– Я… Я не знаю, – нервно ответила Люси.
– Что значит «не знаю»?
– Я имела в виду, что я же их еще не знаю. Откуда мне их знать, если я только приехала?
– Ну, значит, скоро узнаешь. Ленивые твари, бестолковые, лживые…
– Ой, Эверард, а что это за картина? – прервала она и подбежала к картине. – Я все думала и думала…
– Ты и сама видишь. Это картина.
– Да, но что это за место?
– Понятия не имею. Это Верино. Она не снисходила до того, чтобы объяснить.
– Ты хочешь сказать, это она нарисовала?
– Вот именно. Она все время рисовала.
Уимисс, который в это время набивал трубку, зажег ее и стоял возле камина, время от времени взглядывая на часы. А Люси разглядывала картину. Как было бы чудесно, как чудесно, выбежать через эту дверь наружу, в тепло и солнечный свет, и бежать, бежать…
Эта картина была в комнате единственной, и вообще комната казалась странно пустоватой – на скользком полу не было ковра, только небольшие коврики, штор тоже не было. Но раньше здесь наверняка висели шторы, потому что были карнизы с кольцами, значит, кто-то убрал Верины шторы. Это почему-то вызвало у Люси беспокойство. Это же Верина комната. И ее шторы трогать было нельзя.
На длинной песочного цвета стене напротив камина, простиравшейся от двери до окна, не было ничего, кроме зеркала в причудливой резной черной раме и картины. Но картина сияла. Какой чудесный день, какая чудесная погода была на ней запечатлена! Люси была уверена, что писали ее не в Англии. Это было сверкающее, залитое солнцем место с массой миндальных деревьев в цвету – настоящий миндальный сад, деревья стояли в траве, в которой виднелись маленькие цветы, радостные мелкие цветочки: Люси не знала, что это за цветы. А еще на картине была дверь в стене, распахнутая в этот сад, в это прогретое солнцем, живое пространство. Сад уходил вдаль, таял в синей дали. Картина вызывала ощущение бескрайности, безграничной свободы. Казалось, можно выбежать через эту дверь и, подставив лицо солнцу, раскинуть руки в экстазе свободы, спасения…
– Это где-то за границей, – нарушила она молчание.
– Полагаю, что так, – ответил Уимисс.
– Вы много путешествовали? – спросила она, все еще не в состоянии оторвать взгляд от картины.
– Она отказывалась.
– Отказывалась? – переспросила Люси, оборачиваясь.
Она в недоумении смотрела на него. Со стороны Веры это было не только немилосердно, но… Да, это требовало огромных усилий! Чтобы отказать Эверарду в том, чего он хотел, надо было обладать невероятной стойкостью, превосходящей силы любой, даже самой крепкой духом жены. На Рождество она уже испытала на себе, что это значит – отказать Эверарду, а ведь они тогда еще не жили вместе и по ночам она была предоставлена самой себе и могла восстановить силы, но даже этого маленького опыта ей хватило, чтобы впредь сразу же соглашаться со всеми его пожеланиями, и именно из-за этой истории с Рождеством она стояла сейчас здесь, в этой комнате, как его жена, вместо того, чтобы, как они с тетей Дот намеревались, подождать полгода.
– А почему она отказывалась? – недоумевая, спросила она.
Уимисс ответил не сразу. А потом сказал:
– Я собирался было сказать, что тебе стоило бы спросить у нее, но ты ведь не можешь, не так ли?
Люси смотрела на него в упор.
– Да, – сказала она. – Мне все время кажется, что она где-то рядом. Эта комната полна…
– Хватит, Люси, я этого не потерплю. Иди сюда.
Он протянул руку, и она послушно ее взяла.
Он притянул ее к себе, взъерошил ей волосы. Он снова был в хорошем расположении. Судя по всему, стычки со слугами его воодушевляли.
– Ну кто тут моя маленькая девочка-пупсик? Кто моя маленькая девочка-пупсик? Быстренько скажи… – и он, подхватив ее за талию, принялся подкидывать ее вверх-вниз.
Честертон с чайным подносом появилась как раз в тот миг, когда Люси взмыла вверх.
XXIV
Здесь не было чайного столика. Честертон, держа на вытянутых руках тяжелый поднос, огляделась. Совершенно очевидно, что чай обычно сюда не подавали.
– Поставьте к окну, – сказал Уимисс, кивнув в сторону письменного стола.
– О… – начала было Люси и умолкла.
– Что такое? – спросил Уимисс.
– Там, наверное, сквозит?
– Чепуха. Сквозит! Ты что, полагаешь, я позволю, чтобы в моем доме из окон сквозило?
Честертон, пристроив поднос на край стола, придерживала его одной рукой, а второй отодвигала то, что на нем лежало, освобождая место. Отодвигать особенно было нечего, кроме стопки писчей бумаги, той самой, которая накануне разлетелась по всей комнате, пары ржавых перьевых ручек и нескольких карандашей с изжеванными, как у утомленных уроками школьников, концами, явно пересохшей чернильницы и книги в серой обложке, на которой черными буквами было вытиснено «Домашние счета».
Уимисс наблюдал, как горничная расставляла посуду.
– Осторожно, я сказал, осторожно! – рявкнул он, когда у нее в руках задребезжала о блюдце чашка.
