, но которые говорят куда больше, чем слова, она иногда думала, что он действительно обо всем забыл. Но это невозможно! Она не могла в это поверить. Наверняка он из самозащиты, ради сохранения мира в душе, запрещает себе думать о Вере. Он мог сохранить себя, только совершенно изгнав ее из своих мыслей. Но и это тоже не так, потому что во время медового месяца он несколько раз о ней заговаривал, вспоминал о том, что она сказала по какому-то случаю или что ей нравилось, и это Люси заставляла его умолкнуть. Она избегала любого упоминания Веры. Особенно ее смущало, когда о ней говорилось как бы между делом, небрежно. Она была готова заставить себя поговорить о ней, но если бы это был серьезный разговор, потому что стремилась помочь, успокоить его, если воспоминания о ее смерти были для него мучительны, и не могла вынести, когда о ней упоминалось просто так, вскользь. Отчасти ее восхищала такая небрежность, ей виделось в ней доказательство превосходного душевного здоровья Эверарда, которого он добился исключительно собственной мужественной решимостью, но при этом она все равно не могла не думать, что хотела бы, чтобы в ее возлюбленном было чуть поменьше этого здравомыслия. Возможно, она слишком впечатлительна, но можно ли быть слишком здравомыслящим? Как бы там ни было, она дергалась, когда Вера вдруг вторгалась в их медовый месяц. Уж сейчас-то можно было обойтись и без ее присутствия. Это потом, в «Ивах»…
Люси сражалась с мыслью, гнала ее прочь, однако мысль никуда не девалась – мысль о том, что там, в «Ивах», ее поджидает Вера.
XVI
Тем, кто направлялся в Строрли, достаточно пересечь мост, немного пройти по тропинке вдоль реки, и вот вы уже в «Ивах». Попасть туда можно было и с большой дороги через белые ворота, за которыми начинался проезд; вдоль него, чем ближе к реке и дому, росло все больше ив, но проехать все равно было вполне возможно, что повозкой, что автомобилем, кроме как когда случались наводнения. Тогда проезд скрывался под водой, а когда вода отступала, он все равно еще долго высыхал, и над черной грязью, если было тепло, роились мошки, и если вы шли пешком, то ноги увязали в грязи, да и у водителя – что повозки, что автомобиля – тоже проблем хватало. Но за вторыми белыми воротами проезд засыпан гравием, кусты подстрижены, газоны ухожены – и «Ивы». В саду вокруг дома больших деревьев нет, потому что он построен на лугу, но вдоль окружавшей сад ограды – сад был квадратной формы, дом стоял по центру, – росли ивы, скрывавшие железную сетку: сетка предохраняла от пасущихся на лугу коров, так что они не могли испортить ни кустарник, ни газоны. Ив было великое множество, отсюда и название.
– Дом, – пояснил Уимисс в утро их приезда, – всегда следует называть по тому, что в нем сильнее всего бросается в глаза.
– Ну тогда, наверное, его надо было назвать «Коровами»? – осведомилась Люси, потому что коровы на окружающем сад и дом лугу привлекали взор куда сильнее, чем еще голые ивовые ветви.
– Нет, – с раздражением ответил Уимисс, – дом нельзя называть «Коровами»!
– Конечно, это я просто так, – торопливо поправилась Люси.
Люси нервничала, и потому сказала первое, что пришло в голову, она вела себя так всю дорогу – на самом деле она знала, что ему это не нравится, но ничего не могла с собой поделать.
Они только что приехали и стояли на ступеньках перед входом, пока слуги выгружали вещи из пролетки, на которой они добирались от станции, и Уимисс, прежде чем ввести ее в дом, указывал с этого возвышения на то, чем ей надлежало восхищаться. Люси была рада любому предлогу не заходить внутрь, тем более что парадный вход находился с западной стороны, дальней от той террасы и окна библиотеки. А внутри будут комнаты, никак не измененные, и библиотека перед тем окном… И гостиная на верхнем этаже, из окна которой… И спальня, в которой ей предстоит спать в той самой постели… Ужасно, абсурдно, постыдно, но она никак не могла отделаться от ощущения, что там, в доме, ее ждет Вера.
Утро было хмурое, ветреное, тень облаков бежала по лугу. Из-за частых наводнений дом стоял на высоком фундаменте, и с верхней ступеньки ей было видно, насколько далеко за оградой из качавшихся на ветру ив простирается луг. Серое небо, серая вода, зеленые поля – все было серое и зеленое, кроме дома из красного кирпича с красивой каменной облицовкой, на этом серо-зеленом фоне он казался ярко-красным пятном.
«Как кровь», – сказала себе Люси и немедленно устыдилась этой мысли.
– О, как это бодрит! – вскричала она, раскинув руки и позволив ветру раздуть ее саржевую накидку подобно знамени. Из-за ветра юбка облепила ноги, стало видно, какая она тоненькая и хрупкая, и горничная, которая сновала с баулами между пролеткой и домом, с любопытством глянула на свою новую юную хозяйку. – О, мне так нравится этот ветер, давай пока не заходить в дом.
Уимисс был доволен, что ей понравился ветер, потому что, достигнув дома, ветер разве не становился тоже частью его собственности? Его лик, слегка омрачившийся после слов о коровах, снова разгладился.
Но на самом деле ветер ей совсем не нравился, она никогда не любила ничего порывистого и холодного и, если б не нервничала так, ни за что не осталась бы стоять там и позволять ветру рвать ее на кусочки.
– И сколько лавров! – воскликнула она, одной рукой придерживая шляпу, а другой указывая в угол, усаженный этими кустами.
– И… И вечнозеленая калина! Я люблю калину…
– Да. Это Вера посадила. Хорошо принялась. Ну пойдем уже…
– А… А вот это что, на чем листья еще не распустились?
