хотелось ужасно.
Подумать хоть о чем-нибудь она могла только по ночам, когда лежала без сна из-за того, как мощно спал Уимисс, и не прошло и недели, как она начала размышлять о том, какое плохо организованное предприятие – брак и почему восторг так быстро кончается. Наверное, ему не следовало бы и начинаться с высшей точки, потому что после высшей точки следует неизбежное скольжение вниз. Если бы только брак начинался скромнее, с малого уровня восторга, тогда восторг постепенно накапливался бы и выходил на ровный высокий уровень. Конечно, восторг не утихал бы, если б можно было высыпаться и не мучиться постоянно головными болями. Вот у Эверарда восторг сохранялся. Наверное, под восторгом она на самом деле имеет в виду хорошее настроение, а Эверард был просто вне себя от хорошего настроения.
Уимисс и на самом деле был классическим женихом из книги Псалмов, выходил, радуясь, из брачного чертога своего[10]. Люси тоже хотела бы выходить из него радуясь. Она злилась на себя из-за этой дурацкой сонливости, из-за того, что не могла привыкнуть к звукам, раздающимся рядом с ней в ночи, что не могла спать так же нормально, как на Итон-террас, хотя там по ночам были слышны клаксоны проезжавших по улице такси. Она думала, как это несправедливо по отношению к Эверарду, что по утрам настроение его жены так не совпадало с его собственным. Может, это особая ситуация, присущая только медовому месяцу, и когда он закончится, брак перейдет в более спокойную стадию? Все уляжется, когда они вернутся в Англию, они смогут бывать отдельно друг от друга, и появится время отдохнуть, время подумать – время вспомнить в те часы, когда он будет уходить в контору, как сильно она его любит. И конечно, она научится спать, а выспавшись, сможет днем отвечать на его вопросы о любви с большим élan[11].
Но там, в Англии, ее ждала неминуемая – и избежать этого нельзя было никак – встреча с «Ивами». Как только в ее мыслях возникал этот дом, мысли совершали скачок и спешили умчаться в другом направлении. Ей было стыдно за себя, это действительно было смешно, отношение Эверарда к вопросу было совершенно разумным, и уж если он, переживший такой ужасный шок в июле, смог выработать такое отношение, то, конечно, сможет и она; и все же она никак, ну никак не могла представить себя в «Ивах». Как, например, она будет сидеть на этой террасе – Эверард, казалось, отметал все нехорошие воспоминания, когда эдак небрежно ронял: «В хорошую погоду мы всегда пили чай на террасе», – но как она-то будет пить чай, сидя на тех самых каменных плитах, о которые… Ее мысли снова ускакали прочь, но одна все-таки успела шепнуть: «У чая будет привкус крови».
Нет, во всем, конечно, виновата нехватка сна. Ей никогда такие абсурдные мысли и в голову не приходили. Это все потому, что она не спит, мозг ее работает не в полную силу и не держит мысли за уздцы. В тот день, когда умер отец, она боялась наступления ночи, боялась остаться наедине в доме с таким холодным, бесчувственным отцом, и мысли ее тогда тоже были абсурдными, но явился Эверард и спас ее. И теперь он спасет ее от этих абсурдных мыслей, спасет, если она ему о них расскажет – если только сможет рассказать. Разве может она испортить его любовь к этому дому? Дом был его второй – после нее – большой любовью.
По мере того как продолжался медовый месяц, восторг Уимисса слегка слабел: он начал уставать от поездов – после Парижа они отправились в глубинку, – отелей, официантов, такси и ресторанов – поначалу ему нравилась кухня, но потом он все больше тосковал по простому английскому стейку с отварной картошкой, – и все чаще он говорил об «Ивах». Почти с тем же энтузиазмом, с каким он теребил ее и подталкивал к женитьбе, он говорил теперь об «Ивах» и о том, когда он наконец покажет ей дом. Теперь он считал дни до возвращения – это случится 4 апреля, в свой день рождения он введет свою женушку в любимый дом. И что она с этим могла поделать, кроме как изображать энтузиазм по поводу будущего? Он определенно совсем забыл о том, что она говорила ему по поводу своего нежелания ехать туда на Рождество. Когда первые восторги брачной жизни миновали и его мысли все чаще возвращались к столь любимому дому, она была неприятно поражена тем, с каким невниманием он относится к ее чувствам по этому поводу, а ведь он о них знал. Еще больше она была поражена, поняв, что он вообще о ее чувствах забыл. Но она понимала, что ей нельзя даже на мгновение омрачать его счастливое предвкушение и напоминать о своем нежелании. Кроме того, ей все равно придется жить в «Ивах», так какой смысл говорить?
– Полагаю, – нерешительно осведомилась она, когда он в сотый раз описывал ей дом, потому что у него имелась такая привычка – часто повторять одно и то же, – полагаю, ты сменил комнату?
