Всего одно слово. Не более. По какой-то причине ей до смерти хотелось рявкнуть «Уимисс!» без всяких там «мистер». Она была уверена, что, если б она могла вот так прямо произнести это единственное слово, она бы почувствовала себя лучше – совсем как в детстве, когда корчила рожи неприятным ей людям.
Ужасно, ужасно. Она опустила глаза, шокированная собственными мыслями, и сказала «нет» на предложение пудинга.
«Теперь совершенно понятно, – подумал Уимисс, заметив ее молчание и отказ от пудинга, – у кого Люси подцепила эту свою манеру кукситься».
Пока ужин не завершился и он не приказал подать кофе в библиотеку, не было произнесено ни слова.
– Пойду пожелаю Люси доброй ночи, – сказала, поднимаясь из-за стола мисс Энтуисл.
– Даже и не вздумайте, – заявил он.
В этот момент они уже были у выхода из столовой, и Вера смотрела на них со своей тайной улыбкой.
– Я желаю переговорить с вами в библиотеке, – сообщил Уимисс.
«Но что если я не желаю разговаривать с вами в библиотеке?» – чуть было не сорвалось с языка мисс Энтуисл, он она вспомнила о Честертон и сдержалась.
Поэтому ответила коротко:
– Хорошо.
XXXI
В библиотеке она еще не бывала. Она уже познакомилась со столовой, холлом, лестницей, спальней Люси, гостевой комнатой, рогами и гонгом. И надеялась, что уедет, библиотеку не повидав. Но этого ей сделать не дали.
В камине весело пылали дрова, но их приветливый свет был мгновенно заглушен включенным Уимиссом электрическим светом. Этот лившийся с потолка свет был настолько ярким, что мисс Энтуисл пожалела, что у нее нет солнцезащитного козырька. Жалюзи были опущены, перед окном стоял письменный стол, за которым – она хорошо помнила, что ей рассказывала Люси, – сидел и писал Эверард в тот июльский день, когда погибла Вера. Сейчас апрель, до первой годовщины того ужасного дня оставалось более трех месяцев, а он снова женат, и женат – о Господи! – именно на ее Люси. На свете столько крепких, невпечатлительных молодых женщин, столько ожесточенных сердцем вдов, столько толстокожих зрелых особ, которым всего-то и нужен, что удобный дом, и которые нисколько не возражали бы против Эверарда, потому что не любили бы его и ничего бы не чувствовали, – ну почему судьба распорядилась, чтобы это была ее Люси? Нет, он ей никак не нравится, она не может заставить себя испытывать к нему добрые чувства. Он вполне мог быть – и она надеялась, что был, – таким, как описывала его Люси: чудесным, цельным, естественным и все такое прочее, но если он ей не нравится, то какой ей толк во всех этих качествах?
Дело в том, что к тому моменту, как войти в эту библиотеку, мисс Энтуисл уже была изрядно сердита. Даже самый вежливый червячок, сказала она себе, самый благожелательный, разумный червячок, полностью сознающий, что мудрость призывает к терпению, если его слишком сильно уж терзать, все-таки разозлится на мужа своей племянницы. Как по-хамски Уимисс запретил ей подняться к Люси… Особенную досаду у мисс Энтуисл вызывало понимание своей слабой позиции – ведь она явилась в его дом без приглашения.
Уимисс, стоя на прикаминном коврике, набивал трубку. Как хорошо она знала уже и эту его позу, и эту его манеру: он точно так же набивал трубку в ее доме на Итон-террас. И разве она не была к нему добра? Разве, когда хозяйкой была она, а гостем – он, она не демонстрировала гостеприимство, не была вежливой и радушной? Нет, он ей не нравится.
Она села в кресло таких же внушительных размеров, как и сам Уимисс. На скулах ее горели два красных пятна – на самом деле они появились в самом начале ужина.
Уимисс набивал трубку, как обычно, намеренно долго, и молчал. «На самом деле он наслаждается собой, – подумала она. – Наслаждается своей злостью и тем, что может мне грубить».
– Я вас слушаю, – сказала она, почувствовав невыносимое раздражение.
– Не рекомендую разговаривать со мной подобным тоном, – ответил он, продолжая возиться с трубкой.
– Прекратите, Эверард, – сказала она, устыдившись за него, но и за себя тоже, и повторила: – Я вас слушаю.
Подали кофе.
Мисс Энтуисл от кофе отказалась. Он себе налил.
Кофе унесли.
Когда за Честертон закрылась дверь, мисс Энтуисл произнесла максимально вежливо:
– Может быть, вы все-таки скажете то, что намеревались сказать?
– Непременно. Во-первых, я приказал кэбмену приехать за вами утром, чтобы отвезти к первому поезду.
– Благодарю, Эверард. Это весьма разумно. Я уже говорила Люси, когда она сказала, что вы завтра приезжаете, что утром уеду домой.
– Это во-первых, – сказал Уимисс, не обращая внимания на ее слова и продолжая набивать трубку. – Во-вторых, я не желаю, чтобы вы встречались с Люси ни сегодня вечером, ни завтра утром.
Она в изумлении уставилась на него.
– Но почему?
– Не хочу, чтобы она расстраивалась.
