— Милый, наконец-то… — От стайки женщин в светлых платьях отделилась миниатюрная фигура императрицы.
В свои тридцать пять лет Мария Фёдоровна хрупкостью телосложения по-прежнему уверенно давала фору многим юным барышням при дворе, что для них являлось предметом тайной зависти. Шутка ли — государь своими руками мог почти сомкнуть пальцы на ее осиной талии. И это притом, что императрица родила в шестой раз.
— Минни[46], дорогая, уж прости меня. Пришлось в Аничковом заночевать, совсем застрял с этими послами, докладами и отчётами. Как вы тут без меня? — Александр поцеловал свою обожаемую императрицу, для чего ему пришлось сильно нагнуться, а самой Минни — приподняться на цыпочки.
Все присутствовавшие при этой трогательной сцене как бы невзначай разошлись в стороны, предварительно замерев в почтительном поклоне. У каждого нашлось срочное дело. Фрейлины сразу вспомнили о каких-то своих недосказанных новостях, казаки, прищурив взгляд, внимательно осматривали окрестные кусты, будто и не догадывались, что за ними их сослуживцы образовывали вторую линию пикетов, а лакеи застыли в каменных позах, разглядывая медленно плывущие над Гатчиной кучевые облака.
Только генерал Черевин опять взялся за ручку коляски и подвёл её поближе к государю.
— Саша, если бы не Пётр Александрович, то мы бы, конечно, имели поболее свободы в своём же доме. Он же просто деспот, этот наш генерал! — Мария Фёдоровна звонко рассмеялась, приложив свою маленькую ручку к плечу жизнерадостного усача.
— Зато душа моя спокойна, когда Пётр Александрович рядом с вами, — сказал царь, округляя букву «о» до той степени, как это делают священнослужители при чтении молитвы.
Эта особенность речи императора вкупе с простецкой одеждой, ношенной, как правило, много лет, совершенно лишала Александра Александровича августейшего лоска, присущего европейским монархам. А на фоне его грациозной, общительной, обаятельной жены внешний контраст между супругами достигал размера пропасти.
Комплимент в свой адрес генерал воспринял сдержанно, лишь благодарно кивнув в ответ. Легкомысленное отношение к собственной безопасности, к безопасности семьи не так давно уже привело к трагедии в доме Романовых, и Александр Александрович извлёк из этой ошибки уроки. Нет, он не заперся в Гатчине и не окружил себя каменными стенами, как в Кремле. Он поручил дело Черевину, который проявил все свои сильные стороны в организации охраны. Случайных людей с государем теперь оказаться не могло. В первое время даже Победоносцеву приходилось испрашивать время для аудиенции и чётко следовать инструкциям генерала.
За это рвение и преданность император приблизил к себе Петра Александровича, насколько это было возможно, а недоброжелатели дали генералу презрительную кличку «денщик».
— Представляешь, Саша, Пётр Александрович таки сыскал нужную кормилицу для Оленьки! — восторг Марии Фёдоровны каким-то волшебным образом передался новорождённой девочке, которой и месяца не исполнилось. Из коляски, завешенной воздушным тюлем, раздался едва уловимый писк, похожий на звук, издаваемый потерявшимся котёнком.
Минни откинула занавеску и осторожно, но уверенно, как подобает опытной матери, взяла дочь на руки. Ощутив на своих пухленьких щёчках тепло солнечных лучей, только что проснувшаяся девочка недовольно поморщилась, сделала открытым ртом глубокий вдох и со всей искренностью и возможной силой детского организма чихнула, брызнув отцу прямо на бороду.
— Ай, яй! Разве можно так с его величеством! — Минни умилённо укорила несмышлёную дочь, а самый счастливый из всех петербургских отцов только поправил усы и поцеловал дочь в маленький красный носик.
— Как и велели, ваше величество, кормилица как две капли воды похожа на её величество. Стройна, правда не настолько, но лицом — вылитая копия! Так что… — Довольный собой Черевин сиял, словно новая монета. — Великая княжна Ольга Александровна подмены-то и не заметит!
— Как же, как же! Нас не провёдешь! Мы по родному запаху маму отличим, да, Оленька?
Громадный бородач протянул руки к дочери, и та охотно подалась вперёд, расплывшись в беззубой улыбке.
— Осторожно, Саша! — Минни выглядела озабоченной. После смерти второго по счёту сына, цесаревича Алексея, который не дожил до годика, Мария Фёдоровна корила себя постоянно. Что недоглядела, не выходила, что доверилась лекарям полностью. С тех пор, когда она лично не контролировала своё дитя, у неё периодически появлялись в голосе вот такие тревожные нотки, как сейчас.
Александр Александрович осторожно поддержал качающуюся голову младенца ладонью, но получилось так, что маленький писклявый свёрток поместился на руке почти полностью.
— Своё сокровище не отдам никому! — Расцеловал каждую щечку, глазки и лобик. — А что, Пётр Александрович, кормилица достойная?
