— С чего бы? — удивилась я.
— А знаешь что, — он опять воровато оглянулся, — ко мне мужик должен подъехать, увезти в Запашный переулок — у его брата «жулька» тормозами навернулась. Давай через пару часиков встретимся в «Южном сиянии» на Художников, посидим, старое помянем... Ну пожалуйста, Лидок. Я ведь скучал по тебе просто нечеловечески...
У него аж волосики на висках от храбрости вздыбились. Глазки, правда, бегали быстрее обычного, но это ведь не Лешик виноват, просто жизнь у него такая собачья...
— Извини, Леша, — покачала я головой. — У тебя — семья, а у меня — вообще другое государство. Мы с тобой недавно поминали старое. А кто дважды старое помянет, тот ослепнет...
Ветер усиливался. Где-то недалеко он, похоже, прямым попаданием взорвал мусорку — по воздуху летали обрывки какой-то пленки, цветные обертки от еды.
Шофер нетерпеливо посигналил.
— Чао, дорогой, — сказала я.
Грозовые тучи перестали жаться у края неба — подступили к побережью. Ветер дул свистящими порывами: то стояло относительное безветрие, то начинало выть и верещать. Хлесткие серые волны бились о берег, гнуло кусты, редкие люди в одетом виде выходили на пляж и тут же убегали обратно — в море не лезли, даже серфингисты предпочли в этот вечер не спорить с волной, а переждать до лучших времен.
Весь остаток светового дня я провела у окна, пуская дым в открытую форточку. Разлеглась, будто кошка, на подоконнике и терлась носом о стекло, наслаждаясь прохладой. Апатия снизошла — убийственная. Ни переживать, ни сопереживать я уже не могла. В голове — пустота. Я не хотела ехать домой. Не хотела оставаться. Не хотела спать, мыться, пить, есть (бутерброды, приобретенные в буфете, засыхали на столе). Мне не хотелось даже лежать на подоконнике, но я лежала, поскольку вставать с него мне не хотелось еще больше.
С наступлением темноты за окном перестало свистеть. Но и дождь пока не собрался. Природа погрузилась в тишину, означающую лишь одно — затишье перед бурей. Я отметила это последним отмирающим органом — слухом. Потом сверху что-то заскрипело — видно, Костюковичи дружно перевернулись на другой бок. Я тоже перевернулась — сработала синхронность — и... свалилась с подоконника. Однако, будучи в этот вечер кошкой, свалилась на задние лапы, не переломав ни одной. Ко мне вернулись отмирающие органы и какой-то интерес к жизни. Вернее, не к самой, а к одной из ее составляющих — свежему воздуху.
В бунгало было очень тихо. Костюковичи давили на массу, Соня с Ритой то ли спали, то ли нет. Я вышла на крыльцо и была заворожена красотой вечернего неба. Тучи подступили совсем близко, со всех сторон, над головой осталось лишь быстро сжимающееся рваное оконце. Чем сильнее оно сжималось, тем ярче светили в нем звезды. Тем больше их становилось. Светлячки превращались в яркие сверхновые, созвездия — в переплетенные между собой гирлянды. Звезды протестовали против безвременного ухода со сцены, им было жалко себя, ведь они привыкли здесь находиться, в этом месте, в это время...
Я спустилась с обрыва, села под лестницей, стала смотреть, как приутихший шторм выбрасывает на берег волны. К удивлению, здесь оказалось довольно многолюдно: привлеченные тишиной отдыхающие повылазили из санатория, бродили по пляжу, кто-то смеялся, кто-то горько сетовал, что не к погоде прибыл, а путевка всего на неделю. Подошел Алик, постоял, колеблясь, не обозначить ли обиду из-за моего вчерашнего поступка, решил, что не стоит, — все равно ведь пришел. Опустился на корточки.
— Я не сразу вас узнал, Лидия Сергеевна. Вы спустились незаметно.
— Я сегодня кошка, — объяснила я.
— А вчера вы были кем? Хитрым лисенком?
— Испуганным хитрым лисенком, — уточнила я. — Не обижайся, Алик. Я попала в неприятную историю, перепугалась до смерти, сама не знаю, что на меня нашло. Не обижайся, пожалуйста.
Он молча ковырял песок.
— Я помню, вас испугал какой-то тип на пляже... Не расскажете?
— Зачем? Неприятная история подошла к завершению. Она оказалась досадным недоразумением, не более. Будем надеяться, все позади.
— Я рад за вас, — буркнул он. — А попросить у меня помощи не догадались?
— Нет. Не догадалась. Зачем беспокоить чужих людей?
— Чужих людей... — Он повторил мою фразу, будто эхо, долго вдумывался в ее смысл. — Я многое бы отдал, Лидия Сергеевна, чтобы вы не говорили про меня «чужой»...
А что бы он отдал, интересно? — вдруг подумала я. Что вообще готовы отдать мужики, чтобы заполучить расположение сводящего их с ума объекта? Именно на первом этапе, поскольку про последующие речь уже не идет. На последующих этапах ни черта они не отдадут.
— А что бы ты отдал, Алик? — спросила я.
— Полжизни, — не задумываясь, рубанул он.
— А другую половину?
Он задумался. Перестал ковырять песок и попытался отыскать в темноте мои глаза.
— Извини, — сказала я. — Не подумала. Удовольствие, конечно, ниже среднего — быть «не чужим» посмертно. Умереть мы пока не готовы.
— Вам мало половины? — расстроенно спросил он.