– Но, дорогой Эверард, разве вы не понимаете, что она расстроится еще больше, если я уеду, не попрощавшись? И потом, как я могу ее расстроить, если она и так знает, что я утром уезжаю? Что, по-вашему, она может подумать?
– Позвольте мне самому судить, что лучше, а что нет.
– Простите, но я сомневаюсь, что вы на это способны, – серьезно произнесла мисс Энтуисл, действительно пораженная его неспособностью осознавать последствия.
У него же есть все, чтобы быть счастливым и довольным, – любящая жена, которая верит в него, которая уже самим фактом, что вышла за него замуж, отмела все сомнения касательно того, как погибла Вера, и все, что от него требуется, – быть добрым и примитивно порядочным. И бедный Эверард – каким бы абсурдным это ни казалось, но в этот момент она его действительно пожалела, ведь он был таким жалким существом, слепо разрушающим свое собственное счастье, – испортит все это, неминуемо сломает все, если не сможет увидеть, не сможет понять…
Это замечание настолько взбесило Уимисса, что он посчитал вполне оправданным и приемлемым потребовать, чтобы она немедленно покинула его дом – ночь там или не ночь, есть поезд, нет поезда – не важно. Он бы так и поступил, если бы не хотел насладиться длинной сценой.
– В моей собственной библиотеке я не намерен выслушивать ваше мнение о моем характере, – объявил он, наконец-то зажигая трубку.
– Что ж, – сказала мисс Энтуисл, поняв, что на карту поставлено слишком многое, чтобы позволить, чтобы ее заставили молчать или, напротив, сказать что-то крайне неосторожное, – тогда позвольте мне сказать вам кое-что о Люси.
– О Люси? – удивился Уимисс, пораженный такой ее решительностью. – О моей собственной жене?
– Да, – очень серьезно ответила мисс Энтуисл. – Она из тех, кто принимает все близко к сердцу, и она будет расстроена – расстроена, Эверард, и будет волноваться, если я исчезну вот так, как хотите вы, не сказав ей ни слова. Конечно, я уеду и, обещаю вам, никогда больше не приеду сюда, разве только вы сами меня об этом попросите. Но, пожалуйста, даже если вы очень злы и расстроены, не надо настаивать на том, что сделает Люси несчастной. Позвольте мне пожелать ей доброй ночи и попрощаться завтра утром. Уверяю вас, она будет очень волноваться, если я этого не сделаю. Она решит, – тут мисс Энтуисл попыталась даже улыбнуться, – что вы меня выгнали. И понимаете ли, если она так подумает, она не сможет… – мисс Энтуисл на секунду запнулась. – Она не сможет вами гордиться. А это, мой дорогой, – и она снова улыбнулась, как бы извиняясь за то, что она, старая дева, смеет говорить о таком, – наносит любви самую глубокую рану.
Уимисс от удивления даже говорить не мог. В его доме. В его собственном доме!
– Простите, – сказала она, – если это вас раздражает, но я хочу сказать… Я действительно думаю, что это важно.
Наступила тишина. Они смотрели друг на друга – он в изумлении, она с надеждой – надеждой, что он хотя бы частично поймет, что она сказала. Ведь так важно, чтобы он понял, чтобы увидел, какое воздействие может оказать на Люси столь недоброе, даже жестокое поведение. От этого зависит его собственное счастье. Какая трагедия, какая трагедия для всех, если он не поймет…
– Вы хоть понимаете, что находитесь в моем доме? – сказал он.
– О, Эверард…
– Вы хоть понимаете, – продолжал он, – что говорите с мужем, который знает, что хорошо, а что плохо для его жены?
Мисс Энтуисл не отвечала. Подперев голову рукой, она смотрела в огонь.
– Вы хоть понимаете, что вторглись в мой дом без приглашения, стоило мне уехать, жили здесь, и еще бы жили, неизвестно сколько, без моего разрешения, если бы я не приехал, а я вынужден был приехать специально, чтобы положить конец этому безобразию?
– Безусловно, ситуацию можно преподнести и так.
– Именно так ее и может видеть сколько-нибудь разумный и порядочный человек, – сказал Уимисс.
– Ну нет, – ответила мисс Энтуисл. – Совершенно точно не так. Однако, – добавила она, вставая и протягивая руку, – это вы видите ее таким образом, Эверард. Позвольте пожелать вам спокойной ночи. И попрощаться, потому как мы вряд ли увидимся утром.
– По вашему тону можно предположить, – продолжал он, не обращая внимания на протянутую руку, – что это ваш дом, а я – ваш слуга.
– Уверяю, мне бы и в голову не пришло считать этот дом своим, а вас взять в слуги.
– Вы совершили серьезную ошибку, пытаясь вмешаться в отношения между мужем и женой. И теперь должны благодарить только себя за то, что я не позволю вам продолжать видеться с Люси.
Она в крайнем удивлении смотрела на него.
– Вы хотите сказать, – спросила она после паузы, – что вы не позволите мне с ней видеться и в дальнейшем? В Лондоне?
– Мои намерения именно таковы.
Мисс Энтуисл продолжала молча смотреть на него, а он с удовлетворением отметил, что наконец-то достиг цели: с ее лица схлынули все краски.
– В таком случае, – произнесла она наконец, – я считаю своим долгом…
– Не начинайте про долг. Вы не имеете никакого отношения ни ко мне, ни к моей семье.