Честертон, которая и так была осторожна, удвоила усилия, а поскольку le trop всегда l’ennemi du bien[19], к несчастью, зацепила манжетой тарелку с хлебом и маслом. Тарелка накренилась, хлеб с маслом заскользили, и только благодаря богатому опыту она смогла подхватить тарелку, так, что та не разбилась, но бутерброды шлепнулись на пол.
– Ну вот, посмотрите, что вы наделали! – вскричал Уимисс. – Разве я не просил быть осторожнее? Я что, – он повернулся к Люси, – не просил ее быть осторожнее?
Честертон, стоя на коленях, подбирала бутерброды, которые – как всегда, как она знала по опыту, – упали маслом вниз.
– Принесите тряпку, – сказал Уимисс.
– Да, сэр.
– И сделайте новые бутерброды. Из-за вашей неуклюжести и неосторожности сегодня пропали две тарелки бутербродов. Стоимость будет вычтена… Люси, ты куда?
– За носовым платком. Мне нужен платок. Эверард, я не могу постоянно пользоваться твоим.
– Никуда ты не пойдешь. Лиззи принесет тебе платок. Вернись сейчас же. Я не потерплю, чтобы ты постоянно бегала туда-сюда! Никогда еще не встречал никого такого беспокойного. Позвони и прикажи Лиззи принести тебе платок. За что, интересно, я ей плачу?
А затем вернулся к Честертон, закончив словами:
– Стоимость будет вычтена из вашего жалованья. Это послужит вам уроком.
Честертон, давно привыкшая к такому и давно договорившаяся с кухаркой, что штрафы они будут компенсировать приписками к счетам от мясника, сказала:
– Да, сэр.
И ушла, точнее сказать, исчезла, потому что простым и незатейливым «ушла» вряд ли возможно описать то бесшумное действо по открыванию и закрыванию дверей, которым отличалась Честертон, и когда Лиззи тоже ушла, принеся носовой платок, за которым ее посылали, Люси предположила, что они наконец-то приступят к чаю и ей придется сесть у того самого окна.
Стол стоял под прямым углом к окну, так что между сидящим за ним и огромной стеклянной панелью, которая доходила почти до самого пола, ничего не было. А каменные плиты, которыми была выложена терраса, были постоянно перед глазами. Она подумала, как ужасно, как чудовищно сидеть здесь и пить чай, да еще в первый день, когда у нее не было возможности ни к чему привыкнуть и приспособиться. Такая безучастность Эверарда была либо удивительной – и она уже находила этому благородные объяснения, – либо проявлением такого невероятного бессердечия, которому она не смогла бы придумать никаких объяснений, более того, она не смела о таком и помыслить. И снова решила, что это – простейший и потому лучший способ справиться с ситуацией. Взять быка за рога, вот что это такое. Или выдернуть крапиву голыми руками. Очистить воздух. Она чувствовала, что эти метафоры были какими-то не такими, но в этот день все было каким-то не таким. В этих метафорах отражалась та душевная смута, которую вызвали чрезмерно четкие высказывания Уимисса.
– Налить тебе чаю? – спросила она, готовясь взять быка за рога, потому что он стоял у камина и молча курил. – Только подумать, – продолжала она, – я в первый раз разливаю чай…
Она хотела было сказать «в моем доме», но слова не шли с языка. Весь день Уимисс говорил о своем доме, и ни разу не сказал «наш» или «твой», да и если бы какой-то дом и претендовал на звание ее дома, то уж точно не этот.
– Пока нет, – коротко ответил он.
– Пока нет? – удивилась она.
– Жду, когда подадут хлеб с малом.
– Но ведь чай остынет.
– Несомненно. Но виновата будет только эта идиотка.
– Но… – после недолгой паузы начала было Люси.
– Опять твое «но»?
– Я просто подумала, что если начать пить сейчас, то чай еще будет горячим.
– Она должна получить урок.
И снова она удивилась:
– Но разве урок получим не мы?
– Бога ради, Люси, прекрати спорить. В моем доме все должно делаться правильно. У тебя нет опыта управления домом и слугами. Все та обстановочка, в которой ты воспитывалась, – достаточно раз на эту компанию глянуть, чтобы понять, как безалаберно они живут! В том, что чай остынет, вина только этой неаккуратной дуры. Я, что, просил ее бросать бутерброды на пол?
И поскольку она молчала, он переспросил:
– Так просил я или нет?
– Нет, – ответила Люси.
– То-то же.
Они молча ждали.
Появилась Честертон. Она поставила на стол тарелку со свежим хлебом с маслом и вытерла принесенной с собой тряпкой пол.
Уимисс наблюдал за ней, не спуская глаз. Когда она закончила – а Честертон отлично выполнила свою работу, он не смог бы заметить на полу ни следа от масла, – он сказал:
– А теперь заберите чайник и принесите горячего чая.
– Да, сэр, – сказала Честертон, забирая чайник.
Люси, смотревшей, как Честертон выносит чайник, припомнилась строчка из песенки, которую пела ей когда-то няня: «Сколько препятствий мы встречаем…»
Что там было дальше, она не помнила, зато сама придумала следующую строчку: «…Пока не усядемся за чаем».