Она отсутствовала куда больше минуты. Пять минут, десять минут, а Лиззи все еще оставалась в спальне, лихорадочно распаковывая и просматривая вещи Люси, пытаясь понять, что к чему, и собрать, во что ей одеться.
Люси, завернутая в покрывало Веры, послушно сидела у камина. Остальная часть комнаты скрывалась во мраке, и Люси не видела ни окна, ни дождя за окном, да она и не оборачивалась. Она неотрывно смотрела в приветливо полыхавший огонь. Какая Лиззи добрая. И как успокаивает доброта. Это то, что она понимала, для нее это было нормально и естественно, рядом с добротой и она чувствовала себя нормально и естественно. Лиззи так энергично растирала ее, что кожа сейчас слегка саднила. Волосы стояли дыбом, потому что Лиззи и голову ей растерла своим фартуком, справедливо рассудив, что, когда требуется неотложная помощь, не до приличий. И, все более и более согреваясь, Люси начала испытывать облегчение, которое испытал бы любой, сбросив мокрую и холодную одежду, ее мысли постепенно успокаивались, она перестала задавать себе болезненные вопросы, разум ее утих, и заговорило сердце.
Она настолько привыкла к тому, что жизнь добра, что на время оказавшись в обществе кого-то доброго и сердечного, она мгновенно вернулась к своему обычному состоянию – состоянию любви и веры в добро. Лиззи еще и пяти минут не отсутствовала, как Люси перешла от полного недоумения и страдания к поискам оправдания для Эверарда; через десять минут она нашла целую кучу оправданий, а через пятнадцать уже винила во всем случившемся исключительно себя. Конечно же, она вела себя по-идиотски, выбежав из комнаты, а уж выскочить на улицу – это было чистое безумие. Конечно, неправильно, что он запер входную дверь, но он рассердился, а в таком состоянии многие делают то, о чем потом сожалеют. К людям, которые легко раздражаются и гневаются, надо относиться со всем пониманием и милосердием, а не впадать в отчаяние и не терять в них веру. Так пусть и плохое, но временное преходящее можно превратить в непреходящее несчастье. Она же не знала, что у него такой взрывной характер! Пока что она только выяснила, что он очень обидчивый. И если уж он наделен таким характером, то как он может с ним справиться? Это же врожденное, все равно как если бы он от рождения прихрамывал. Разве она тогда не относилась бы с пониманием и нежностью к его увечью? Разве ей пришло бы в голову обижаться на хромоту?
Чем теплее становилось Люси, с тем большим пылом она оправдывала Уимисса. Но где-то посреди этого процесса ее вдруг поразила мысль, что в этих оправданиях кроется снобизм и лицемерие. Все эти соображения о сочувствии к людям с взрывным темпераментом! Да кто она такая, с ее импульсивностью и нетерпением, с ее, как она теперь видела, разрушительными импульсами и нетерпением, – чтобы занять позицию, весьма смахивающую на жалость? Жалость! Самодовольное, противное слово; самодовольный, противный взгляд. Разве ей понравилось бы, если б он жалел ее из-за ее несовершенств и ошибок? Пусть уж лучше злится, но только не жалеет. Она и ее мужчина обойдутся без жалости друг к другу, у них есть любовь. Нельзя допускать, чтобы какие-то их действия или черты характера на самом деле вызывали жалость.
Пригревшись под Вериным покрывалом, Люси спросила себя: что же на самом деле может погасить это великое, славное пламя их любви, – лицо ее при этом было озарено пламенем камина. Все, что от нее требуется, – терпение, когда он… Она встряхнулась: ну вот, она опять думает о нем снисходительно, свысока. Значит, она вообще не будет думать. Будет принимать вещи такими, какие они есть, и любить, любить. И в этот миг картина того, как Эверард сидит в одиночестве со своей газетой и наверняка тоже думает о любви, и тоже наверняка несчастен, вызвала у нее один из тех импульсов, которым она только что поклялась не поддаваться. Она осознавала, что поддалась – но это был импульс не из тех, дурных, которые заставили ее выбежать на дождь: она спустится и снова попытается войти в ту дверь. Она согрелась, мыслила вполне разумно и больше ни минуты не могла выносить разлад с Эверардом. Какие же они глупые! Смешные! Поссорились совсем по-детски. Где же Лиззи с одеждой? Она больше не может ждать, она снова должна сидеть у Эверарда на коленях, чтобы он ее обнимал и смотрел на нее добрыми глазами. Она пойдет прямо так, в покрывале. Она укутана с головы до ног, только пятки голые торчат, но пятки тоже согрелись, и, в конце концов, какое значение имеют пятки?
Люси спустилась по лестнице почти неслышно, по крайней мере, Лиззи, мечущаяся по спальне в поисках необходимой одежды, ничего не слышала.
Она постучалась в дверь библиотеки.
Голос Уимисса произнес:
– Войдите.
Значит, он отпер дверь! Значит, он надеялся, что она придет!
Однако он не обернулся. Он сидел спиной к двери за письменным столом и что-то писал.
– Принесите сюда мои цветы, – по-прежнему не оборачиваясь, приказал он.
Значит, он звонил. И подумал, что это горничная. Получается, он отпер дверь вовсе не потому, что надеялся, что она придет.
И цветы – он захотел, чтобы ему принесли его цветы, все, что осталось от испорченного дня рождения!
Сердце Люси устремилось к нему. Она тихо затворила дверь, неслышно подошла и стала у него за спиной.
Он подумал, что это горничная закрыла дверь, и повторил распоряжение. А почувствовав, как на плечи ему опустилась чья-то рука, решил, что горничная совсем спятила, и, подскочив, воскликнул:
– Господи боже!
