— Всё так запутано, — сказал он. — Но ведь и всегда так бывает, разве нет?
— В определённом возрасте — да. Чёртов багаж прошлого. — И она довольно громко вздохнула. — Мне хочется увидеть тебя сегодня, Томми. Приедешь? — И добавила довольно многозначительно: — У тебя будет время?
Ему хотелось сказать, что дело совсем не во времени. Дело было в том, что он чувствовал и кем хотел быть. Но это тоже выглядело слишком запутанным. Поэтому он ответил:
— Пока точно не знаю.
— Из-за этого дела Хильера? Надеюсь, ты заметил, я не стала настаивать на том, чтобы узнать, что там у вас происходит. И не стану. Могу обещать. Даже потом не буду искать ответа. В смысле, после того. Ты понимаешь, что это значит, потому что я знаю, какой ты после того. Знаешь, мне иногда кажется, что в такие моменты ты ничего не способен скрыть.
— И почему же ты не допытываешься?
— Ну, это было бы не слишком честно, так? Кроме того мне нравится думать, что я женщина не того сорта. Я не строю интриг. Ну, по крайней мере, не часто.
— А сейчас ты интригуешь?
— Только чуть-чуть, чтобы заманить тебя, но это даже интригой не назовёшь — я ведь уже призналась во всём.
Линли улыбнулся при этих её словах. Он почувствовал, что уже смягчается, и ощутил, что продолжает испытывать желание, несмотря на то что их отношения всё это время были безотрадными; да и в любом случае они плохо подходили друг другу, и так будет всегда. Но он всё равно желал эту женщину.
— Может быть, я доберусь к тебе, только очень поздно, — сказал он.
— Да какая разница? Но ты приедешь, Томми?
— Приеду, — пообещал он.
Лондон, Челси
Но сначала ему в любом случае нужно было кое-что уладить. И хотя вопрос можно было решить по телефону, Линли решил, что личная встреча позволит ему понять, удобно ли нужным ему людям отвечать на его вопросы. Потому что сами они ни за что этого не скажут.
Ему очень мешало то, что всё это не было официальным полицейским расследованием. И ему приходилось изобретать особые подходы, чтобы удовлетворить требования секретности. Он мог бы настоять, чтобы Хильер разрешил ему взять в помощники кого-то из офицеров, но те детективы, с которыми имело смысл работать, вряд ли могли стать тайными агентами, шныряющими в Камбрии. Детектив Уинстон Нката, шести футов четырёх дюймов роста, с кожей цвета очень крепкого чая, едва ли сумел бы раствориться в осенних пейзажах Озёрного края. Что же касается сержанта Барбары Хейверс, детектива, которая при других обстоятельствах стояла бы для Линли на первом месте, несмотря на огромное количество дурных привычек, — то сама мысль о том, что Барбара, непрерывно куря, будет с воинственным видом носиться по Камбрии, делая вид, что она, может быть, просто прогуливается вдоль живых изгородей… Смешно было и говорить об этом. Барбара была прекрасным полицейским, но осторожность и благоразумие не являлись её сильными сторонами. Будь жива Хелен, она бы идеально подошла для такой работы… И ей бы это очень понравилось. «Томми, дорогой, мы там будем инкогнито! Боже, какая прелесть! Да я всю жизнь мечтала сыграть такую роль!» Но Хелен не было в живых, её не было в живых… При этой мысли Линли резко прибавил скорость.
Он ехал в Челси, выбрав маршрут, который привёл его на Кинг-роуд. Это была самая прямая дорога к Чейни-роу, но не самая быстрая, потому что узкая улочка тянулась через район сверхмодных бутиков, обувных магазинчиков, антикварных лавок, пабов и ресторанов. По тротуарам, как обычно, бродили целые толпы народа, и когда Линли смотрел на прохожих — и видел их молодость, — его переполняла меланхолия и в нём рождалось нечто вроде сожалений. Но он не смог бы сказать, о чём сожалеет. Да ему не очень-то и хотелось в этом разбираться.
Он припарковал машину на Лоуренс-стрит, неподалёку от Лордшип-плейс, Ему нужно было теперь вернуться немного назад, но, вместо того чтобы пойти по Чейни-роу, он прошёл через садовые ворота с задней стороны высокого кирпичного здания, стоявшего на углу.
Сад играл осенними красками, готовясь к зиме. Лужайка была усыпана листьями, которые давно пора было убрать, а зелёные бордюры давно уже отцвели, и увядающие стебли растений склонялись к земле, как будто пригибаемые невидимой рукой. Плетёная мебель была укрыта холстом. Между кирпичами дорожки вырос мох. Линли прошёл к дому. С его задней стороны ступеньки вели ко входу в кухню, расположенную в подвальном этаже. В окнах уже горел свет. Линли видел сквозь запотевшие стёкла чью-то движущуюся тень.
Он дважды резко стукнул в дверь, и изнутри тут же раздался громкий лай. Линли открыл дверь и сказал:
— Джозеф, это я! Решил зайти с чёрного хода.
— Томми? — ответил женский голос, а не тот, который он ожидал услышать; это была дочь нужного ему человека. — Решил поиграть в викторианского доставщика?
Она появилась из угла кухни, сопровождаемая собакой, длинношёрстной таксой, носившей совсем неподходящее ей имя Пич, Персик. Пич лаяла, прыгала и всячески выражала свою радость, приветствуя Линли. Она вела себя просто безобразно, будучи живым доказательством того, что часто повторяла Дебора Сент-Джеймс: что ей требуется собака, похожая на неё саму, то есть абсолютно неспособная к дрессировке.
