— Чёрт возьми, дружище, как мы давно не виделись! — почти прокричал Чезаре, как только открылась дверь номера на втором этаже отеля «Европа», в котором проживал Лузгин.
Лицо адъютанта выражало смесь удивления и усталости. Он вернулся домой далеко за полночь, почти под утро, когда восточная часть небосвода уже превратилась из чёрной в серо-голубую.
Спроси итальянец, как зовут причину помятости лица невыспавшегося Леонида Павловича, то услышал бы не какое-нибудь редкое женское имя, придуманное бандершей специально для соблазнения состоятельных клиентов, что-то вроде Стеллы или Изольды. Имя, заставившее капитана первого ранга бесчувственно спать до обеда, не содержало в себе нужное количество гласных, звучало резко и пронзительно, будто зимний крик голодной вороны. Крайнль.
Прошлая ночь далась адъютанту тяжело, и трудность состояла не в том, что ему пришлось не спать. Натренированный организм Лузгина безболезненно переносил бессонницу двое суток. Только на тридцатый час голова шла кругом, будто после нескольких бутылок шампанского, но капитан умел держаться и третьи сутки. Этот факт в проверке не нуждался. Практика. Достав Лузгина в фотоателье госпожи Адель, инспектор Крайнль в участке измотал адъютанта своим необыкновенно напористым рвением и той самой бюрократической дотошностью, которую Лузгин терпеть не мог со времён службы в Третьем отделении.
— Моя ранимая душа истосковалась за парой глотков красного! — Чезаре продемонстрировал хитрый манёвр циркового фокусника, и в его руках появилась пара бутылок хорошего итальянского вина, имевшего цвет дорогого рубина. — Не откажете в компании?
Адъютант неловким движением снял с волос чёрную сеточку для сна, положил её в карман шёлкового халата и виновато улыбнулся:
— Я бы предпочёл начать день с кофе, да и привести себя в порядок не мешало бы…
— Начать день! Ха! Пятый час после полудня подходит к концу! Портье сказал, что вас лучше не беспокоить, мой новый друг, но я взял всю ответственность на себя и прорвался с боем и десятком крейцеров[44], — воскликнул Чезаре, устанавливая две пузатые литровые бутылки на край полированного круглого стола, что занимал центр гостиной в номере Лузгина. — Я даю вам двадцать минут! За это время я спущусь вниз и распоряжусь о кофе и десертах.
Спустя полчаса немного помпезный интерьер гостиничного номера пополнился парой бокалов на высокой ножке, большим блюдом мягких круассанов, каждый из которых был заботливо уложен на белоснежную салфетку с мудрёными завитками, и фарфоровым кофейником с высоким носиком. Ещё через пару минут, согнувшись в полупоклоне, появился официант в белоснежном накрахмаленном переднике. Виртуозно сохраняя равновесие, он держал на вытянутых пальцах левой руки поднос со вторыми блюдами.
— Я посчитал, что у нас сейчас разыграется аппетит, а что может быть лучше венского шницеля с картофельным салатом? — Чезаре говорил громко, так, чтобы хозяин номера слышал его, даже находясь в ванной комнате.
Официант откупорил одну из бутылок, наполнил бокалы на треть, разложил приборы, салфетки, добавил к этому натюрморту несколько розеток с желеобразной массой, похожей на варенье, учтиво поклонился и, получив от итальянца чаевые, молча ретировался.
— А, кстати! — Чезаре налил себе из кофейника в маленькую чашечку ароматный напиток, подвинул ближе пепельницу, достал из внутреннего кармана жёлтую пачку сигарет английской фабрики Виллиса «Gold Flake». — Знаете ли вы, Лео, что проклятые австрияки украли рецепт этого шедеврального блюда у нас, у итальянцев?
Адъютант появился в гостиной, кардинально преобразившись. Клетчатый костюм с жилеткой, свежая рубашка, тщательно выбритое лицо и запах дорогой кёльнской воды. Взгляд Лузгина выражал предвкушение отличного обеда и многообещающей беседы в приятном обществе.
— Представления не имел! — ответил Лузгин, присаживаясь напротив своего гостя и заправляя под воротник салфетку. Поужинать вчера так и не пришлось, а организм настойчиво требовал своё. Тем более, что по гостиной разнёсся аромат жареной в панировке телятины.
— Cotoletta alla milanese. Отбивная по-милански, — деловито заметил итальянец, будто это блюдо значилось в его меню ежедневно.
— Ваше здоровье! — Адъютант поднял бокал с вином, поймав себя на мысли, что ни разу в жизни не начинал день с вина и теперь может считать себя профессиональным пропойцей.
— Чин-чин! — у нас так говорят.
Чезаре отпил несколько больших глотков, почти опустошив бокал, после чего принялся разделывать ножом кусок мяса.
— У итальянцев принято считать, что они праотцы всего на свете, от виноделия до отбивной, — ухмыльнулся Леонид Павлович. — Венский шницель отличается разделкой. Видите — он в форме бабочки, а в Милане телятину просто отбивают деревянным молотком. Бесформенная котлета. Хотя вкус похож, да…
Итальянец, допив бокал до конца, откинулся на высокую спинку стула с видом оскорблённого патриция.