В этот момент они сидели на террасе шато Амбуаз, отдыхая после трудного подъема, и взирали на чудесный вид на долину Луары и необъятный горизонт и Уимисс, едва отдышавшись, сравнивал этот вид с видом, который открывался из окна его спальни в «Ивах» – с несомненным перевесом в пользу последнего. Погода стояла неважная, оба устали и продрогли, а было еще только одиннадцать утра.
– Сменил комнату? Какую комнату? – спросил он.
– Ту комнату, в которой ты и… Комнату, в которой спал.
– Мою спальню? Даже и не думал. Это лучшая комната в доме. С какой стати мне ее менять? – и он в удивлении на нее уставился.
– О, не знаю, – сказала Люси, старательно гладя его по руке, – я думала…
Тут он понял, что она могла иметь в виду, и помрачнел.
– А вот думать тебе не надо, – глухим голосом заявил он. – Никаких болезненных мыслей. Серьезно, Люси, я этого не потерплю. Дашь волю своим болезненным мыслям, и все испортишь. А ты обещала мне до свадьбы, что этого не будет. Ты забыла?
Он обхватил ее лицо руками и грозно уставился ей в глаза, а женщина, которая водила их по замку, отвернулась и, зевая, внимательно изучала вид.
– Ох, Эверард, конечно, я не забыла. Я не забыла ничего из того, что обещала тебе, и никогда не забуду. Но… Я тоже должна буду спать в этой спальне?
Он был искренне удивлен.
– Должна ли ты будешь спать в этой спальне? – повторил он, глядя в ее личико в обрамлении его больших рук.
Это было очень хорошенькое личико, похожее на маленький нежный цветок, его белизна была еще заметнее рядом с его руками, руками немолодого человека, губы ее после женитьбы стали еще более алыми и подвижными, глаза из-за недостатка сна стали еще прекраснее, а такое бывает только у очень юных.
– Полагаю, что так. Разве ты мне не жена?
– Да, – сказала Люси, – но…
– Хватит, Люси, этих «но», – заявил он с самым серьезным видом, целуя ее в щеку: она уже знала, что такой поцелуй означает упрек. – Засунь эти свои «но» в одно…
И умолк, сам потрясенный тем, что сказал.
– Смешно получилось, не находишь? – спросил он, улыбаясь.
– О да, очень, – с готовностью ответила Люси, радуясь, что он развеселился.
И он снова поцеловал ее, на этот раз по-настоящему, в смешной, милый ротик.
– Полагаю, ты понимаешь, – заявил он, по-прежнему улыбаясь и стискивая ладонями ее лицо, – что либо ты мне жена, либо не жена, и раз уж жена, то…
– Конечно, жена, – засмеялась Люси.
– Тогда, значит, мы спим в одной спальне. Я против этих новомодных штучек с разными спальнями, вот так-то, дамочка!
– Нет, я не это имела в виду…
– Что? Еще одно «но»? – вопросил он и заткнул рот еще одним смачным поцелуем.
– Monsieur et Madame se refroidiront[12], – сказала сопровождающая и плотнее запахнулась в шаль, потому что по террасе действительно гулял ветерок.
Ах, эти молодожены, с ними надо быть терпеливыми, но даже молодоженам не стоит обниматься на открытой всем ветрам холодной террасе, в то время как их гиду надо бы поспешить домой, готовить воскресный ужин. Для этого предназначены отели и удобные теплые номера. Когда она с ними встретилась, она поначалу решила что это père et fille[13], однако вскоре поняла, какие на самом деле у них отношения. «Il doit être bien riche»[14], – подумала сопровождающая.
– Пойдем, пойдем, – заторопился Уимисс, который тоже почувствовал холод. – Давай закончим с этим шато, а то опоздаем к ленчу. Какая жалость, что у них сохранилось столько подобных мест – осмотрели бы одно, и достаточно.
– Но нам совершенно не обязательно осматривать все, – сказала Люси.
– Однако мы должны! Все уже организовано.
– Но, Эверард… – начала Люси, поспешая за ним, который, в свою очередь, спешил за проводницей, с замечательной скоростью умевшей сворачивать за всякие углы.
– Эта женщина как ящерица, – задыхаясь, промолвил Уимисс, который только успел добраться до очередного угла, чтобы увидеть, как их проводница скрылась в арке. – Ну разве не чудесно будет вернуться в Англию и больше не бегать по всем этим достопримечательностям?
– Если ты так считаешь, то почему бы нам не вернуться прямо сейчас? – спросила Люси, семеня за ним, в то время как он большими шагами пытался нагнать гида.
Ей хотелось показать ему, что в ней нет ничего болезненного, если она хочет поскорее попасть в «Ивы».
– Ты же знаешь, что мы не можем приехать раньше третьего апреля, – бросил он через плечо. – Все уже устроено.
– А нельзя устроить по-другому?
– Как, разрушить все планы и прибыть домой до моего дня рождения? – он даже остановился и уставился на нее. – Ну действительно, моя дорогая…
Она уже знала, что слова «моя дорогая» означают упрек.
– Ну да, конечно, – быстро проговорила она, – я забыла про твой день рождения.
Теперь он смотрел на нее еще строже: невероятно, но факт! Она забыла о его дне рождения?