— Браво, — обрадовался красавчик. — Вы, видимо, понимаете идеологию нудистского движения. И все равно отказываетесь к нам присоединиться?
— Простите, — я виновато вздохнула, — у меня мозги немного иначе устроены.
— Да я понимаю, — улыбнулся нудист. — Только, уверяю вас, мозги здесь ни при чем. Вы скованны, в вас нет внутренней свободы и раскрепощенности. Дело наживное. Стоит лишь разок крепко разозлиться, раздеться — и сами будете хохотать над прежней лжестыдливостью.
— Может быть, — улыбнулась я.
— Очень помогает в жизни. Укрепляет Тело и облагораживает дух. Мы абсолютно нормальные люди, некоторые даже чересчур. Вы же не думаете, что учебно-воспитательной работой со своими солдатами я занимаюсь в голом виде?
— Нет, я так не думаю. Хотя интересно представить.
— Димон, ну чего ты там застрял? — закричала девица с идеальными ногами, но слегка вислой грудью. — Иди сюда, Димон! Женщина, и вы идите сюда!
— Присоединяйтесь, если будет желание. — Красавчик спортивно вскочил на носки. — Ей-богу, не пожалеете. И мы никому не расскажем, что вы были с нами.
— Договорились.
— И вы в России никому не говорите, что видели меня здесь, хорошо? — подмигнул, убегая, красавчик.
Солнышко опустилось еще ниже. На воде заиграли звездочки. Живые искорки переливались, блестели. Яркость дня подутихла, остался мягкий опаловый свет, уже не простреливаемый насквозь лучами. Но отдыхающих меньше не становилось. Их только прибыло. Целая армия голых граждан расположилась на неширокой полоске пляжа между ступенчатыми скалами. Здесь никого не смущала нагота соседей. Никого не возбуждала (во всяком случае, первичные признаки возбуждения в глаза не бросались). Кого тут только не было! Полный спектр! Щебетуны-влюбленные, хрумкающие орешки, добропорядочные семьи с детьми, пожилые пары, степенные одинокие дамы на узких полотенцах, мужские компании, женские, смешанные, дряхлые бабушки с морщинистыми тельцами... Кто-то ел, кто-то спал, читал книгу, одинокая матрона в шляпке, завязанной на тесемочки под подбородком, увлеченно вязала... «А ведь никто не обратит внимания, если я разденусь и улягусь в самой гуще...» — вдруг подумала я. Ну посмотрит кто-то лениво. Оценит. В чем проблема? Я испугалась этой мысли. А как же мозги, повернутые в другую сторону? Или прав красавчик? Для обретения истинной свободы нужно лишь раз разозлиться? Так я уже разозлилась. Вот пойду сейчас и улягусь под бочок к какому-нибудь крепконогому парню... Что я, как неживая?..
Браво, Лидия Сергеевна! Мозги мои заскрежетали, провернулись. Я уже приподнялась, намереваясь сделать первый шаг к раскрепощению...
Кто-то положил руку мне на плечо:
— Нам пора, Лидия Сергеевна.
Я дернулась, обернулась. За спиной стоял Шлепень. Позади «бригадира» обозначились два качка в солнцезащитных очках. Они пристально рассматривали усеянное гениталиями взморье.
— Нам пора, Лидия Сергеевна, — повторил Шлепень.
— Куда? — пролепетала я. — Зачем?
— Вам лучше знать, — пожал плечами Шлепень. — Вы же договаривались с Иваном Валерьяновичем, не я. Он приказал вырыть вас из-под земли и доставить на яхту. Пойдемте, Лидия Сергеевна.
Я совсем забыла о нашей с Рокотом односторонней договоренности. Теперь вспомнила: море, яхта... Заместители под подозрением, к которым я должна присмотреться. Бред какой-то. Кто мешает ему найти дипломированного психолога?
— А отказаться можно? — без надежды спросила я.
Качки за его спиной оторвали очки от пляжа и уставились на меня. Как по команде.
— Разумеется, — доброжелательно кивнул Шлепень. — Вы можете делать все, что вам угодно, Лидия Сергеевна. А мы обязаны делать то, что нам прикажут. Пройдите, пожалуйста, в машину, яхта недалеко.
Якорная стоянка находилась в восточной части Тихой бухты. Мы доехали минут за десять, отвернув с Форосской дороги и отгромыхав метров триста по камням. Яхта покачивалась недалеко от берега — напротив испещренных трещинами скал и узкого разлома с горизонтально сколотой плитой. Выглядела она очень эффектно и походила па остроносую акулу, всплывшую на поверхность.
Самое сильное впечатление производил голубовато-белый приспущенный парус на грот-мачте. Любой эскимос знает, что современные яхты оснащены моторами. Но какой же яхтсмен откажет себе в удовольствии прокатиться под парусом?
— Нравится? — с ухмылкой поинтересовался Шлепень.
— Серьезная посудина. Но для уровня Ивана Валерьяновича, мне кажется, несколько мелковата.
Клеврет и не подумал обижаться. Добродушно хохотнул:
— Вы преувеличиваете его уровень, Лидия Сергеевна. Конечно, зарплата Ивана Валерьяновича несколько побольше, чем у рядового чиновника, но отнюдь не па порядок, уверяю вас. А «Белая акула» — не его собственность. Зачем ему личная яхта, если лето в Крыму такое короткое, к тому же он так загружен работой.
— А чья это яхта? — поинтересовалась я. — Благодарного правительства Украины?
