Вот только как быть со рвотной реакцией моего существа?
— Извини, Лорик, — с сожалением пробормотала я, — но все твои дороги ведут мимо. У меня уже есть человек, которому я готова отдать душу, и не только. Я как раз его жду, он подойдет через несколько минут.
Вы бы видели, как он взбеленился! Заговорил о каких-то проходимцах, которым не место у ног порядочной дамы, о высоких нравственных качествах, изуродовавших его истинный облик. Да их не сразу видно, возможно, но они есть, он их чувствует каждый день, особенно в присутствии меня...
Публика зубоскалила, как на цирковом представлении. Еще немного — и начнут аплодировать. Дипломатия в этой острой ситуации уже не годилась. Я собралась открытым текстом дать понять Лорику, на какой стадии эволюции — между человеком и обезьяной — он находится, но тут из кулинарной подсобки высунулся официант и сказал:
— Прошу прощения, вас к телефону...
Я растерянно оглянулась. Никого за моей спиной не было: только кустики и ограда перед бордюром. Вопросительно посмотрела на официанта.
— Вас, вас, — кивнул тот. — Подойдите, если не трудно.
— Меня? — изумилась я. — А почему вы так решили?
— Но вы же Лидия Сергеевна... — Официант обеспокоенно облизывал губы и бегал глазками. Такое поведение очень к лицу человеку, у которого к спине приставлен нож. — Мне сказали: позовите Лидию Сергеевну, красивую брюнетку, она сидит за одним столиком с долговязым придур... прошу прощения, человеком, у которого во рту сигара...
Я попалась на эту нехитрую наживку. На белые пятна, покрывающие физиономию парня, я внимания не обратила. Удивление затмило. Я встала и направилась к двери, заметив краем глаза, как напрягся человек с «Крымским вестником...». Возможно, он успел бы вмешаться, не попадись ему на пути возмущенно подпрыгнувший Лорик. Но Лорик, к несчастью, попался... И я попалась. Официант растворился, остался только тревожный голос: «Здесь направо, пожалуйста...» Я шагнула в темный коридор... Сильная рука сжала мой рот, другие сильные руки подхватили меня за руки и за ноги... Темнота понеслась, застучали подошвы...
Глава одиннадцатая
Вот и свершилось наконец то самое. «Наглая, циничная, беспредельная» организация объегорила чекистов, свистнула меня у них из-под носа и увезла в неизвестном направлении. Меня протащили головой вперед по темному коридору и выгрузили на крыльцо черного хода. Я помню тихий хозяйственный дворик, складированные друг на друга столики, дырявые шезлонги, горы пластиковой тары от прохладительных и хмельных напитков. Распахнутое чрево пыльного микроавтобуса.
— Ни звука, — предупредил один из похитителей, утверждая меня на ноги. — До первого крика с вами будут обращаться по-человечески.
А после второго Женевская конвенция не работает. Я не успела рассмотреть его внешность. Делать мне было нечего — таращиться и все подряд запоминать. Я пронзительно завизжала. Мой визг подхватили птицы, вспорхнувшие с деревьев, подхватило эхо, отразившись от безликих стен. Оглушительная затрещина сделала свое черное дело: я подавилась воплем, и меня забросили в микроавтобус. Сильные руки ловко поймали обмякшее тело и швырнули на сиденье.
— Тварь, — резюмировал кто-то, гремя подножкой. Забрался еще один, хлопнула дверца, поехали...
Круги перед глазами постепенно выравнивались, через минуту их стало меньше...
— Сам ты тварь, — сказала я.
Напротив сидел гуманоид с ледяными глазами. Слева еще один, предусмотрительно сжимавший мне локоток. Третий поместился справа, через проход, и добродушно улыбался. Он-то и врезал мне по кумполу — видно, от избытка расположения.
Автобус неторопливо выписывал повороты. На окнах качались шторки. Даже на теоретическую возможность бегства я не могла рассчитывать. На информацию о текущем моменте — тем более. А может, это и к лучшему? Рано или поздно это должно было случиться, от судьбы не убежишь. Чем раньше раскроется недоразумение, тем лучше для меня. Надо перестать прятаться и дрожать. А уж насколько далее повезет — это чистая лотерея. Стоит ли переживать досрочно? Вся наша жизнь барабан с ручкой — крути да надейся...
Кричать сейчас бессмысленно — второй удар неминуемо приведет к сотрясению мозга. Я сидела и смотрела на шторку. Трое парней помалкивали, а четвертый где-то там, в огороженной кабине, увлеченно крутил баранку. Автомобиль резво взлетал на колдобинах, из чего я делала вывод, что мы съехали с Народной и трясемся по каким-то параллельным переулочкам.
Я откашлялась:
— Куда меня везут?
Сидящий напротив чуть склонил голову — словно барбос, увидевший косточку. Глаза его при этом не сделались менее холодны. Отрешенные, равнодушные и напрочь безразличные ко мне как к индивидууму.
Сидящий через проход простодушно улыбнулся, приложив палец к губам: тсс... Я озадаченно покосилась по сторонам. Нас подслушивают? Очевидно, позволила себе недопустимую степень свободы — цербер слева сжал мой локоть, глубоко вонзив пальцы между косточками. Я замерла, охваченная болью. Сжала зубы, закрыла глаза и не шевелилась до конца поездки.
Ехали минут двадцать пять. Если допустить, что это было восточное направление (а легче допустить восточное, чем западное), то получалось, что мы отдалились от Жемчужного километров на восемь. Десять минут по городу (машины гудели), остальное — по ровной дороге с короткими зигзагами и болтанкой на финише.