Черевин, как обычно после обращения государя к нему, приподнял подбородок и выпрямился, будто докладывал диспозицию на заседании Генерального штаба.
— Лично ездил в Фёдоровскую высматривать, ваше величество. Дом чистый, семья приличная. Карл Андреевич[47] одобрил.
— Ну, слава Богу. Быть тому. Как успехи наших гимназистов? — Царь свой вопрос адресовал супруге, и генерал предусмотрительно откланялся под предлогом проверить посты по периметру.
Мария Фёдоровна уложила Великую княжну в коляску и взяла мужа под руку, после чего августейшая чета неспешно отправилась в прогулку к пруду. До семейного обеда оставалось несколько часов, приёмов никаких не намечалось, и хозяин дома, отсутствовавший два дня, принял это предложение Минни с большим удовольствием. Последнее время он ловил себя на мысли, что даже в своём привычном графике уделял жене и детям недостаточно внимания.
— Ники[48] и Джоржи[49] у себя. Занимаются. Делают это прилежно, постоянно имеют в уме, что Данило́вич[50] когда-нибудь попадёт к тебе на доклад. Сейчас у них французский язык. — Мария Фёдоровна наклонила голову в сторону большого плеча с погонами, позволив себе проявление нежности, что было ей несвойственно на людях.
— Представь себе, Минни… Всего через полтора года Ники примет присягу, вступит в звание подпоручика и будет обучаться по программе Главного штаба. А всего какой-то год назад он стоял у кровати умирающего деда, и его детские глаза были полны искренних слёз…
— Батюшка твой покойный недаром говорил, что это тяжкая ноша. Он испытал это на себе. Миллионы людей мечтают о такой судьбе, но разве они знают, что такое трон? Я устала, Саша…
Терские казаки издалека наблюдали за передвижением царской четы, перемещаясь параллельно, как велел начальник охраны. С их стороны эта картина казалась полной идиллией.
— Я смотрю на Ники и вижу, что у него не твой характер… И не дедов… Где эти все детские шалости, драки, где побитая посуда и виноватые глаза камер-фурьера Бердичкина? Ты для детей — непререкаемый авторитет, но как они научатся противостоять своим врагам? Откуда в Ники появится эта романовская жилка? Кто его научит? Я предполагаю, что в Европе только моя родная Дания смотрит нам в глаза честно.
— Минни, милая моя… Николаша только встал на этот путь. Столько ему нужно познать, столько изучить, я обещаю, всё будет хорошо. Его ждёт Преображенский полк. Там слабину дать невозможно. Тем более ему, наследнику.
— Этого и боюсь. Он всё делает из уважения к тебе, из обязательства к своему положению. Прилежно, честно делает, но это не взрыв характера, это не железная воля, а именно — обязательство. — Мария Фёдоровна выглядела расстроенной и напряжённой. — Надеюсь, что военная служба даст Ники то, чего ему так не хватает — силу духа и царскую жёсткость. Пока что он только наследник. Давай оставим этот тяжёлый разговор. Прости меня, моя любовь. Где ты был вчера? Черевин рассказывал что-то о Красном Селе и страшно сожалел, что не сопровождал тебя лично.
— Петру Александровичу не стоит беспокоиться. Он ничего не пропустил.
— А что там интересного произошло? — спросила Минни, проявив, как обычно, искреннее любопытство к государственным делам супруга.
Каждое лето, со времён царствования Екатерины Великой, в Красном Селе происходили гигантские военные манёвры. Деревень с таким названием в России было великое множество, но только одной посчастливилось превратиться в летний штаб русских войск.
Первым полководцем на этих полях стал Суворов с его Суздальским полком. С тех пор на берегах реки Дудергофки, южнее Петербурга, по весне собирался весь цвет военного общества. До самого августа полки состязались в воинском искусстве, красовались перед лучшими невестами столицы, отчаянно боролись за Императорский приз на скачках. Царственные особы благоволили освятить манёвры своим присутствием по поводу открытия, Императорских скачек, торжественного закрытия и при случае визита кого-то из высокопоставленных иностранных гостей, равных по статусу. По иным, неофициальным поводам, их величества, бывало, прибывали нежданно, но исключительно с целью поднятия боевого духа или внезапной проверки.
— Душа моя, был момент, что я даже усомнился в своём решении не ехать…
— Всякое первое решение — правильное, Саша. Ты против себя не идёшь. Другое дело, что принимать эти решения следует не по наитию. Сколько же мы ошибок делаем, слушая сердце… — констатировала Мария Фёдоровна.
— Всему учиться нужно, всему… Всю жизнь учиться… — Александр Третий неестественно глубоко вздохнул, вспомнив свои распри с покойным отцом, с которым у него в корне расходились представления о том, как успокоить страну. Сколько копий было поломано, сколько раз ему приходилось уезжать из Зимнего непонятым и неуслышанным. Если бы не Победоносцев — неизвестно, устоял бы наследник в своём неприятии всего либерального или поддался бы очарованию и красноречию своего дядюшки Константина.