— Одной чартерной компании, — уклончиво пояснил Шлепень. — Настоящий владелец передал посудину руководству компании, а мы у них зафрахтовали. Очень удобно. Не в доке же ее держать круглый год. За этими «акулами», Лидия Сергеевна, уход нужен.
Не больно-то я ему поверила. Врут они всё, чтобы бедненькими показаться. От яхты между тем отчалила резиновая лодка с мотором и, задрав нос, помчалась к берегу.
— Это динги, — пояснил Шлепень. — Десантное средство. В обязательном виде присутствует за кормой. Сейчас мы с вами в нее сядем и пойдем на яхту. Иван Валерьянович будет позже, он уже звонил.
Глава седьмая
На борт белоснежной яхты мне помог взобраться черноокий субъект комплекции Демиса Руссоса — в парусиновых штанах и шелковой цыганской рубахе. В руке он держал коктейль с трубочкой, но это не помешало ему принять меня с вертикального трапа, обжать и поставить на палубу.
— Ба, кого я вижу! — загрохотал этот не очень приятный субъект, дыша мне в лицо табачно-спиртными ароматами. При ближайшем рассмотрении я обнаружила, что глаза у него похожи па блестящие жирные оливки, пальцы толстые и короткие, а лоб необыкновенно высок. И первое, и второе, и третье было чертовски неприятно.
— А нас уже представили? — отстранясь от липких глаз, проворчала я.
— Так давайте представляться, — не сбавлял обороты черноокий, — Молич, Михаил Яковлевич, душа компании на этой яхте.
Загадочная душа у этой яхты... Молич, Молич... Я порылась в памяти. Ну конечно: «Замы, которым я всегда верил: Молич, Березниченко. Первый контролирует безопасность, второй деловые контакты...» Безопасность фирмы явно в надежных руках. Или я чего-то недопонимаю? А много я вообще понимаю?.. Его сократовский лоб как-то не вяжется с распущенностью и цыганской рубахой...
— Вы поосторожнее, Михаил Яковлевич, — проворчал, поднимаясь на палубу, Шлепень. — Эта женщина — хорошая знакомая Ивана Валерьяновича. Он может подвергнуть вас жесткой критике, а его критика, как вы знаете, не всегда конструктивна. Березниченко приехал?
— Нет еще. — Волоокий взор Молича чуть затуманился. — Зачем мы ему понадобились, Алекс?
— Расскажет, — односложно буркнул Шлепень. — Мне-то какое дело?
— Выпить хочешь?
— Нет, — Шлепень качнул головой, — не пью на работе.
— А у меня закончился рабочий день. И я буду. И не просто буду... Так растолкуйте же, если не секрет, как вас зовут, хорошая знакомая?
— А вы будто не знаете? — пробурчала я.
— А ведь и впрямь знаю, — хохотнул Молич, — сам не пойму откуда. Ворона на хвосте принесла. Выпить хотите, Лидия Сергеевна?
— Хочу...
— Отлично! — Он залпом допил коктейль и приглашающе кивнул на трап из трех ступеней. — Проходите, пожалуйста, в рубку. От кокпита направо и прямо, по коврику... Алекс, дождись Березниченко.
Рубка, если не ошибаюсь, — это кают-компания, совмещенная с камбузом. Но действительность оказалась впечатляющей. Миновав короткий коридор с четырьмя тяжелыми дверьми (очевидно, каюты), я шагнула в помещение и была приятно удивлена: мягкий ковер, мягкий свет, стены, мерцающие матовой полировкой, мягкий уголок, покрытый лазоревым велюром. У стены — зеркальный бар с поворотными секциями.
— Присаживайтесь, — указал мне Молич на мягкое изобилие. — Выбирайте, где удобнее.
Я выбрала диван — с него открывались сразу два пути для поспешного бегства. Тем временем толстяк подошел к бару и принялся инспектировать содержимое.
— Пожелания?
— Мартини, если можно. Треть тоника.
— Можно, — пробормотал Молич, — отчего же не можно... — А пока он там священнодействовал, открывая и закрывая бутылки, я внимательно следила за его лицом, не в силах избавиться от мысли, что у бара стоит другой человек, нежели тот, что развязно вел себя на палубе. Когда он подошел ко мне с бокалом, мои подозрения окрепли. Глаза Молича оставались черно-наглыми, но лицо сжалось, очертив напряженные скулы.
— Держите, Лидия Сергеевна.
— Спасибо.
Я взяла бокал и чуть пригубила. Человек мафии зорко наблюдал за мной. А я наблюдала за ним, убедив себя, что страхи можно пока оставить. Я вроде бы находилась под защитой Рокота. Хотя на самом деле... Решилась сделать второй глоток. Подсыпать в мартини губительной отравы этот смуглый поросенок не мог. Я бы заметила.
— Странно одеваются некоторые женщины, — начал издалека Молич, усаживаясь напротив. — Обычно в этой каюте, Лидия Сергеевна, собираются дамы в вечерних платьях и туфлях от ведущих парижских кутюрье. Либо же напротив — дамы с минимальным количеством одежд, порой — кричаще минимальным, и, естественно, босиком. Но в любом случае они не выглядят мятыми, пыльными, как правило, причесаны и сексуально улыбаются. Я не хочу сказать, Лидия Сергеевна, что вы не способны сексуально улыбаться — уверен, что способны. Но, во-первых, вы этого не делаете, а только огрызаетесь, а про остальное я вообще молчу. Скажите, где вас, такую яркую, подобрал Шлепень?
Я минутку подумала и ответила простодушно: