вы заходите в торговый дом, — думаю, точно! Я же забыл своему другу важную новость сообщить! Какая удача, что мы встретились!
Джованни увлёк Ерёмина к выходу, крепко подхватив того под локоть:
— Я вас подвезу, куда изволите, побеседуем по дороге…
Острый и неожиданный приступ головной боли вызвал у Георгия Саввича такое головокружение, что он с трудом смог ступить на подножку экипажа. Забраться в тёмное нутро кареты Ерёмину удалось только с помощью Джованни, так и не отпустившего его локоть. Если бы скудный свет фонарей, проникавший сквозь окно внутрь, упал прямо на лицо дознавателя, то Джованни, несомненно, заметил бы мертвенную бледность своего спутника.
Усевшись на диване напротив, итальянец снял цилиндр, положил его рядом с собой вместе с тростью. Карета тронулась, резко преодолев сопротивление глубокого снега, и этот толчок заставил Ерёмина недовольно поморщиться.
— Для чего этот театр? Я же просил вас ни в коем случае ко мне не подходить, что бы ни случилось. Для этого есть Бриджид, и то, если я этого сам захочу! — вспылил дознаватель, резкими судорожными движениями потирая виски.
Итальянец рывком сдёрнул перчатки, расстегнул две верхние пуговицы пальто и снисходительно кивнул. Этот хлипкий молодой человек интеллигентной внешности всегда вызывал у него с трудом скрываемое раздражение — начиная от манеры разговаривать высоким голосом в приступе волнения и заканчивая редкими, но глубокими шрамами от оспин на лице. Подрагивание кончиков пальцев в ответственный момент выдавало в Ерёмине дилетанта в шпионском ремесле, и Джованни, изредка наблюдая этот тремор, каждый раз задавался вопросом — по какой причине начинающий революционер выбрал для себя самое сложное и рискованное ремесло — шпионить в Третьем отделении.
— Джорджио… Встречаясь с вами, я тоже рискую, но при этом самообладания не теряю. Мой кучер долго ехал за вами. Слежки не было. Так что успокойтесь. — Джованни предпочитал обращаться к Ерёмину на итальянский манер. Русское имя Георгий давалось ему с трудом.
— Я Бриджид сказал всё, что знаю на настоящий момент. Что вам от меня ещё нужно? — дознаватель сорвался на такой знакомый Джованни фальцет.
— Спокойно, спокойно… — Импресарио двумя пальцами отодвинул край занавески и в узкую щель взглянул в окно. Жест этот оптимизма Ерёмину не добавил — ему и так повсюду мерещились шпики, он постоянно боролся с желанием обернуться, что к концу дня доводило его до крайнего морального истощения. — Наша оперная звезда несколько встревожилась после вашего последнего сообщения о завтрашнем событии, а ей нужно беречь голос. Через час у неё выход на сцену. В главной партии. Требуются самообладание и полная концентрация. Поэтому я перед вами, мой друг. Мы решим эту проблему сами, не так ли?
Георгий Саввич выглядел как гимназист перед директором. Опираясь на обе руки, он сидел на диване кареты, но при этом постоянно раскачивался из стороны в сторону, не в силах скрыть нервное напряжение.
— Что я должен решать? Что? — истерично вскрикнул Ерёмин, взмахнув руками, словно обиженный подросток, но Джованни тут же пресёк этот нервный приступ. Импресарио неожиданно легко для своего тучного телосложения сделал со своего места рывок вперёд, схватил короткими пальцами лацканы шинели своего спутника и встряхнул его с такой силой, что молодой человек ударился затылком о заднюю стенку кареты и потерял фуражку.
— Bastárdo![35]Я сказал — успокоиться! Ведёшь себя, как… Моя солистка — и то себе такого на людях не позволяет! — прорычал Джованни с итальянским акцентом прямо в лицо Георгию Саввичу. Специфическая смесь запахов вина, какой-то еды и кёльнской воды ударила в нос дознавателю, и от этого у него к горлу подкатил комок.
Ерёмин дышал глубоко и часто, пытаясь унять сердцебиение и избавиться от противной смеси ароматов в носу. Он многократно проклял тот день, когда согласился из обычного писаря пойти в дознаватели, выполняя поручение своих товарищей по революционным идеям. Ладно бы единомышленники, но какое отношение к их прогрессивным идеям имеют эти итальянцы, с которыми приказал работать комитет?
— Кто этот человек, которого завтра привезут на допрос? — как ни в чём не бывало спросил Джованни, откинувшись на спинку своего дивана.
— Профессор из Одессы! — Ерёмина раздражало, что он вынужден повторять ещё раз то, что вчера рассказал Бриджид. — Его взяли за организацию подписки в пользу народовольцев. К нам этапируют для дознания по приказу генерала Дрентельна. Это всё, что мне известно. По телеграфу уголовное дело не передают.
Импресарио некоторое время пребывал в раздумье, о чём свидетельствовал его сосредоточенный взгляд, направленный в сторону колыхающейся занавески. Затем итальянец будто принял какое-то решение, хлопнул руками по коленям, сменил выражение лица с каменного на благожелательное и обратился к Ерёмину:
— Давайте рассуждать хладнокровно…
Георгий Саввич такой возможности не имел. В висках били маленькие молоточки, пальцы продолжали предательски дрожать, несмотря на то, что он до боли в суставах их сжал, во рту появилась неприятная сухость.
