Так вот чем она занималась – устроилась поудобней и спала, пока он…
Он закрыл дверь, прошагал к камину и стал там спиной к огню, глядя на нее. Она не проснулась даже от его тяжелых шагов. А он-то закрыл дверь нормально, естественно и шагал тоже естественно, ему и в голову не пришло вести себя потише, потому что кто-то там спит. К тому же с чего это она спит посреди дня? Уимисс твердо верил, что спят исключительно по ночам. Ничего удивительного, что она по ночам не спит, если высыпается днем! Итак, спит себе, и ей совершенно все равно, что там с ним и что он делает. Разве по-настоящему любящая женщина может так себя вести? По-настоящему преданная жена?
Потом он заметил, что та сторона лица, которая была обращена к нему, опухла от слез, а нос покраснел. Ага, значит, перед тем, как уснуть, она раскаялась в том, что наделала. Следовательно, можно надеяться, что проснется она в соответствующем настрое, а если так, то хотя бы часть его дня рождения будет спасена.
Он вынул трубку, медленно ее набил, разглядывая свернувшуюся на коврике фигурку. Представить только: это существо способно сделать его счастливым или разрушить его счастье. А ведь он может поднять ее одной рукой! Она выглядела как двенадцатилетний ребенок, в этих своих чулочках, коротко стриженная, с заплаканным лицом. Сделать счастливым или несчастным. Он раскуривал трубку, повторяя про себя эти слова, пораженный ими, пораженный тем, как четко они описывали его положение – положение человека, скованного узами любви.
А ведь он всю свою жизнь о том только и просил, чтобы ему позволили одаривать любовью и счастьем супругу свою. Уж как он любил Веру, со всей преданностью, пока она все это не убила, – вот что он получил в награду: неприятности, и какие. И как он любит эту малютку на полу. Страстно. А что в ответ? Первое, что она сделала, войдя женой в его дом, – устроила ссору и испортила ему день рождения. Она же знала, как он предвкушает свой день рождения, знала, что весь медовый месяц да и сама дата свадьбы были приурочены к этому дню, и нарочно все испортила. А испортив, разве побеспокоилась? Надо же, поднялась сюда, взяла книжечку и удобно так заснула над ней у камина.
Он еще сильнее поджал губы. С негодованием в глазах подтянул кресло, шумно уселся.
Книга, которую Люси читала перед тем, как заснуть, выпала у нее из руки и открытая валялась у его ног. Если она так обращается с книгами, то стоит подумать, прежде чем доверять ей ключ от его книжного шкафа. Это была одна из Вериных книг – Вера тоже обращалась с ними небрежно, все время читала. Он слегка наклонил голову, чтобы прочесть название: интересно, что Люси сочла более важным, чем ее муж, да еще в такой день. «Грозовой перевал». Он эту вещь не читал, но где-то слышал, что это весьма болезненная история. В их первый день дома она могла бы найти себе занятие получше, чем спрятаться от него и читать нездоровую историю.
Именно когда он смотрел на Люси с суровым выражением в глазах, Люси, разбуженная запахом табака, открыла свои. Она увидела Эверарда, сидящего так близко, и испытала одно из этих острых мгновений инстинктивного счастья, ничем не омраченного покоя, которые наступают порой сразу после пробуждения, до того, как начинаешь осознавать и вспоминать. Чудесное мгновение, когда кажется, что все в мире хорошо и правильно. В такие мгновения сомнениям нет места. Нет места боли. А иногда такие мгновения даже могут длиться и после того, как вспоминается действительность.
Такое случилось и с Люси. Открыв глаза и увидев Эверарда, она улыбнулась, ее улыбка была наполнена доверием. Она забыла обо всем. Она проснулась от глубокого сна и увидела его, свою любовь, рядом. Как это естественно, быть счастливой! Потом, когда выражение его лица вернуло ее к воспоминаниям, она все еще сохраняла тот первый, безмятежный и ясный момент духа, не омраченного телом, и подумала, до чего же они были глупы, так трагично воспринимая все, что говорили и делали…
После глубокого, восстановительного сна Люси была полна одной любовью. «Дорогой мой», – сонно пробормотала она.
Он не ответил, и она, просыпаясь, привстала и, подтянувшись к нему, положила голову ему на колени.
Он по-прежнему молчал. Ждал. Он не станет ее торопить. Слова она произнесла знакомые, но это не те слова, которыми просят о прощении. И вообще такое начало мало похоже на выражение раскаяния, впрочем, он подождет, посмотрит, что она еще скажет.
А она сказала:
– Ну какие же мы глупые, – и, совсем уж фамильярно, обняла рукой его колени и еще теснее прижалась к ним лицом.
– Мы? – переспросил Уимисс. – Ты сказала «мы»?
– Да, – ответила Люси, по-прежнему прижимаясь щекой к его коленям. – Какая это бесполезная трата времени!
Уимисс помолчал, затем заявил:
– Тот факт, что ты включила меня в описание того, что случилось, доказывает, до какой степени ты не осознаешь последствия своего поведения.
– Ну хорошо, до чего я глупая, – сказала она улыбаясь и глядя на него снизу вверх.