– Пойдем, Люси. После ленча все тебе покажу…
И, обняв ее за плечи, втолкнул в дверь, которую с трудом – из-за ветра – придерживала горничная.
Итак, вот она здесь, внутри «Ив». Позади нее захлопнулась дверь. Она боязливо огляделась. Просторное помещение, с лестницей.
– Это холл, – сказал Уимисс.
Он стоял неподвижно, обнимая ее за плечи и прижимая к себе.
– Да, – сказала Люси.
– Дуб, – сказал Уимисс.
– Да, – сказала Люси.
Он, удовлетворенно вздохнув, словно получив что-то давно желанное, осмотрелся.
– Все здесь из дуба, – объявил он. – В моем доме ты не найдешь никакой дешевки, моя маленькая любовь. А где цветы? – вопросил он, резко повернувшись к горничной. – Не вижу моих желтых цветов!
– Они в столовой, сэр, – ответила горничная.
– А почему не здесь, не там, где я могу сразу же их увидеть?
– Я так поняла, что их приказано ставить на стол к завтраку, сэр.
– К завтраку! Так почему же завтрака нет?
– Я так поняла…
– Меня не интересует, что вы там поняли!
Люси поняла, что Эверард вдруг очень рассердился, и нервно воскликнула: «Оленьи рога!» И взмахнула свободной рукой…
– Да, – ответил Уимисс, отвлекшись от горничной и с гордостью глядя на стену.
– Как много!
– Еще бы! Я всегда говорил, что хочу, чтобы в холле были оленьи рога, и вот они! – и он еще крепче прижал ее к себе. – И тебя тоже заполучил. Я всегда получаю то, что хочу.
– Неужели ты сам их всех застрелил? – спросила Люси, полагая, что горничная воспользуется возможностью и улизнет, и слегка удивилась, что она осталась на месте.
– Что? Зверей, которым они принадлежали? Нет, если нужны рога, самый простой способ – пойти и купить. Тогда получаешь их все сразу, а не постепенно. Для этого холла они нужны были сразу. Эти я купил в «Уайтли». Поцелуй меня.
Такая неожиданная концовка ошарашила Люси, и она удивленно – потому что горничная все еще стояла в холле – переспросила:
– Поцеловать тебя?
– Я еще не получил свой поцелуй на день рождения.
– Ну как же, я же первым делом, как ты проснулся…
– Мой настоящий деньрожденческий поцелуй в моем собственном доме.
Она глянула на горничную, которая совершенно откровенно на нее таращилась. Что ж, если горничная не возражает и Эверард не возражает, то почему она должна быть против?
Она потянулась и поцеловала его, хотя не любила целоваться на публике. Но кому какое дело? Ей нравилось целовать Эверарда. Поцелуи вызывали самые прекрасные ощущения, и она любила делать это по-разному: нежно, страстно, томительно, мечтательно, шутливо, торжественно – и в различных комбинациях. Но ни одна из комбинаций не включала в себя горничную. Поэтому ее поцелуй был формальным и кратким, на что Уимисс обиженно и возмущенно произнес: «Люси…»
Она вздрогнула и обеспокоенно спросила:
– Эверард, что такое?
Именно такой тон заставлял ее теперь вздрагивать, потому что заставал ее врасплох. Она и так со всей осторожностью пробиралась по сложному маршруту его чувств, и всегда натыкалась на что-то, о чем и представления не имела. Как ужасно, если она обидела его в первый же момент пребывания в «Ивах»! Да еще в его день рождения! С момента, как он проснулся, и всю дорогу в поезде, и всю дорогу в пролетке со станции она только и думала о том, как бы его не обидеть, а это было невероятно трудно, потому что она очень нервничала из-за дома и поэтому постоянно говорила что-то невпопад. Ну вот как эта глупая фразочка по поводу названия дома. Вчера вечером, в доме на Ланкастер-Гейт, все было куда проще, он хоть и был унылым и мрачным, но все-таки это не «Ивы». И там ничто не говорило о том, что в нем когда-то жила женщина. Это был мужской дом, жилье мужчины, у которого нет времени на всякие картины, интересные книги или мебель. Это была смесь мужского клуба и конторы с большими кожаными креслами, тяжелыми столами, турецкими коврами и справочниками. В таком доме она не могла представить себе ни Веру, ни любую другую женщину. Либо Вера проводила все время в «Ивах», либо ее следы были тщательно подчищены. Поэтому Люси, с помощью ужасной усталости – во время плавания из Дьеппа в Нью-Хейвен ее мучила морская болезнь, а Уимисс, который любил море, предпочитал возвращаться с континента именно этим маршрутом, – положительно была неспособна в таком окружении думать о Вере, уснула сразу же по приезде и проспала всю ночь, а во сне она, естественно, не могла сказать ничего из того, что говорить не следовало, так что ее первое появление на Ланкастер-Гейт оказалось успешным; и когда она проснулась и увидела рядом с собой такое умиротворенное лицо Уимисса – он еще спал, – ее сердце преисполнилось нежностью, и она поклялась себе, что в его день рождения на любимое лицо не набежит ни облачка. Как же она его любила! Он – вся ее жизнь. Ей ничего не нужно было, лишь бы он был счастлив. Она будет следить за каждым своим словом. В этот великий день она, прежде чем произнести хоть звук, сначала трижды прокрутит его у себя в голове, она будет очень, очень осторожна. Так она решила утром, и вот, пожалуйста: она не только произносила неправильные слова, но и делала неправильные вещи. Но это только потому, что не ожидала просьбы поцеловать его в присутствии горничной! Она никогда не умела справляться с неожиданностями. Ей надо учиться лучше. Как неудачно получилось!