Он не мог, спустившись, объявить при виде их «Вот и наступил наш день рождения – мой и весны», а супруга – тогда это еще была Вера – не могла без этой ключевой фразы поцеловать его и поздравить. Она настолько привыкла к сигнальной фразе, что, не услышав ее, растерялась и забыла свою роль – напрочь забыла поздравить его с днем рождения, в результате чего весь день прошел под знаком обиды и эмоциональной холодности, под стать стоявшей на дворе погоде. Уимисс был очень расстроен. Он надеялся, что больше никогда у него не будет такого ужасного дня рождения. И он, и Вера запомнили этот день рождения навсегда.
Дни рождения были настолько важны для Уимисса, что после того как мисс Энтуисл испортила ему Рождество, он, совершенно естественно, не намеревался позволить ей испортить и это событие. Нет уж, такого он ей не позволит. Ей не удастся дважды поймать его врасплох, если б такое у нее получилось, и он дважды оказался бы беспомощен, это означало бы, что вся сила перешла на ее сторону. Решение было проще некуда: жениться на Люси до дня рождения. А с какой стати они должны ждать? Кто это решил, что вдовцу следует скорбеть не меньше года? Ни один разумный человек не станет обращать внимания на чьи-то мнения. И главное – чьи? Этих никчемных потрепанных персонажей, которых он дважды по четвергам встречал в доме тетушки? Все, что они там лепетали, было настолько несолидно и путано и даже опасно, что, если б завтра они все скопом решили бы куда-нибудь эмигрировать, в Англии стало бы намного лучше. После встречи с ними он заявил Люси, которая с некоторым удивлением выслушала эту новую для нее характеристику друзей отца, что из-за таких, как они, в обществе и царит полнейший разброд и что они без конца грызутся между собой и тем самым разрушают основу и опору Англии, которые составляют истинные неиспорченные патриоты. Поэтому их мнение вообще ничего не значит, что же касается его собственных друзей, которые так дурно повели себя с ним после смерти Веры, то на их критику ему вообще наплевать, более того, он едва может дождаться момента, когда поставит их в тупик, предъявив им самую прекрасную из малышек, такую юную, такую ему преданную – Люси, его супругу.
Соответственно, он проделал все необходимые приготовления, чтобы жениться в марте, отправиться на медовый месяц в Париж и вернуться в «Ивы» аккурат ко дню рождения. Какой же это будет праздник! Уимисс, думая о нем, даже закрывал глаза, чтобы ничто не нарушало прекрасных видений. Такого дня рождения у него точно никогда еще не было! Только справедливо будет назвать его первым, поскольку он означает, что его жизнь начинается заново и что все последующие годы будут для него поистине юными!
Он до такой степени привык в одиночку разрабатывать планы и сообщать о них, только когда все бывает готово, что ему было трудно поделиться ими с Люси, которая должна была сыграть в них немаловажную роль. Но ему пришлось все же признать, что она должна будет как-то подготовиться даже к тайному бракосочетанию в отделе регистрации браков. Ей надо собрать свои вещи, привести все дела в порядок. К тому же ему, возможно, придется ее уговаривать. Он достаточно хорошо знал свою малышку, чтобы понимать, что если она и согласится отказаться от церкви, белого шелка и фаты, однако неизбежно захочет рассказать об этих планах своей тетушке, а тетушка наверняка станет возражать и либо требовать, чтобы Люси все же выждала год, либо, если Люси ждать откажется, отравит ее существование сомнениями, стоит ли ей так слепо повиноваться желаниям возлюбленного. «Ну что за женщина!» – думал, набивая трубку, Уимисс. В его глазах после истории с Рождеством мисс Энтуисл обрела размах и качества истинного монстра.
Завершив все приготовления и назначив день свадьбы на первую субботу марта, Уимисс решил, что пора рассказать об этом Люси, что он и сделал, слегка все же побаиваясь, что она может как-то усложнить ситуацию.
– Неужели моя малышка захочет помешать планам своего Эверарда после всех его трудов? – спросил он, когда она, в полнейшем изумлении утратив дар речи, выслушала его план.
После чего поцелуями закрыл ей глаза и приоткрытый в удивлении рот: он давно понял, что такие легкие быстрые поцелуи заставляют Люси умолкнуть, даже если она намеревается что-то возразить, и вводят ее в состояние нежной, полусонной покорности, которое он любил в ней больше всего – в его объятиях она превращалась в ребенка, в объект страстной заботы, которая наполняла его до краев, но проявить которую у него до недавних пор не было никакой возможности. О Вере страстно заботиться было нельзя – она все время находилась где-то в соседней комнате.
И все же Люси, оправившись от первого потрясения и когда он на мгновение отвлекся от поцелуев, успела сказать «но…» и начать создавать сложности. Тетушка, тайный брак, почему тайный, почему бы им не подождать, ведь обстоятельства требуют, чтобы они подождали.
Тогда он рассказал про день рождения.
Она снова выслушала его в полном удивлении, а дослушав, разразилась смехом. Она хохотала, крепко обняв его за шею, но в глазах у нее стояли слезы.
– О, Эверард! – воскликнула она, отсмеявшись, – А ты уверен, что мы уже достаточно взрослые, чтобы пожениться?