— Ах вот как… Ну хорошо… Наливайте, капитан второго ранга!
Весь следующий час собеседники, подогретые довольно крепким вином, отчаянно спорили, бомбили друг друга аргументами, обменивались уколами и упражнялись в остроумии.
— Ну хорошо… А Ватикан? Разве тот факт, что папский престол уже столько веков стоит в Италии, в Риме, разве это не признание первенства нашей цивилизации? — Чезаре привёл решающий аргумент.
— В чём? Разве не римляне распяли Христа?
Итальянец экспрессивно взмахнул руками, будто пытался создать в воздухе невидимую волну, вскочил с места и, качая головой, негромко парировал:
— Это убийственный аргумент, но какие усилия были затем приложены для сохранения веры, для её распространения по миру!
— И здесь не очень… — Адъютант с удовольствием отпил кофе. — Усилия эти невозможно отнести только к римлянам или их наследникам. Посмотрите сами. Доминиканцы, к примеру… Орден проповедников. Святой Доминик был испанцем, если мне не изменяет память? А Игнатий Лойола, отец всех иезуитов? Он разве вашего племени? Нет, он тоже испанец.
Чезаре разочарованно выдохнул:
— Мне нечего ответить. Мы начали со шницеля, продолжили мастерами живописи, вспомнили Леонардо да Винчи, но с вами спорить тяжело, Лео. Хотя я получил громадное удовольствие от нашей дискуссии. Мне здесь достойные собеседники попадаются крайне редко.
— А я предлагаю отставить в сторону всякие условности и наконец-то поговорить начистоту. Вы ведь пришли с конкретной целью, а не просто напиться или поспорить о вечном, не так ли, Чезаре? Вы уже навели обо мне справки? — Пронизывающий взгляд Лузгина Чезаре выдержал достойно. Глаз не отвёл.
Памфили разлил в бокалы вино, подал один из них своему собеседнику и с совершенно серьёзным лицом ответил:
— Несомненно. Это первое, что я сделал.
— Что скажете?
— Ваш послужной список впечатляет. Безупречная служба на борту броненосца «Не тронь меня», затем — командовали артиллерийской батареей в Константиновском форте, где были замечены Великим князем Константином Николаевичем, именем которого этот форт назван. Служба у его высочества подробностями не изобилует. Скорее всего, по причине её секретности, но ваша поездка в Лондон оставила на берегах Туманного Альбиона неизгладимое впечатление. Потом Третье отделение. Собственно, на этом всё.
Закончив излагать известные ему факты, итальянец закурил в ожидании ответа. На самом деле он последние четверть часа ломал голову над тем, как закончить этот бессмысленный спор и перейти к делу. Интуиция Чезаре никогда не подводила, и для осуществления своего замысла он решил пойти прямым путём, в лоб. Пришлось, правда, изучить некоторые подробности карьеры адъютанта. Благо было где навести справки, но Лузгин своим вопросом его опередил.
В это время портье в холле гостиницы тщетно пытался объясниться с назойливым господином, который пробовал при помощи своего скудного словарного запаса на скверном немецком пояснить, куда ему нужно попасть.
— Нойн, ферштейн? Девять. Номер девять. Жилец на месте? — Александр Александрович Завадский многократно проклял своё юношеское легкомыслие, когда он так поверхностно отнёсся к изучению немецкого.
— Нихт ферштейн, донт андестенд, не понимайт, — отвечал рассерженный портье.
— А, черт с тобой! Сам проверю! — Завадский резко развернулся и направился в сторону широкой мраморной лестницы с красной дорожкой по центру.
— У него гость!.. — громко сказал служащий гостиницы вслед напористому посетителю, но тут же махнул рукой. Этому объяснять бесполезно, всё равно ничего не поймёт.
Александр Александрович не имел привычки отступать перед препятствиями. Два пролёта лестницы он преодолел, перепрыгивая через две ступени на третью. Причиной тому были важные новости, которые требовалось немедля довести до ведома адъютанта.
Пока Лузгин на пару дней пропал из его поля зрения, Александр Александрович с Подгорским устроили мозговой штурм. Они исписали версиями не один лист бумаги, исчеркали их стрелками, восклицательными знаками и приняли решение действовать в меру своих возможностей, но так, чтобы внимания лишнего к себе не привлекать и делу не навредить. В конце концов, время идёт, и чем больше они его теряют, тем меньше шансы установить истину.
Подгорский предложил распределить их скудные силы рационально. Сам он проведёт несколько дней в своём экипаже под видом скучающего кучера, ожидающего хозяина. На всякий случай будет менять диспозицию несколько раз в день, но так, чтобы видеть вход в лавку букиниста. Завадскому была отведена роль скучающего посетителя кофейни по диагонали от родительского дома Анны. Праздное времяпрепровождение за чашечкой кофе и чтением газет у венцев подозрения не вызывало, но Александру Александровичу всё же предстояло периодически выходить и прогуливаться окрестностями, благо погода тому благоволила. Как стемнеет и опустеют улицы, Завадскому следовало своим ходом добираться до посольства.