Дальнейшее было непробиваемо. В суде на нас посмотрели, как на закоренелых уголовниц, и быстренько стали прикидывать, сколько нам дать. Народ Украины против... Как, вы говорите, ваши фамилии? Насилу смотались. Представительница мэрии и вовсе была по пояс деревянная. Она тупо смотрела на мерцающую заставку компьютера и невыразительно жевала бутерброд с сыром. Ее проняло лишь после того, когда Бронька обозвала всех работников градоуправления равнодушными бездельниками. «Женщина, — сказала она, отрываясь от заставки, — вы находитесь на территории чужого государства, будьте любезны вести себя уважительно к его гражданам. Вы же не хотите неприятностей? Или хотите? — Дама многозначительно положила свободную руку на телефон. — У кого из вас, говорите, нет паспорта?»
— Я больше не могу, — обреченно вздохнула Бронька. — Это сущий маразм. Невозможно пробить стену, если нет штурмового орудия.
— Давай выпьем? — робко предложила я.
— Давай, — автоматически согласилась Бронька. — Хотя нет, не могу, извини, Лидок. Павел ждет... Ну что ты смотришь на меня в упор? — Она начала стремительно закипать. — Ты все равно не поймешь. Надо мне! Истосковалась я по приличным мужикам. Ты, слава богу, жива. Спать будешь ночью. СБУ тебя охраняет. Если не врешь. Меня бы кто охранял. Эх, да что тебе объяснять...
Она остановилась у ограды, за которой стоял мусорный контейнер с протухшим желтым парео (если не вывезли), и долго кусала губы.
— Бред, Лидуня, не могу сообразить, башка как неродная... Может, тебе к Лешке перебраться?
— А смысл? — Я пожала плечами. — Глупая передислокация. Буду бегать от тех же парней. С Оксанкой ругаться. С Лешкой по разным лестницам ходить. Брыська порвет.
— Тогда держи. — Бронька вынула из сумочки мобильник, любовно погладила по-детски разукрашенный чехол. — Это мой. Пин — четыре семерки. Там в памяти Лешкины номера — домашний и сотовый. У него тоже есть мобильник, правда, не оплачен — денег нет, им киндер орехи разбивает. До семи, думаю, оплачу. — Бронька посмотрела на часы: — Ого, без пятнадцати. Ладно, Лидок, выметайся.
Тут мобильник противно заверещал, не успев дотянуться до моей руки.
— Слушаю, — приделала Бронька говорилку к уху. Выслушала, процедила: «Вы что, охренели?» — и уставилась на меня дикими глазами.
— Что случилось? — У меня сердце упало.
— Ничего, — пробормотала подруга, — ты знаешь, что они спросили?
— Что?
— «А вы куда звоните?» Представляешь? Я куда звоню! Идиоты!.. — и разразилась отвязной руганью.
Я отняла у нее мобильник, вылезла из машины и побрела в бунгало.
— У тебя неприятности? — хмуро спросила Соня, выглянув из комнаты.
— Хуже, — буркнула я.
— Хуже у нее... — пробормотала из своей берлоги Рита. — Сегодня родители Ларисы приезжали — вот у них хуже. Тело забирали из морга, зашли посмотреть, где она провела последнюю ночь...
Я ничего не ответила. Войдя в номер, прошлась по всем углам, убедилась в отсутствии посторонних, заперлась. Положила на стол Бронькин мобильник и долго смотрела на ряды симпатичных кнопочек, издающих голубоватое мерцание. А вдруг позвонит? Я скажу «алло», а на той стороне будут долго молчать, зловеще пыхтеть, а потом металлический, обесчеловеченный голос с надрывом произнесет...
Да черта с два, ничего он не произнесет! Я надавила правую клавишу и держала, пока не проиграл бравурный марш и по экрану не проплыло печальное «good bye». Вот так-то лучше. А надо будет позвонить — активизирую обратный процесс, секундное дело.
Я хотела распахнуть окно, взялась за шпингалет и в испуге отдернула руку, увидев, что запор зафиксирован в верхнем открытом положении. Страх вернулся ко мне, заняв привычное место. Но тут же вспомнила, что сама оставила его открытым, — уходила через окно, наврав Алику, что вернусь. И все же страх не исчез.
Я растворила окно. Еще не стемнело — солнце медленно клонилось вправо. Оно всегда так клонилось: неторопливо, враскачку, а потом все быстрее, быстрее, а у самого горизонта просто падало, окрашивая золотистую корочку неба в густо-красную... По пляжу праздно шатался народ: лежачих становилось все меньше, зато прибывало бесцельно бродящих.
Появился Алик. Он медленно шел от турбазы, бросая камешки в воду. У него сегодня был печальный профиль. Парень старательно делал вид, что не замечает ни окна в бунгало, ни меня в том окне. А самому невтерпеж — аж затылок горит. Он остановился почти напротив, кинул один камень, другой. Наконец не вытерпел, обернулся. Я успела отследить движение, убралась за занавеску. Через полминуты осторожно высунула нос. Алик стоял ко мне вполоборота, руки у него висели плетьми, а ногой в сандалете он угрюмо ковырял песок. Бедный Алик... Ну что же я стою, как дура? Человеку плохо, тебе плохо... Так сделай так, чтобы вам обоим стало хорошо. Подойди к нему, заговори. Будете сидеть весь вечер, болтать ни о чем. Он будет твердить, какая прекрасная женщина сидит рядом с ним, что нет ему покоя в этом мире, а разница в десять лет — право, пустяк. Ведь он в душе очень взрослый и по профессии отнюдь не учитель пения... Ты будешь слушать, думать о своем, он, может быть, возьмет тебя за руку, ну и пусть берет, только мама твоя считает, что от рукопожатий случаются дети, а мы народ бывалый, утверждаем обратное…
Я уже хотела отойти от окна, бежать к Алику, каяться, просить снисхождения, но тут его заслонил собой сутулый невзрачный тип. Он тоже проходил по пляжу. Тоже повернул голову, уставился на меня... Я похолодела. Неприятный тип с облезлыми ушами! Ищейка пляжная!.. Попятившись, я налетела на стул. Потом опомнилась, подбежала к окну, задернула занавеску и упала на кровать. Залезла под одеяло, попыталась унять дрожь. Но лихорадка не отпускала. И страх обуял — окно не закрыла! Какой толк от задернутой занавески? Подскочила к окну, зажмурившись, захлопнула раму, заперла и бегом помчалась в кровать...