Она просто больше не могла возмущаться. Да и какой смысл? Разве кто-то может хотеть одержать верх в ссоре с любимым? Да каждый, кто любит по-настоящему, на самом деле жаждет проигрыша, а не победы. Разве кому-то, кто любит, хочется признавать, что любимый был жесток? Разве на самом деле не хочется решить, что такие мысли – это ошибка? Перед ее глазами стоял тот Эверард, которого она знала до свадьбы, – такой добрый, такой похожий на мальчишку, забавный, ее верный товарищ. Тогда она могла сказать ему абсолютно все. Она ничего не боялась. И снова перед ее мысленным взором возникла их первая встреча, когда оба они были раздавлены смертью, – как он успокаивал ее, каким он был чудесным, нежным. И все, что случилось потом, все, что произошло в этот особый и такой несчастливый день, – это все проявления его детскости, неконтролируемой детскости, это она сама, поддавшись собственным импульсам, вызвала волну, приступ дурного настроения. То, что он запер входную дверь, бросив ее под дождем на улице, – да это просто выходка школьника по отношению к другому школьнику. Ничего в этом особенного нет, он просто рассердился. Ну а что касается сексуальных уловок… О господи!
– Я вела себя глупо, – серьезно сказала она.
Он продолжал молча смотреть на нее. Этого недостаточно! Совсем недостаточно! Прежде чем он поднимет ее и усадит к себе на колени, она должна продемонстрировать больше смирения и покорности, тогда он простит. Но как же ему хочется усадить ее на колени!
– Ты поняла, что совершила? – спросил он.
– Да, – ответила Люси. – Прости меня. Давай поцелуемся и помиримся?
– Ну уж нет, спасибо. Я должен быть уверен, что ты поняла, насколько ты была злонамеренно порочной.
– Но я не была злонамеренно порочной! – воскликнула пораженная Люси. – Эверард, как ты можешь такое говорить?
– Что ж, понятно. Значит, ты ни в чем не раскаиваешься! Жаль, что я пришел сюда.
Он сбросил ее руки со своих коленей, отодвинул ее в сторону и встал. На него снова накатила злоба.
– Значит, я вот тут сидел, смотрел на тебя как верный пес, – вещал он с высоты своего роста, – да, как верный пес, пока ты тут спала, терпеливо ждал, пока проснешься, и жаждал тебя простить, а ты не только бессердечно спала после того, как вела себя вызывающе, позволила проявить характер перед всеми в первый же день в моем доме – при этом прекрасно зная, что значит для меня этот день, – а когда я попросил тебя об одном только знаке, об одном только слове, об одном заверении, что тебе стыдно за себя и ты обещаешь, что такое больше не повторится, ты просто отрицаешь, что совершила нечто, за что следует просить прощения!
Он со злобной миной выбил пепел из трубки, мечтая только об одном: чтобы из Люси можно было бы так же легко выбить сопротивление.
Она сидела на полу и, приоткрыв рот, смотрела на него. Что ей сделать, как поступить? Она не знала. Любовь не действует, извинения тоже не действуют.
Она нервно заправила растрепавшиеся волосы за уши.
– Я устала от ссор, – сказала она.
– Я тоже, – заявил Уимисс, направляясь к двери и засовывая на ходу в карман свою трубку. – Но за них ты можешь благодарить только себя саму.
Она не спорила. Это было бесполезно.
– Прости меня, Эверард, – сказала она.
– Только если ты извинишься.
– Хорошо.
– Хорошо что? – он помедлил, ожидая ответа.
– Прошу прощения.
– Ты признаешь, что была порочной злонамеренно?
– О да.
Он продолжал продвигаться к выходу.
Она вскочила и побежала за ним.
– Пожалуйста, не уходи, – молила она, схватив его за руку. – Ты же знаешь, я этого не вынесу, я не могу, когда мы ссоримся…
– Тогда что значит это твое «О да» в такой дерзкой манере?
– Разве я пыталась дерзить? Я не имела в виду… О, как я от этого устала…
– Не сомневаюсь. Ты еще больше устанешь, прежде чем все это закончится. А вот я не устаю! Можешь продолжать в том же духе, на меня это не действует.
– Ох, ну давай помиримся! Я не хочу ничего продолжать. Мне больше ничего на свете не нужно, только помириться с тобой. Пожалуйста, поцелуй меня, Эверард, скажи, что прощаешь…
Он наконец-то остановился и уставился на нее.
– Поверь, мне очень, очень жаль…
Он сменил гнев на милость: ему так сильно хотелось ее поцеловать.
– Я приму твои извинения, если ты убедишь меня, что тебе на самом деле жаль, – сообщил он.
– И давай, давай будем счастливы! Сегодня же твой день рождения…
– Можно подумать, я об этом забыл!
Он смотрел в ее лицо, она обнимала его за шею.
– Люси, думаю, ты не понимаешь, как я тебя люблю, – сказал он серьезно и торжественно.
– Да, – искренне ответила Люси. – Наверное, не понимаю.
– Тебе придется это узнать.
– Да, – сказала Люси и вздохнула.
– Такую любовь нельзя ранить.
– Нельзя, – согласилась Люси. – Давай больше не будем делать больно друг другу, милый Эверард.
– А я не говорю «друг другу». В данный момент я говорю о себе и твоем отношении ко мне. Всему свое время.