На этот раз он добился своего. Люси не могла заставить себя снова разрушить его планы: слишком живо было воспоминание о его глубоком и затянувшемся рождественском разочаровании. Не могла она рассказать обо всем и тетушке. Ей не хватало смелости выслушивать тетушкины увещевания, а потом наблюдать, как та бессильно сдается. Тетушка, которая разрослась в глазах Уимисса до монструозных размеров, в ее глазах выглядела маленькой и хрупкой. Собственное же положение ее мало беспокоило, как не беспокоит собственное положение кость, из-за которой грызутся собаки. Как перенесет тетушка этот последний удар? Мысль об этом преследовала Люси и отравляла последние оставшиеся до свадьбы дни, которые при других обстоятельствах были бы счастливыми – так ее заразила мальчишеская радость Уимисса, выразившаяся в том, что он не мог усидеть на месте. А он и не сидел. Однажды он вскочил и принялся как-то странно топать по комнате с видом человека, который совершенно не привык так топать. Он был похож на танцующего пингвина, как его изображают на картинках. Она не понимала, что с ним такое происходит, но, когда он кончил топтаться и, слегка запыхавшись, заявил, что это был танец, символизирующий супружеское счастье, она расхохоталась и бросилась его обнимать.
– Дитя, совсем дитя! – воскликнула она, прижавшись щекой к его широкой груди.
– Еще посмотрим, кто чье дитя! – все еще отдуваясь, ответил он.
Вот и поговорили.
Что же касается бедной тети Дот…
При мысли о бедной доброй тете Дот Люси хотелось плакать. Она ведь была такая чудесная, такая терпеливая, тайный брак ужасно ее расстроит. Никогда, никогда она не поймет, почему Люси идет на это. Она совсем не понимает Эверарда и никогда его не поймет, не поймет, почему его день рождения – повод для того, чтобы нарушить приличия, такой повод покажется ей совершенно детским и потому недостойным обсуждения. Люси боялась, что бедная дорогая тетя Дот не вынесет такого разочарования. Мучимая совестью, она, по мере приближения роковой даты, старалась уделять тетушке как можно больше внимания. Когда они оставались одни, она предугадывала малейшие ее желания, бросалась поднимать оброненные тетушкой платочки, целовала и обнимала ее не только на ночь и по утрам, но в любой мало-мальски удобный момент и с величайшей нежностью, и каждый поцелуй, казалось, говорил: «Прости меня!»
«Они, что, собираются сбежать?» – в результате задумалась мисс Энтуисл.
Люси была бы в немалой степени шокирована и даже оскорблена, если б заметила в измученных глазах тетушки Дот промелькнувший при этой мысли лучик надежды, потому что жизнь мисс Энтуисл, до того как на Итон-террас возник мистер Уимисс, была спокойной и упорядоченной, а с его появлением превратилась в настоящий хаос. Все были ею недовольны, и у каждого были свои причины, не совпадающие с причинами всех остальных. К февралю она уже была морально истощена всем происходящим. Уимисс, в этом она была уверена, терпеть ее не мог; ее Джима больше не было; Люси, единственная родственница, так нежно любимая, с каждым днем отдалялась от нее и растворялась в Уимиссе, в том, чью физиономию она в минуты отчаяния называла про себя «рожей» – хотя при этом одергивала себя; ее маленький домик, всегда такой мирный, превратился во вселондонскую арену петушиных боев. Она уже привыкла после долгих дневных прогулок возвращаться с больными ногами домой, при этом, чем ближе становился дом, тем медленнее она шла – потому что дом был слишком мал, чтобы вмещать еще и Уимисса, встречи с которым она старалась сокращать до минимума, размышляя при этом, какое еще из обвинительных посланий друзей Джима ее ждет; ей надоело готовиться к автомобильным прогулкам по окрестностям и с трепетом ждать следующего приглашения на чай в этот кошмарный дом на Ланкастер-Гейт. «Неужели все помолвки идут таким утомительным и бурным образом?» – спрашивала она себя, но не приятельницу-оракула на Чешем-стрит, поскольку опасалась ответов. Как же хорошо, что она никогда не была помолвлена, как хорошо, что она отвечала отказом на все предложения, делавшиеся ей в молодости. Совсем недавно она встретила в омнибусе одного из этих несостоявшихся мужей – взглянув на него, она страшно обрадовалась тому, что в свое время ему отказала. Люди плохо сохраняются, думала мисс Энтуисл. Если б Люси отказала Уимиссу сейчас, как бы обрадовалась она этому, встреть его лет через десять в омнибусе.
Но, конечно, это все были размышления усталой старой девы, и ей еще доставало чувства юмора, чтобы посмеяться над собой. Что бы она ни чувствовала по отношению к Уимиссу, Люси его обожает, а если кто-то кого-то вот так обожает, думала мисс Энтуисл, единственный способ решить проблему раз и навсегда – вступить в брак. Нет, это звучит как-то слишком цинично. Она имел в виду другое: если кого-то так обожаешь, надо вступить в брак. Ах, если бы девочка вышла замуж за этого милого Тедди Тревора, он подходит ей по возрасту, так ее любит, высокий, и дом в Челси…