Отдирали меня от сиденья так, будто я приклеилась самолетным клеем. Видно, страхом сжало мышцы, руки впились в сиденье так, что я представляла с ним неразрывное целое.
— Это ничего, крошка, это нормально, — снисходительно похлопал меня по плечу добродушный похититель. Цепко взялся за мою руку и рванул так, что я вылетела из автобуса прямо в объятия хладноглазого. Под усиленным эскортом меня препроводили через заброшенный грушевый садик и ввели в деревянный дом с мансардой. На первом этаже было опрятно. Правда, полностью отсутствовала мебель — когда-то, видно, производили ремонт, а потом забросили. Меня протолкнули через кухоньку с компактной электроплитой, через гулкий зал с камином и зарешеченным окном. По винтовой лестнице подняли наверх.
На мансарде было очень пыльно. Пыль царила везде: на неструганых стропилах-укосинах, на отслаивающихся панелях, из-под которых торчали клочья утеплителя, на разболтанных деревянных стульях. Про пол и говорить нечего — серая плотная масса покрывала неподогнанные доски, будто вулканический пепел после мелкого извержения. Меня посадили на скрипучий деревянный стул. Просто посадили, и все. Привязывать не стали. Ни словом не прокомментировав событие, развернулись и затопали по лестнице. Я осталась одна. Захлебнулась тишиной. Очевидно, мои похитители сочли, что у меня хватит благоразумия не шевелиться.
Я подняла голову. Перед глазами располагалось крохотное оконце. Через пыль и изоленту проступал фрагмент скалы, на котором сиротливо обреталось одинокое криворукое деревце. Дальний фон делили пополам небо и море.
Я выносливая женщина. Выносливее большинства мужчин и половины знакомых мне женщин. Если злоба давит отчаяние, я выдерживаю многое. Заплыву за буек своих возможностей и не сдамся. Я стерплю одиночество, вынесу гонения, унижения и даже не закричу, увидев мышку из-под рассохшейся половицы. Но если злоба не в силах задавить отчаяние...
Я не сдвинулась с места. Сидела тихо и равнодушно смотрела на море. А потом уснула. Или просто выключила на время сознание, дабы не расходовать то теплое, что еще сохранила.
А когда очнулась, вокруг меня были люди.
Первый и второй. Первый сидел напротив, оседлав задом наперед стул, и грыз дичку из заброшенного сада. При этом он рассматривал меня сверху донизу. Подобный типаж в моих последних криминальных похождениях пока не проходил. У него было умное молодое лицо, очки, в которых он, видно, родился, и аккуратный проборчик на правую сторону. Что касается второго, то с этим обстояло проще. Абсолютно лысый, он имел несколько мужских «украшений» поперек лица и довольно сварливый характер. В данную минуту второй пытался вытереть газеткой пыль со стула, проклиная некоего Феликса, халатно отнесшегося к поставленной квартирьерской задаче.
— Надо уважать пыль... — прошептала я.
— Совершенно верно, Ольга Юрьевна, — хрустнул дичкой очкарик. — Пыль является прародительницей всего сущего. Очень рад, что в условиях затрудненного понимания мы находим какие-то точки соприкосновения.
Он прекрасно говорил по-русски. До того прекрасно, что возникало подозрение, будто это его родной язык.
— Я не Ольга Юрьевна, — прошептала я.
— Начинается сказка про белого бычка, — забрюзжал лысый. — Идет бычок, качается. Ни хрена себе понимание.
— А кто вы, Ольга Юрьевна? — с интересом вопросил очкарик.
— Я посторонняя женщина...
— Обоснуйте.
— Обосновать? — Мой рот приоткрылся от изумления. — Выходит, я должна обосновать, почему не являюсь Ольгой Юрьевной Царицыной, которая достала уже всех, кого только можно?
— Я не называл фамилию Царицына, — сверкнул очками любитель груш. — Вы сами назвали. Проявляете неосторожность, Ольга Юрьевна.
— Да бросьте! — вспылила я. — Вы не называли — другие называли. Все уши прожужжали. Отстаньте от меня с вашей Царицыной, а?
— Невежливо, — хмыкнул лысый. — Рисковая вы женщина.
— Ольга Юрьевна, — поморщился очкарик, — если хотите поссориться, то мы всегда к вашим услугам. Но нельзя ли обойтись без конфронтаций? Мы все заинтересованы в скорейшем восстановлении истины. Если вы не Царицына, полагаю, у вас найдутся убедительные доводы, к которым мы могли бы прислушаться?
— Да куда уж проще, боже ты мой... Во-первых, мой домашний телефон, на котором дежурит мама и которая уверенно представляет, кто я такая и откуда произошла. А также какого числа я выехала из Сибири. Да это просто смешно! У меня авиабилеты, у меня день вселения в санаторий, меня помнит американец, лично доставивший меня в Жемчужное (хотите, найду?), меня помнят Костюковичи, уже проживавшие в бунгало в день моего приезда. Меня лично вселяло руководство санатория. Маргарита Львовна Запрудная, «ключница» Габри... Да можно найти десяток свидетелей, которые присягнут, что я приехала пятого, а не одиннадцатого, когда шхуна контрабандистов выбросила на берег Ольгу Юрьевну с каким-то залежалым товаром... (При словах «залежалый товар» на лица моих собеседников легла тень.)