ованы стремлением нашего сознания охватывать всякую множественность единым взором как целокупность. Единство внешнего мира воплощается для нас в понятии вселенной, единство нашего внутреннего мира – в понятии души, единство внешнего и внутреннего миров, вместе взятых, – в понятии Бога. Это и есть априорные категории «чистого разума». И хотя Бог возникает здесь с необходимостью, это не онтологическая, а чисто психологическая необходимость, поэтому Бог Канта не Вседержитель сущего, каким Он выступает у Беркли, а всего лишь организатор интеллектуального комфорта, что в точности отвечает требованию протестантизма.
4. Практический разум. Слово «практический» употреблено Кантом не в смысле прагматичности, а в том смысле, что этот разум подсказывает человеку, как правильно вести себя в обществе. Здесь Кант указывает на всего одну априорную установку, заложенную в самой нашей природе: категорический императив – требование так строить свою индивидуальную жизнь, чтобы не вредить жизни коллективной. По Канту, человек интуитивно руководствуется такими нормами личного поведения, которые могут быть положены в основу социального законодательства. Человеку дано понимание того, что с другими надо поступать так, как он хочет, чтобы они поступали по отношению к нему. Эту внутреннюю установку Кант и называет «категорическим императивом» и восхищается ею. Он говорил, что на свете есть два прекраснейших зрелища: для физического взора это звёздное небо, для духовного взора – нравственное чувство в сердце человека. Далее из своего «категорического императива» он во второй раз выводит необходимость понятия Бога – тоже, конечно, психологическую. Из нравственного чувства вытекает требование справедливости. Но в эмпирической действительности мы часто видим, что злодей остаётся ненаказанным, а праведник всю жизнь страдает и мучается. Этого человеческое сознание допустить не может, поэтому, чтобы справедливость всё-таки торжествовала, ему необходимо верить в существование загробной жизни, где все получают по заслугам, а значит, и того Судьи, который там выносит каждому нелицеприятный приговор.
Сочинения Канта, в которых с 1781 года он начал излагать свою мировоззренческую систему, произвели на современников сильное впечатление. Вскоре он был провозглашён величайшим мыслителем, и даже сам XVIII век стали называть из-за Канта «умнейшим веком». С тех пор прошло более двухсот лет. Можем ли мы сегодня подтвердить такую высокую оценку философии Канта?
Вряд ли мы с вами умнее тех, кто превозносил его в начале XIX века. Но исторический и научный материал, которого у них не было, позволяет нам судить более объективно. Прошедшие два столетия продемонстрировали нам немало таких деятелей, которые в своё время были «властителями дум», а потом потеряли всякое значение и лопнули как мыльные пузыри. Из этих примеров мы можем заключить, что слава и почёт воздаются в основном не тому, кто работает на вечную истину, а тому, кто умеет удовлетворить сиюминутный спрос со стороны общества и укрепляет свою цивилизацию. Именно за такое умение был объявлен величайшим биологом всех времён и народов Чарлз Дарвин, который учился биологии всего пару лет на медицинском факультете, а потом плавал по морям и океанам, где не было никакой возможности заниматься реальной научной работой, зато был досуг для фантазирования. Кант, конечно, фигура совсем иного масштаба – он философ милостью Божьей, прирождённый мыслитель, тонко чувствовавший смысловые нюансы универсальных категорий и сам умевший вводить необходимые новые категории, а кроме того, человек фантастической работоспособности и целеустремлённости. Несомненно, Кант – украшение всего человечества. Но таких украшений сотни, если не тысячи, так что здесь он должен был бы разделить с ними славу поровну. И в первую очередь разделить её с Джорджем Беркли, который как философ ничуть не ниже Канта, а возможно, даже и выше, и к тому же в «переоткрытии метафизики» ему принадлежит приоритет. Но слава Беркли не идёт ни в какое сравнение со славой Канта, и понятно почему. Беркли принадлежал к угасающей католической цивилизации, а она не могла предоставить места этому гению, поскольку по старческой дряхлости не была способна сдвинуться с того философского основания, которое заложил для неё ещё в XIII веке Фома Аквинский. Для протестантской же цивилизации Беркли являлся чужаком, и даже не столько потому, что был епископом самого традиционного «клюнийского» католического вероисповедания в Ирландии, сколько из-за Бога-Вседержителя, занимающего центральное место в его космологии. А вот Кант был Фомой Аквинским усиливающейся протестантской цивилизации – как же ей не встретить его бурными аплодисментами? Как Аквинат оправдал своей «Суммой теологии» самое главное для католицизма – неограниченную власть Папы, так и Кант в «Критике чистого разума» и в других «критиках» подвёл теоретическую базу под основные верования протестантизма. В качестве местоположения Бога утвердил именно сердце человека и весь процесс познания связал исключительно с отдельной личностью, чьё сознание перекидывает информацию из одного своего отдела в другой и этим создаёт науку, – ни малейшего намёка на общественное сознание у Канта мы не находим. Ну и, конечно, ещё одна его заслуга перед протестантской цивилизацией заключается в утверждении рационализма, которым дышат все его рассуждения.