— Если бы профессор в Одессе дал показания о том, кому он передавал собранные деньги, Бриджид сегодня не готовилась бы к выходу на сцену, а грела бы горло чаем в камере. Я прав? — спросил Джованни.
Ерёмин шумно выдохнул, успокаивая пульс, собрался с мыслями и ответил:
— В лучшем случае — кипятком. Подследственных в первые дни содержания под стражей не балуют. Психологический момент.
— Неважно. Кто бы её допрашивал?
— Лузгин или я. Дрентельн никого больше к допросам не допускает. Остальные собирают агентурную информацию, систематизируют её и подают генералу в докладе. Утром мы получаем новости, если они есть. Лузгин задаёт вопросы генералу, если нужно, но в кабинете с подследственными работаем только мы.
— Отлично. Значит, и с профессором будете работать только вы?
— Если генерал лично не посчитает нужным взглянуть на арестованного, то да, — дознаватель постепенно унял нервную дрожь в руках. — Протокол в любом случае буду вести я. Лузгина утром в отделении не будет.
Джованни, потирая короткими пальцами подбородок, пробормотал что-то на итальянском, после чего продолжил:
— Арестованных на ночь куда увозят?
— Никуда не увозят, — Ерёмин уже заподозрил неладное, но ещё не понял, куда клонит импресарио. — В подвале есть несколько камер. Небольшая внутренняя тюрьма. Каждый раз после допроса тюремную карету вызывать никто не станет.
— Bene…[36]Припоминаю: вы, Джорджио, в своё время дальновидно спасли от заключения пасынка одного из ваших ротмистров… Как его фамилия? Хотя какая мне разница…
— Ивантеев. Старший караула, — Георгий Саввич говорил всё тише, он боялся оказаться правым в своих догадках.
— Всё сложилось, Джорджио, — с улыбкой на лице констатировал итальянец. — На допросе тяните время, вго́ните этого учёного в ступор, пусть запрётся. Пусть обидится. Вмажьте ему пару раз по лицу. Главное — чтобы он ничего нового не рассказал. А ночью он попрощается с этим миром и замолкнет навеки.
Ерёмин пару раз схватил ртом воздух, словно рыба, оказавшаяся на берегу:
— Но это невозможно! Это Третье отделение… Уж не думаете ли вы… Я — нет! Слушайте, Джованни, что сложилось? Что у вас сложилось? Вы хотите моими руками… Да взорвите по пути тюремную карету, наконец! Почему я?
Всё время, пока Еремин подбирал слова, заикаясь от напряжения, Джованни лишь утвердительно кивал, и с каждым его кивком Георгию Саввичу становилось всё труднее формулировать свои мысли.
«Этому сейчас самовар нельзя доверить, не то что такое ответственное дело…» — подумал итальянец, скривив лицо в презрительной улыбке.
— Вам нужно больше отдыхать, Джорджио. Нужен полноценный сон. Тогда к вам вернётся уверенность в себе, чистота мысли и решительность. Профессор должен покончить жизнь самоубийством. О каких взрывах вы говорите? Вам приходилось убивать?
Ерёмина всего трясло мелкой дрожью. Он и стрелять-то толком не умел, а о том, чтобы задушить человека голыми руками… Георгий Саввич взглянул на свои худые кисти рук, узловатые длинные пальцы и неожиданно громко крикнул:
— Нет!
— Я так и думал… — железным голосом сказал Джованни. — Насколько я понимаю, этот профессор иудейской веры?
Ответа не последовало. Ерёмин рассеянным взглядом продолжал разглядывать свои дрожащие руки.
— Вы слышите меня, Джорджио?
Дознаватель утвердительно кивнул, но выглядело это совершенно неубедительно.
— Завтра утром прикажете ротмистру Ивантееву заступить на ночную вахту и проведёте меня в камеру к профессору. Ему придётся повидаться с раввином. Я всё сделаю сам.
Глава XII. Букинист
— Зингерштрассе, девятнадцать, — громко скомандовал Лузгин, запрыгнув в экипаж почти на ходу, и Подгорский, сидевший на козлах большого зелёного фиакра в облачении кучера, лишь молча кивнул. Так поступил бы каждый из венских извозчиков, не славившихся своей разговорчивостью.
— Как спалось на новом месте? Обвыклись? — Лузгин с безразличным видом осматривал фасады с узкими, словно бойницы, окнами в ожидании ответа Завадского, вальяжно расположившегося справа на диване, обитом качественной кожей. Любой сторонний наблюдатель сделал бы для себя вывод, что два состоятельных господина решили нанять экипаж для прогулки по внутреннему городу[37].
— Высота потолков в сочетании с непропорционально малой шириной апартаментов доводит меня до исступления. Такое ощущение, что посол мне выделил для жизни колодец. Как так можно строить? То ли дело у нас: если спальня — то хоромы, если обеденный зал — так человек на сто. Вот это я понимаю — широта души. А здесь? — Александр Александрович Завадский пребывал в раздражении и не намерен был этого скрывать. — Имел неосторожность для свежести воздуха оставить открытым то, что здесь называют окном. Комары у них, скажу я вам, породистые…