— Привет, — сказала Дебора. — Какой приятный сюрприз! — Она отпихнула собаку и, обняв Линли, поцеловала его в щёку. — Останешься на ужин, — распорядилась она. — Причин к тому много, но главная — я его уже готовлю.
— Бог мой… А где твой отец?
— В Саутгемптоне. Годовщина. Он не захотел брать меня с собой в этом году. Наверное, потому, что это двадцатый год.
— А…
Линли знал, что Дебора больше ничего не скажет, и не потому, что ей до сих пор больно было говорить о смерти матери — в конце концов, Деборе было всего семь лет, когда это случилось, — но из-за самого Линли, из-за того, о чём мог ему напомнить такой разговор.
— Но он в любом случае вернётся завтра, — сказала Дебора. — А пока мои кулинарные страсти достаются бедняге Саймону. Он тебе нужен, кстати? Он только что поднялся наверх.
— Мне нужны вы оба. А что ты готовишь?
— Пастушеский пирог. Картофельное пюре из пакета. Знаешь, картошка есть картошка, правда? Зачем её чистить? И ещё готовлю брокколи. Средиземноморский стиль. Всё плавает в оливковом масле и тёртом чесноке. И ещё листовой салат, тоже плавает в оливковом масле с чесноком. Останешься? Ты просто должен. Даже если всё ужасно, ты можешь соврать и сказать, что вкуснее только амброзия, да и то вряд ли. Я пойму, что ты врёшь, конечно. Я всегда вижу, если ты врёшь. Но это неважно, потому что, если ты скажешь, что всё прекрасно. Саймону придётся сказать то же самое. Ах да, ещё и пудинг имеется.
— Это, пожалуй, решающий фактор.
— Ну вот видишь? Я знаю, что ты врёшь, но готова подыграть. Потому что на самом деле это французский домашний пирог, фруктовый.
— Слепленный из высохших печений или чего-то в этом роде?
Дебора засмеялась.
— Очень остроумно, лорд Ашертон. Так ты остаёшься или нет? Кстати, в пироге яблоки и груши.
— Да разве я могу отказаться? — Линли посмотрел на лестницу, ведшую наверх. — А он?..
— Он в кабинете. Поднимись туда. Я к вам подойду, как только выясню, что там у меня происходит на плите и в духовке.
Линли поднялся по лестнице, наверху он прошёл по коридору к кабинету. Он слышал голос Саймона Сент-Джеймса, доносившийся из кабинета в передней части здания. Кабинет был устроен в бывшей гостиной, и теперь вдоль трёх его стен от пола до потолка высились книжные стеллажи, а четвёртая была отдана под фотографии Деборы. Когда Томас вошёл в комнату, его друг сидел за письменным столом, и по тому, как тот, говоря по телефону, наклонял голову и дёргал себя за волосы, Линли понял: у друга возникли какие-то проблемы.
Сент-Джеймс говорил:
— Я именно так и думал, Дэвид. Я и сейчас так думаю. В том, что касается меня, это тот ответ, которого я ищу… Да, да. Я это полностью осознаю… Я поговорю с ней ещё раз… Сколько времени, если точно?.. Когда бы она хотела нас видеть?.. Да, понимаю. — Он вскинул голову, увидел Линли, кивнул в знак приветствия и сказал: — Ну ладно. Наилучшие пожелания матушке и твоей семье.
И повесил трубку. Из его последних слов Линли понял, что Сент-Джеймс разговаривал со своим старшим братом Дэвидом.
Сент-Джеймс неловко поднялся, опираясь на край стола, чтобы облегчить себе задачу, поскольку его нога уже много лет не действовала должным образом, и, поздоровавшись с Томасом, направился к столику на колёсиках, стоявшему у окна и загруженному напитками.
— Виски — это то, что надо, — сообщил он Линли. — Побольше, чем обычно, и безо льда. А тебе что?
— То же самое. Что, какие-то неприятности?
— Мой брат Дэвид нашёл в Саутгемптоне некую девушку, которая хочет отдать на усыновление своего ребёнка, и можно заключить частное соглашение через адвоката.
— Но это прекрасная новость, Саймон! — сказал Линли. — Ты должен быть в восторге, ведь вы так долго этого ждали.
— При других обстоятельствах — да. Это нечто вроде неожиданного дара. — Он откупорил бутылку «Лагавулина» и налил в стаканы виски на добрых три пальца в каждый. Линли молча вскинул брови, когда Сент-Джеймс подал ему стакан. — Мы это заслужили. По крайней мере, я заслужил, но думаю, что и ты тоже.
Он указал на кожаные кресла перед камином. Кресла были потёртыми и скрипучими, и в них было удобно сидеть развалясь и не спеша напиваться.
— Так что там с обстоятельствами? — спросил Линли.
Сент-Джеймс бросил взгляд в сторону двери, явно намекая на то, что весь разговор должен остаться между ними.
— Мать хочет открытого усыновления. И чтобы не только она сама участвовала в жизни ребёнка, но и его отец — тоже. Ей самой — шестнадцать. Отцу — пятнадцать.
— О!.. Понимаю.
— Дебора, само собой, не хотела бы делиться своим ребёнком.
— Её нельзя не понять, не правда ли?
Сент-Джеймс кивнул и продолжил: