Да, для мисс Энтуисл это было очень несчастливое время, и ноги постоянно ныли. И хотя ее пугал этот брак, она не могла не думать, как приятно было бы снова иметь возможность спокойно посидеть. Как восхитительно тихонечко сидеть в своей опустевшей гостиной, а не снова и снова слоняться по Лондону. Как чудесно перестать уговаривать себя, что ей нравится Баттерси-парк, и набережные, и Вестминстерское аббатство. С приходом зимы она все больше и больше тосковала по своему уютному креслу у камелька и пожилым приятельницам, время от времени наведывавшимся к чаю. Она уже в том возрасте, когда сидеть приятно. И в том возрасте, когда приятно общество пожилых подружек. Ровесницы – те, которые в юности носили такие же платья, что и она, которые могли посмеяться над модными в те времена рукавами «под архиепископа» или над чьим-то слишком пышным турнюром, – с годами начинаешь тосковать по ровесникам.
Поэтому, когда Люси стала слишком уж внимательной и слишком уж нежной, когда она порой ловила на себе ее любящие взгляды, когда она не просто целовала ее, желая доброй ночи или доброго утра, а расцеловывала, когда она вскакивала и подавала ей ложечку или сахарницу, хотя ее никто об этом не просил, мисс Энтуисл воспрянула духом.
«Они, что же, собираются бежать?» – думала она, и почти надеялась на это.
XIII
Люси собиралась поступить, как ей велел Уимисс: держать все в секрете, потихоньку выбраться из дома, сразу после того, как чиновник свяжет их узами брака, отправиться за границу, и где-то с дороги, с безопасного расстояния, скажем, из Булони, отправить тетушке телеграмму или письмо с объяснениями, однако, когда накануне Люси целовала мисс Энтуисл на ночь, та вдруг отстранилась, внимательно посмотрела на племянницу и, держа ее за руки, сказала:
– Итак, завтра.
Люси онемела и залилась краской. Она смотрела на тетушку, по-дурацки приоткрыв рот: ей было страшно, одновременно она чувствовала себя очень глупо. Тетя Дот – это нечто невероятное. Если она узнала, то как? И что она собралась делать? А если не узнала, а просто спрашивает о чем-то, что было назначено на завтра, но о чем Люси по совершенно естественным причинам просто забыла? Может, к чаю должен прийти кто-то особенный?
Она ухватилась за эту мысль, как утопающий за соломинку.
– Что завтра? – переспросила она, трепеща от вины и страха.
Но тетушка не оставила места для сомнений:
– Ты выходишь замуж.
И тогда Люси, упав тетушке на грудь, разрыдалась и все рассказала, а ее чудесная, непредсказуемая, невероятная, обожаемая тетка, вместо того, чтобы расстроиться и заставить Люси чувствовать себя неблагодарной дрянью, проявила сочувствие и понимание. Они сидели на софе, обнявшись, обе в слезах, но это были сладкие слезы, потому что обе чувствовали невероятную любовь друг к другу. Мисс Энтуисл жалела только о том, что позволяла себе критиковать человека, которого ее дорогая детка так любит, а Люси жалела только о том, что у нее были секреты от дорогой тетушки, которую Уимисс почему-то так не любит. Милая, милая тетушка Дот! Сердце Люси разрывалось от благодарности, нежности и жалости – жалости, потому что она сама так невероятно счастлива, купается в любви и по сравнению с ее жизнью жизнь тетушки Дот кажется такой пустой, такой одинокой, и останется таковой до самого ее конца; в свою очередь, сердце мисс Энтуисл разрывалось от жалости к бедной Джимовой овечке, которая с таким бесстрашием, вся светясь от любви, отдавала себя в руки чужака-мужа. Конечно, вскоре он перестанет быть чужаком, а станет вполне даже хорошо знакомым мужем, но станет ли он от этого лучше? Они плакали, обменивались поцелуями, снова плакали, и каждая держала свои соображения при себе.
Вот почему мисс Энтуисл явилась вместе с Люси в контору по регистрации браков и стала одной из свидетелей.
Уимисс, завидев ее, пережил один из худших своих моментов. Сердце его подскочило и рухнуло, чего с ним еще никогда не бывало, потому что он подумал, что вот сейчас разразится скандал и он никогда не получит своей Люси. Но, взглянув на Люси, он понял, что это не так. Ее лицо было безоблачным, как утро прекрасного дня, глаза цвета нигеллы были полны нежности, а на губах играла легкая улыбка – улыбка счастья. Хорошо бы, чтобы она сняла шляпку, подумал Уимисс с гордостью, чтобы регистратор, увидев ее с коротко стрижеными волосами, подумал, как она молода, – и хорошо бы, чтобы старый болван усомнился, что она уже вошла в брачный возраст, и начал задавать вопросики! Как забавно бы все получилось!
Сам же он произвел на мисс Энтуисл, стоявшую во время церемонии рядом с Люси, впечатление школьника-переростка, только что, в результате немыслимых усилий, завоевавшего серебряный кубок или еще какую награду. Его раскрасневшаяся физиономия имела именно такое выражение скрытого триумфа и гордости.
– Наденьте вашей супруге на палец кольцо, – приказал регистратор, миновав первую половину церемонии.
Уимисс, вне себя от радости, совершенно забыл, что ему надлежит делать. А Люси, протянув вперед руку с растопыренными пальцами, просияла от счастья, услышав слова «вашей супруге».
«Не надо ж ни биенья в грудь, ни воплей, ни слабости презренной»[9], – процитировала про себя мисс Энтуисл, глядя на то, с каким старанием эти двое трудились над тем, чтобы кольцо заняло положенное место на соответствующем пальце. «Нет, он действительно… милый. Но какая странная штука жизнь! Интересно, что он делал в этот же самый день в прошлом году, он и его бедная тогдашняя жена?»
Когда все было закончено и они вышли к поджидавшему у входа такси, которое должно было отвезти их на вокзал, мисс Энтуисл осознала, что именно здесь и сейчас им предстоит расстаться и она не только не будет больше сопровождать Люси – она больше ничего не сможет для нее сделать. Только любить. Только выслушивать. И она всегда будет готова ее любить и выслушивать, но лучше всего для ее девочки было бы, если бы она не нуждалась больше ни в тетушкиной любви, ни в тетушкиной готовности выслушать.
В этот последний миг она вдруг импульсивно положила Уимиссу руку на грудь, глянула в его раскрасневшееся лицо победителя и сказала:
– Будьте к ней добры.
– О, тетя Дот! – смеясь, воскликнула Люси и напоследок снова ее обняла.
– О, тетя Дот! – рассмеялся Уимисс, энергично тряся ей руку.
Они спустились по ступенькам, а она осталась наверху, совсем одна, глядя, как две головы повернулись к заднему окошку автомобиля и как мелькнули четыре махавших ей на прощание руки. Казалось, даже через заднее окошко такси на нее лился триумф и восторг. «Ну что же, – думала тетя Дот, когда такси наконец скрылось из виду и она медленно побрела домой, – он действительно, гм, милый».
XIV
Люси обнаружила, что брак оказался совсем не тем, что она предполагала, и Эверард был другим, и все было другое. Прежде всего, ей все время хотелось спать. А еще она никогда не оставалась в одиночестве. Она и представить себе не могла, до какой степени можно не бывать в одиночестве, и даже если ей и выпадало несколько одиноких минут, она все время думала о том, как долго эти минуты продлятся. Раньше у нее всегда бывали периоды, когда она оставалась одна и приходила в себя после каких-то напряженных моментов, теперь ничего такого не было. Раньше всегда бывали места, куда она могла пойти, чтобы побыть в тишине и отдохнуть – и такого теперь тоже не было. Она уставала от одного вида гостиничных номеров, в которых они останавливались, – всюду чемоданы Уимисса, на всех стульях навалены его вещи, стол уставлен его помазками и бритвами, потому что ему, человеку естественному и цельному, не нужна отдельная от его собственной женщины гардеробная. После целого дня, проведенного в храмах, музеях и ресторанах – а он оказался неутомимым любителем достопримечательностей, со столь же неутомимым интересом к еде, – возвращение в номер означало не отдых, а новый повод для усталости. Уимисс, который не знал усталости и спал как убитый – притом спал звучно, а она никак не могла уснуть, потому что не привыкла к звукам, которые издают во сне, – вернувшись в номер, плюхался в единственное кресло, сажал ее к себе на колени, целовал, целовал, а потом ерошил ей волосы, пока они не становились дыбом, как у мальчика, только что вышедшего из ванной, после чего глядел на нее с гордостью обладателя и восклицал: «Ну разве такая жена подходит респектабельному британскому бизнесмену! Миссис Уимисс, вам должно быть стыдно за себя!» Затем снова поцелуи – жизнерадостные, жадные поцелуи, от которых ее кожа становилась шершавой и покрывалась мелкими трещинками.
– Ты совсем как дитя, – говорила она, слегка сопротивляясь и с усталой улыбкой.
Да, он был словно ребенок, милый, веселый ребенок, но ребенок, который все время при тебе. Его невозможно положить в колыбельку, дать бутылочку и, сказав «пора спать», тихонечко посидеть за шитьем – при таком ребенке выходных не бывает, ни днем, ни ночью передохнуть не получается. Люси уже и счет потеряла, сколько раз в день ей приходится отвечать на вопрос: «А кто тут моя женушка?» Поначалу она, смеясь от восторга, бросалась в ответ в его объятия, но вскоре ее охватила роковая сонливость, не отпускавшая до конца медового месяца, и порой она чувствовала себя слишком измотанной, чтобы вкладывать в ответ ту степень восторга, которую, как она быстро поняла, от нее ждали. Да, она любила его, она действительно была его женушкой, но постоянно одинаково отвечать на одни и те же вопросы – это требовало немалого напряжения. И если она хотя бы на долю секунды медлила перед тем, как ответить, потому что в этот момент думала о чем-то своем, Уимисс расстраивался, и ей приходилось подолгу разуверять и успокаивать его самыми нежными словами и ласками. Она поняла, что должна все время быть начеку, не позволять мыслям блуждать, что мысли ее, как и вся она, принадлежат ему. «Разве еще хоть одну женщину на свете любят так сильно?» – с удивлением и гордостью спрашивала она себя, и все-таки спать