Я проснулась около полуночи от мерзейшего ощущения, что ко мне в постель запустили змею. Лежала, оцепенелая, пытаясь что-то вспомнить... Потом принялась лихорадочно ощупывать постель. Змею не обнаружила, просто простыня от потных метаний смоталась в жгут. Я скинула ее на пол — все равно впору выжимать, растянулась на матрасе. Сделала попытку уснуть. И уснула. Часа через три. Пережив во всех подробностях свою несчастную жизнь, спев все известные песни и выкурив — при закрытом-то окне! — десяток сигарет из найденной в вещах пачки... Про слезы даже не буду упоминать. Ничего удивительного, что проснулась я с распухшей головой. Броньки нет, мобильник под столом, дышать нечем.
Море за окном бурное, дурное, бьется волнами о пляж...
Я не помню, как приводила себя в порядок. Но как-то, видно, сподобилась. Перед уходом из бунгало посмотрелась в зеркало — там стояла вполне приличная, хорошо одетая женщина с подобием прически и неброским макияжем. О безумной ночи говорили лишь глубокие окологубные складки и отечные круги под глазами. Но этим никого не удивишь: многие женщины проводят на юге безумные ночи. Для того они сюда и едут...
Я включила мобильник, отыскала в памяти номер Лешкиного сотового. Думаю, Броньке ничто не помешает выбраться из объятий любимого и ответить лучшей подруге... Дьявол! Приятный женский голос с легким южным акцентом поведал, что на счету у меня осталось пять долларов ноль центов, и пока я не пополню счет, на связь могу не рассчитывать. Ворона вы, Хатынская! Поехала платить за Лешкин телефон, а о своем даже не вспомнила!.. Я со злостью бросила мобильник в сумочку. Ладно, оплачу где-нибудь.
Невозможность связаться с Хатынской меня не остановила. Решено — я уеду из этого города! Без вещей! Главное — доллары из-под плинтуса не забыть. В таком виде я не вызову подозрений. В город баба пошла, кому какое дело? Хрен с ним, с паспортом! Главное — вырваться из бухты, добраться до любого нормального городка, позвонить в Россию, Бересту, пусть думает. Нет Береста — позвонить Акулову, кому угодно, у них имеется связь с Берестом, обязана быть! А пока они будут думать, я сниму неприметное жилище, не везде же требуют паспорт, просижу там, как мышка под печкой, пусть шум уляжется...
Я вышла из бунгало нарочито медленно. Раскланялась с Костюковичами. Они чинно переносили термос на террасу. Поздоровалась с бродячей собакой, откопавшей желтое парео Царицыной (как жаль, что не узнать мне этой тайны...). Продефилировала по аллее за забором и через пять минут уже дышала ароматами санаторных аллей. Поймать такси у корпусов — дело пустяковое, один из таких вымогателей как раз выгружал семейку, прибывшую полным составом на беззаботный отдых.
— На Топтунова, — твердо сказала я, падая на заднее сиденье.
— Десять гривен, — расцвел кудлатый водила.
— Да хоть пятнадцать...
Трудно сказать, велось ли за мной наблюдение. Слишком много машин в городе. Даже на убогой Лешкиной улочке в этот час был явный перегруз. В нашем направлении тащились сразу три автомобиля. Желтый «седан» полувековой давности, зеленая «Газель» и невзрачная «жулька» четвертой модели. Я попросила водителя остановить, предложила подождать, после чего добежала до Лешкиных ворот. На резкий звонок вместе с лаем Брыськи появился сонный Кольцов в надетой наизнанку майке. Я протянула ему пакет с позорными сабо.
— Привет... — растерялся так, как будто я ему исполнительный лист принесла и целую стопку детских метрик.
— Доброе утро, Лешик, — сказала я. — Ты, главное, не волнуйся, я не буду проходить в дом. Ответь лишь на один вопрос: где я могу найти Хатынскую?
— Не знаю, Лида. — Он пришел в себя и начал поедать меня глазами. — Она почти не появляется. Опять со своим, этим... У них вроде любовь, логово где-то на улице Рублева, не знаю, где точно... У нее мобильник не отвечает...
— Почему не отвечает?
Насчет Броньки расстраиваться уже сил нет. Нормальная баба, но уж если клинит — никакие молитвы не проймут.
— Да откуда я знаю?.. Она вещи в комнате бросила, а сама там не живет, понимаешь? Вчера клиент из Одессы позвонил... Я «шевроле» ему в девяносто восьмом перекрашивал, мировой парень, между прочим. Просит жену с сестрой пристроить до конца августа, не могу же я ему отказать, у него новый заказ назревает, а комната одна... А тут эта Хатынская, то ли квартирует, то ли нет... Войди в мое положение, Лида.