформит, и здравствуй, Калифорния, — на десять лет на все готовое.
Рокот пристально посмотрел мне в глаза. Непростой он был человек, очень непростой, несмотря на вспышки гнева, он предпочитал размышлять, прежде чем действовать. И опять в глазах у него проскользнул интерес к моей персоне.
— Хорошо, — кивнул он коротко. — Я запомню ваши слова...
Через две минуты сизые мундиры новоприбывших смешались с разноцветьем боевиков Рокота. Ребята шутили, здоровались за руку, похлопывали друг дружку по плечу — словом, демонстрировали полное расположение, крайне необходимое в совместной работе. К нам спустились двое — незнакомый сержант и знакомый пухлый капитан с оскалом морской свинки. Надо думать, тот самый Резгун. Он криво покосился на меня, однако, как все хамы со стажем, в присутствии покровителя вел себя смирно, ограничиваясь лишь косыми взглядами. Вопросы задавал сержант, более сведущий, как мне показалось, в милицейском деле. Не хочу вспоминать подробности этой неприятной процедуры. Остановлюсь лишь на отправных пунктах дознания. В изложении Рокота они прозвучали следующим образом: «батька» Рокот крайне недоволен работой правоохранительных органов; по его мнению, они слишком обленились, не понятно, за что он им платит деньги (не гривны — подчеркнул Рокот, а именно деньги). Не хотят работать, пусть пишут заявления. Словом, он требует расследовать дело об убийстве Л. Куценко и в трехдневный срок доложить о результатах. Причем расследовать не как всегда, а как в любимых ментовских сериалах. Перестать наконец пьянствовать и тщательнее заняться патрулированием местечка. При этом необязательно хватать всех подряд и применять нетрадиционные методы дознания. Приток туристов нужно поощрять, а не наоборот. Активизировать сеть стукачей... А эту симпатичную крупноглазую женщину допрашивать только в его, Рокота, присутствии. Она его хорошая знакомая, слишком ранима и лишь по воле случая оказалась в заданном квадрате.
— Надеюсь, вы понимаете, Лидия Сергеевна, что можно говорить милиции, а что нельзя? — спросил он полушепотом, наклонясь ко мне.
Я уверила его, что не такая набитая дура, как кажусь, и отвела его в сторонку. Милиционеры тем временем поволокли несчастную Ларису в прибывшую из морга машину, а Резгун отошел за скалу — мочиться.
— Спасибо, Иван Валерьянович, — горячо поблагодарила я. — Примите услугу за услугу... — И скороговоркой рассказала ему о людях, выбежавших из-под обрыва в тот самый момент, когда Шлепень переходил с первой космической скорости на вторую.
— Мне кажется, этот факт наводит на размышления, не так ли, Иван Валерьянович? Подумайте, не они ли убили Ларису?
Рокот явно находился под впечатлением.
— С каждым часом, Лидия Сергеевна, вы мне нравитесь все больше и больше. К чему бы это?
— К осадкам, — спокойно пояснила я. — Давно их что-то не было. К сожалению, Иван Валерьянович, не могу вам ответить взаимностью. Совесть не позволяет. Она у меня недремлющая.
Он рассмеялся:
— Да я не о том. Существуй у меня в коллективе должность штатного летописца — я бы охотно вам ее предложил. Вы сможете описать этих людей?
— Я даже не помню, сколько их было. Но безусловно мужчины. Головы не бритые. Но и не хиппи. Одеты во что-то серое... Больше ничего не скажу. Не до того мне было как-то в то время.
— И на том спасибо, — улыбнулся Рокот. — Постарайтесь временно обо всем забыть, Лидия Сергеевна. Для вашего же блага, если хотите нормально завершить отпуск. Вас отвезут на городской пляж. Оттуда вы вернетесь к себе в санаторий. Никого не видели, ничего не знаете, весь день кружились на аттракционах. И оставьте мне на всякий случай ваши координаты.
Глава четвертая
Только к вечеру, когда небо стало густым раствором синьки, я добрела домой — измученная, с разбитой на куски головой. И здесь пришлось претворяться, говорить какие-то слова. Слух о гибели Ларисы распространился с обычной для слухов скоростью. На лестнице от пляжа я столкнулась с Соней — она спускалась с полотенцем через плечо на ежевечернее омовение.
— Ужас какой... — прошептала Соня. — Где тебя носит, Лидуня?
— На аттракционах, — бодро отчиталась я. — Ох, как меня там так носило... А где ужас-то?
— Ларису убили. — Она сделала такие выпуклые глаза, что хоть бюстгальтером закрывай. — Милиция приезжала, всех опрашивала. Мы сказали, что ты в городе.
— Какую Ларису? — не поняла я.
— Ну эту... — рассердилась Соня и за неимением правильных слов ткнула большим пальцем в темнеющее небо, — что надо мной жила...
— Матерь Божья, — ахнула я, — Лариску?!
— Вот-вот, — возбужденно закивала Соня. — Менты сказали, что ее под скалой Обмана нашли, уже мертвой. Удавили, мол... А чего ее туда занесло, ты не знаешь? Может, сами менты и удавили? Вот и езди после этого на курорты. — И побежала дальше по лестнице.
Костюковичи сидели на террасе первого этажа и, как классические «эники-бэники», ели вареники. Есть такая услуга в здешней столовке — дают на вынос в дырявом термосе, за отдельную плату. Плюс залог за термос.
Я как раз проходила мимо.
— Горюшко-то какое, — посетовала, проглатывая вареник, мадам Костюкович, — Ларисонька наша погибла. Был человек — и нету человека.
— Знаю, — откликнулась я, — Соня уже рассказала.
— Вот уж воистину, — заохал муж мадам Костюкович, — живешь и не знаешь, где обретешь, где потеряешь. А Ларисонька, между прочим, целый год откладывала деньги, чтобы на море съездить.
— Ужасно, — траурным тоном поддержала я. — Увидеть море — и умереть... Просто в голове не укладывается.
В коридоре меня выловила Рита Лесницкая. Я вяло тыкала ключом в скважину замка, уже отчаявшись попасть. И вдруг попала. В это время она и вынырнула из своей комнаты. С поджатыми губками.