Если же взглянуть на кантианство внеконфессиональным взором, в нём обнаружится много ошибок и натяжек. Неверно, что нам от рождения свойственна вера в сохранение субстанции, – она стала прививаться на школьных уроках после Лавуазье и Роберта Майера, авторов принципа сохранения массы и энергии. Полным абсурдом является утверждение Канта, будто в душе человека начертан нравственный закон, прекрасный, как созвездие Ориона, – душа наша, повреждённая первородным грехом, представляет собой зрелище, достойное скорее оплакивания, чем восхищения. Есть у Канта и другие важные недочёты, замеченные уже самими его современниками.
Беседа девятнадцатаяФихте и Шеллинг, каждый по-своему, корректируют Канта
Отдельный человек, даже необыкновенно одарённый, никогда не бывает в строгом смысле этого слова создателем какой-либо науки – в лучшем случае он достоин звания её основателя. Уж на что гениальным был Ньютон, а вышедшая из его рук теоретическая физика имела значительные пробелы. В ней имелась механика, теория тяготения и оптика, но не содержалось учения об электричестве и теплоте, так что её пришлось дорабатывать Фарадею, Максвеллу, Роберту Майеру и Больцману. Не удовлетворил полностью философские потребности католической Церкви и Фома Аквинский – томизм понемногу дополнялся позднейшими авторами и превратился в «неотомизм». Не стал исключением и Иммануил Кант. Его система, в первый момент буквально потрясшая восхищённую публику, оказалась при более внимательном рассмотрении не такой уж безупречной.
Да, заслуги его перед протестантской цивилизацией огромны, и она может по праву назвать его своим главным философом. Да, он дал метафизическое оправдание протестантскому индивидуализму, ибо его «трансцендентальный субъект», конструирующий в своём сознании образ мира, есть именно индивидуум, не нуждающийся в помощи коллективного сознания, тем более соборного сознания Церкви. Да, он сделал решительный шаг от «природоцентризма» французских просветителей к подлинному антропоцентризму, то есть к человекобожию. Да, он укрепил и рационализм, показав, как много может постичь человеческий разум. Однако были и некоторые «но». Во-первых, в допущении Кантом «вещей в себе» содержалось внутреннее противоречие: если о них ничего нельзя сказать, то какое право мы имеем утверждать, что они существуют? Во-вторых, серьёзным недостатком познающего субъекта Канта является его статичность: он от рождения наделён априорными способностями, и они никак не меняются во времени – можно подумать, что уже малый ребёнок мог бы создать для себя научную картину мира. Вообще, философская категория развития полностью отсутствует у Канта – его «трансцендентальный субъект» со своими четырьмя отделами сознания живёт вне истории, а это было серьёзным недочётом системы для протестантской цивилизации, которой весьма желательно было получить для себя историческое оправдание, представ перед человечеством прогрессивной силой, закономерно одерживающей верх над устаревшим католицизмом. Так что для поколения немецких философов, следующего непосредственно за Кантом, было чем заняться: при всём благоговении перед своим великим учителем они чувствовали, что имеют право и даже обязаны исправлять его оплошности и доделывать то, что он недоделал.
Первым из доработчиков Канта был Иоганн Фихте (1762–1814). Он был сыном простого ткача, но добрые люди, заметив исключительную одарённость мальчика, помогли ему получить университетское образование. В нём сочетались острый аналитический ум и горячее сердце немецкого патриота. Во время Наполеоновских войн он добровольно пошёл работать в армию санитаром, заразился от больных и умер.
Фихте боготворил Канта. В молодости он отправился пешком из Лейпцига в Кёнигсберг, чтобы лично преподнести своему кумиру первое сочинение «Опыт критики вселенского откровения». Понятно, что само слово «критика», здесь употреблённое, заимствовано из сочинений Канта. Мэтр одобрил работу Фихте и содействовал её опубликованию, дав тем самым начинающему философу путёвку в профессиональную жизнь. Однако, преклоняясь перед Кантом, Фихте помнил о девизе Аристотеля «Платон мне друг, но истина дороже». Самым убедительным доказательством своей любви к учителю он посчитал исправление того, что ему представлялось в кантианстве нелогичным. И прежде всего Фихте не устраивали субстанциальные «вещи в себе», по его мнению, – явный пережиток «догматизма».
Однако просто взять и убрать их из системы Канта оказалось невозможным, волей-неволей пришлось строить новую систему. Если мы считаем некорректными разговоры о чём-то внешнем по отношению к нашему сознанию, то, чтобы быть последовательными, мы не должны и само побуждение к познанию считать вызванным каким-то внешним фактором. А куда же в таком случае поместить это побуждение? Конечно, внутрь, в само сознание, кроме которого нам ничего не дано. Но побуждающее сознание действовать и находящееся в самом сознании начало есть не что иное, как