При виде Люси, стоявшей перед ним в одеяле, с голыми ногами и спутанными волосами, лицо его изменилось. Он молча смотрел на нее.
– Я пришла сказать… Я пришла сказать… – начала она.
И умолкла, потому что губы его сложились в прямую жесткую линию.
– Эверард, дорогой, – снова начала она, глядя на него снизу вверх, – давай помиримся, пожалуйста, давай помиримся. Прости, прости меня…
Он оглядел ее с ног до головы. Совершенно очевидно, что под покрывалом у нее ничего не было. Лицо его исказила странная ярость, он повернулся и тяжелыми шагами промаршировал к двери – эти шаги почему-то вызвали у Люси ассоциацию с Элгаром[18]. «Почему именно с Элгаром?» – мелькнула и исчезла мысль, пока она в недоумении смотрела на Уимисса. Ну конечно, «Торжественные и церемониальные марши»…
У двери он повернулся и сказал:
– Поскольку ты ворвалась в мою комнату, хотя я ясно дал понять, что мне не нужно твое общество, мне ничего не остается, как покинуть ее.
А затем прошипел сквозь зубы:
– Пойди оденься. Запомни: сексуальные уловки на меня не действуют.
И вышел вон.
Люси стояла, в растерянности глядя на дверь. Сексуальные уловки? Что он имел в виду? Неужели он подумал… Подумал, что она…
Она густо покраснела. Потом еще плотнее обернулась одеялом и тоже промаршировала к двери. Глаза у нее горели.
Невзирая на одеяло, ей удалось с большим достоинством подняться по лестнице, и как раз в тот момент, когда она проходила по площадке второго этажа, из спальни вышла Лиззи с целым ворохом вещей.
– Батюшки! – уже традиционно вскричала Лиззи и уронила щетку для волос и туфли.
Не обращая на нее внимания, Люси с тем же достоинством поднялась еще на один пролет и, войдя в комнату Веры, проследовала к огню, где и стояла молча, пока Лиззи, упрекая ее за то, что она в таком виде спускалась вниз, одевала ее и причесывала.
Она молчала. Она не двигалась. Она была за тысячу миль от Лиззи, погруженная в совершенно новые для нее, удивительные и болезненные мысли. Однако под конец, когда Лиззи осведомилась, что еще она может для нее сделать, Люси посмотрела на нее долгим взглядом, потом, наконец, осознала, кто это, и, положив руку ей на плечо, произнесла очень серьезно:
– Большое спасибо за все.
– Простите меня за окно, мэм, – пролепетала Лиззи, твердо уверенная, что это именно она стала причиной всех неприятностей. – Не знаю, что на меня нашло, если я о нем позабыла.
Люси слабо улыбнулась.
– Не беспокойтесь. Это не важно, – сказала она и подумала, что, если бы не окно, они с Эверардом… В таких мыслях нет никакого смысла. Если бы не окно, нашлось бы что-нибудь другое.
Лиззи вышла. Она была недавним приобретением, единственная из прислуги не знала покойную миссис Уимисс, однако сказала себе, что несомненно предпочитает эту. А Люси стояла все там же и, глядя в пол, вернулась к новым для себя удивительным и болезненным мыслям.
Эверард… Это возмутительно – то, что он сказал о сексуальных уловках, просто возмутительно. Она снова вспыхнула, казалось, горячая волна стыда затопила все ее тело. Она почувствовала, что никогда больше не сможет выносить его объятий. Он все испортил. Но так думать нельзя, такие мысли разрушают саму суть брака! Нет, она не должна позволять себе так думать, она должна гнать эти мысли, надо забыть его слова. На самом деле он не это имел в виду. Это все его темперамент. Ей не следовало спускаться. Но откуда она могла знать? Это все было внове для нее, новая сторона Эверарда. Наверное, думала она, глядя, как огонь отражается в блестящем, скользком дубовом полу, людям с темпераментом следует жениться на тех, у кого тоже имеется темперамент. Тогда они понимали бы друг друга, перебрасывались бы похожими репликами, словно шипящими, яростными шарами, понимали бы, сколько времени это может длиться, и спасались бы вспышками эмоций от смертельной обиды, смертельного одиночества тех, кому ярость чужда.
Одиночество.
Она подняла голову, огляделась.
Нет, она не одинока. Здесь все еще остается…
Она подошла к книжной полке и принялась вытаскивать книгу за книгой, жадно вчитываясь в имена и названия, лихорадочно переворачивая страницы в попытке узнать, понять. Вера…
XXI
Тем временем Уимисс пребывал в гостиной, поджидая, пока его жена освободит библиотеку и он сможет туда вернуться.
Там он и вышагивал, погрузившись в горестные мысли, ибо был весьма сердит. Гостиная представляла собой еще одну длинную мрачную комнату, которой в последнее время пользовались редко. Раньше, когда Уимиссы только поселились здесь, им наносили визиты и они устраивали увеселения, приглашались викарий, местный доктор, помещик, кто-то из деловых партнеров Уимисса с женами в придачу – заполнить пространство. Но со временем эти увеселения как-то иссякли. Им чего-то не хватало, чего-то, что могло бы их оживить. Он думал об этом, и шаги его эхом отдавались в помещении, из которого последний гость сбежал много лет назад. Это все из-за Веры. Она виновата, что к ним перестали приходить гости. Она была такой небрежной, такой незаинтересованной. Трудно ожидать, что люди станут к вам наведываться, если вы не оказываете им должного внимания. А гостиная сама по себе очень даже приятная. И рояль здесь имеется. Только на нем никто не играет. Хотя Вера столько болтала по поводу музыки, притворялась, будто все в ней понимает.