— Много, Алик. Слишком много. Я не стою того. К тому же я недавно выяснила, что любовь в вакууме не распространяется. Забавно, да?
Мерцающее светлячками «окно» над Жемчужным продолжало сжиматься. Оно напоминало диафрагму фотоаппарата. Через полчаса захлопнется, и наступит мрак на всей земле. Луна уже исчезла. Оставалась еле видимая туманность выше светлячков — очень мелкие звездные завихрения, метущие небо тонкой метлой.
— Завтра на базе мероприятие, — заговорил он о другом. — Все желающие в девять утра будут штурмовать Ай-Чу. Ну не саму, конечно, для этого надо слишком много выпить... а один из отходящих от нее отрогов. Там вполне проходимая тропа, места ужасно красивые... Вы не бывали в Большом каньоне под Бахчисараем?
— Я даже в Аризоне на Большом каньоне не была, — посожалела я. — Хотя, полагаю, между ними есть определенная разница. О чем ты говоришь, Алик? Сезон дождей и ураганов с завтрашнего дня — не самое подходящее время для скалолазания.
— Неправда, Лидия Сергеевна. Есть сводка метеослужбы. Циклон уйдет стороной, на Севастополь, мы попадаем в самый край непогоды. Ночью обещают дождь, без разрушительных, впрочем, последствий, а вот завтра — навряд ли. Понижение температуры, облачность, давление — общим числом на пару суток, местами мелкие осадки — для похода в горы самый климат, не находите?
— Не слышу энтузиазма в твоем голосе. Ты, похоже, не собираешься присоединиться к экспедиции?
— Не знаю, Лидия Сергеевна, настроения нет. Вот если бы вы со мной пошли, я бы даже не раздумывал...
У меня-то точно настроения не будет. Я попыталась ему это втолковать красноречивым молчанием. Он меня понял. Он и не мог рассчитывать на нечто большее. Даже по завершении великих потрясений, чуть не сделавших из меня покойницу, я упорно не желала расставаться с реноме госпожи «Нет».
Я проснулась с колотящимся сердцем. Почему? Открыла глаза и сразу вспотела. Что послужило причиной пробуждения? Мои нервы перестали служить связующим звеном между внешним раздражителем и внутренним «приемником». Нервы не при деле. Остаются органы чувств, которые продолжают тянуть лямку в облегченном режиме. Скажем, слух... Тишина не была абсолютной, за стеной моросил дождь, отчетливо шурша по земле и кустарнику. Что прорезалось через это шуршание?
Чу! В коридоре что-то скрипнуло. Еще раз! Вот он — раздражитель. А первый — стук закрываемой двери. Я не успела перевести дыхание, как превратилась в энергетически заряженную вещь. Лежала, напрягшись, и слушала. Кто-то вышел из комнаты на первом этаже и скрипел половицами в коридоре. Еле слышные шаги, и снова — скри-ип... Тишина. Постоял. Опять шаги. Открылась и закрылась входная дверь. Она не имеет запора, в отличие от остальных дверей, ее держит плотная набивка из кожи, не позволяющая распахнуть ветру. Зато ее может распахнуть любой человек.
Но сейчас распахнул не любой...
Действуй, Маня!.. Я вскочила с кровати, на ощупь нашла окно и распахнула занавеску. Щелкнула шпингалетом — толстая рама не успела скрипнуть, как я подала ее вверх — в таком положении она отворяется тяжело, но без скрипа... Я высунулась по пояс, мгновенно окунувшись в ночную свежесть. Капал дождь, мелкий и частый. Я успела к самому действию. Не слышала, как хрустел гравий на восточной стороне дома, между калиткой и крыльцом, но различила, как звякнула щеколда на калитке. Самая примитивная, из плоского огрызка стали, с крючком на конце...
И в тот же миг что-то серое проскользнуло по аллейке в сторону моря. Ага, вот оно! Та аллейка не доходит до пляжа, сворачивает налево. Пляж под обрывом, а аллейку ограничивает высокая ограда из ракушечника, она идет параллельно берегу, уходит влево, огибает дикий кустарник и за короткой цепочкой кипарисов сливается с дорогой на Форос. По ней легко одолеть полпути до гротов восточной стороны бухты...
Вот оно! Дама козырной масти! У Царицыной наступают непростые деньки. Этой мымре надо что-то делать. Рокот на том свете, «княжество» трещит по всем швам. Договариваться с его преемником нереально — это все равно что договариваться с людьми в «фантомасках». Разговор у них короткий. Выходить на СБУ? Опасно. А вдруг честные попадутся? Сомнительно, но вдруг? Ей надо либо увозить груз, либо искать нового покупателя. Либо... консервировать. Первые два пункта проблематичны, третий реален.
Я привыкла действовать мужественно. Одно лишь мужество и осталось. Кто бы еще подумал за меня о последствиях! Злая блажь ударила в голову — узнай! Не напрасно ты страдала, а потому можешь рассчитывать хоть на малую толику возмещения за расшатанное здоровье — информацию! Наглость города берет! Я метнулась к двери, но опомнилась — в чем я? Быстро натянула шорты, мягкие тапочки, сорвала с лески в душевой микроскопический топик. Надевала его уже в коридоре, бочком пробираясь к двери. Не могу ходить прямо, когда темнота пронзает глаз!..
Не успела добежать до аллейки, как промокла насквозь. На хрена тебе этот геморрой? — робко поинтересовался проснувшийся здравый смысл. Интересный вообще товарищ мой здравый смысл. Просыпается в крайне редких случаях, причем далеко не в тех, когда необходимо. Может, не такой он и здравый?..