— Думаю, что да, — ответил Фитч, в сотый раз задавая себе вопрос о том, сколько может потребовать его дорогая Марли. — Фонд должен быть в полной готовности.
— Так и есть.
Вандемиер пожевал тоненький ломтик жареного цыпленка.
— Почему бы вам просто не отобрать девять присяжных и не дать им по миллиону монет каждому? — спросил он, тихо рассмеявшись, словно бы давая понять, что шутит.
— Поверьте, я тоже думал об этом. Но это слишком рискованно. Многие могут попасть за решетку.
— Я просто пошутил.
— У нас есть другие способы.
Улыбка сошла с лица Вандемиера.
— Мы должны победить, Рэнкин, вы понимаете? Должны. Сколько бы это ни стоило.
Неделей раньше судья Харкин в ответ на еще одну письменную просьбу Николаса Истера несколько изменил обеденный распорядок, объявив, что два запасных присяжных могут обедать вместе с действующими членами жюри. Николас убедил его, что теперь, когда они все живут в изоляции, вместе смотрят телевизор, вместе завтракают и ужинают, было бы нелепо разделять их во время обеда. Этими двумя дублерами были Хенри Ву и Шайн Ройс.
Хенри Ву сражался в свое время за Южный Вьетнам в качестве пилота. На следующий день после падения Сайгона он посадил свой самолет в Китайском море. Его подобрал американский спасательный корабль и доставил в госпиталь в Сан-Франциско. Понадобился год, чтобы вытащить его жену и детей через Лаос и Камбоджу в Таиланд, а потом и в Сан-Франциско, где семья прожила два года. В 1978 году они переехали в Билокси. Ву купил креветочное судно и пополнил собой растущую армию вьетнамских рыбаков, которые всеми правдами и неправдами просачивались в ряды местных жителей. В прошлом году его младшая дочь была удостоена чести выступать с прощальной речью от имени своего выпускного класса и получила стипендию для обучения в Гарварде. А Хенри купил уже четвертое судно.
Он не предпринимал ни малейших попыток избежать присяжной службы, будучи не меньшим патриотом, чем любой другой, даже полковник.
Николас, разумеется, мгновенно с ним подружился. Он решил для себя, что Хенри Ву должен сидеть вместе с остальными двенадцатью присяжными и присутствовать при обсуждении вердикта.
Теперь, когда жюри томилось в изоляции, Дурвуд Кейбл меньше всего хотел, чтобы процесс затянулся. Он сократил свой список свидетелей до пяти человек и планировал закончить слушание их показаний не более чем в четыре дня.
Трудно найти худшее время для прямого допроса свидетеля, чем первый час после обеденного перерыва. Дженкл занял место в свидетельской ложе и продолжил свои показания.
— Что предпринимает ваша компания, чтобы препятствовать курению малолетних детей? — спросил его Кейбл, и Дженкл бессвязно пытался отвечать на этот вопрос в течение целого часа. Миллион сюда, на одно доброе дело, миллион — туда, на просветительскую кампанию. Только за прошлый год — одиннадцать миллионов.
Порой Дженкл говорил так, словно он почти ненавидел табак.
После очень долгого перерыва на кофе, объявленного в три, Уэндел Рор получил первую возможность нанести удар Дженклу. Он начал со злополучного вопроса, и дела пошли как нельзя хуже.
— Не правда ли, мистер Дженкл, что ваша компания тратит сотни миллионов долларов, чтобы приучить людей к курению, а когда они заболевают от ваших сигарет, вы ни гроша не даете на то, чтобы помочь им?
— Это вопрос?
— Разумеется. Отвечайте же!
— Нет. Это неправда.
— Отлично. Когда в последний раз «Пинекс» оплатил хотя бы грошовый счет за лечение кому-нибудь из своих курильщиков?
Дженкл пожал плечами и что-то пробормотал.
— Извините, мистер Дженкл, я не разобрал. Повторяю вопрос: когда…
— Я слышал ваш вопрос.
— Тогда ответьте на него. Приведите хотя бы один пример того, как «Пинекс» материально помог в лечении одного из тех людей, которые потребляли его продукцию.
— Я не могу припомнить.
— Значит, ваша компания отказывается нести ответственность за свою продукцию?
— Конечно, нет.
— Хорошо. Приведите присяжным один пример того, как «Пинекс» отвечает за собственную продукцию.
— Но наша продукция не причиняет вреда.
— Разве она не является причиной многих болезней и даже смертей? — недоверчиво спросил Рор, широко разводя в воздухе руками.
— Нет. Не является.
— Позвольте мне уточнить. Вы хотите убедить присяжных в том, что ваши сигареты не вызывают болезней и не приводят к смерти?
— Только в том случае, если ими злоупотребляют.
При слове «злоупотребляют» Рор презрительно расхохотался.
— Предполагается, что курильщики ваших сигарет пользуются зажигалками?
— Конечно.
— И что дым от табака и бумаги, возникающий при закуривании вдыхается курильщиком через кончик сигареты, противоположный тому, к которому подносят огонь?
— Да.
— И этот дым попадает в рот?
— Да.
— А потом вдыхается через дыхательные пути?
— Это зависит от желания курильщика.
— А вы вдыхаете дым, мистер Дженкл?
— Да.
— Вам знакомы статистические данные, согласно которым девяносто пять процентов курильщиков вдыхают дым?
— Да.
— А не ошибусь ли я, если скажу, что дым от вашей сигареты вдыхает и кто-то еще, находящийся поблизости от вас?
— Наверное.
— И вы считаете, что люди, вдыхающие дым от вашей сигареты, делают это по собственному выбору?
— Нет.
— А теперь скажите нам, пожалуйста, мистер Дженкл, каким образом люди могут злоупотреблять сигаретами?
— Если они курят слишком много.
— А сколько это — «слишком много»?
— Полагаю, здесь нет общей нормы.
— Но я ведь разговариваю не с отдельным курильщиком, мистер Дженкл. Я разговариваю с исполнительным директором компании «Пинекс», одного из крупнейших производителей сигарет в мире. И я спрашиваю у вас: по вашему мнению, «слишком много» — это сколько?
— Ну, я бы сказал, две пачки в день.
— То есть более сорока сигарет?
— Да.
— Понимаю. А на каких исследованиях вы основываетесь?
— Ни на каких, это просто мое мнение.
— Значит, выкуривать менее сорока сигарет в день невредно. Более сорока — это уже злоупотребление. Вы это хотели сказать?
— Это мое мнение. — Дженкл начал поеживаться и посматривать на Кейбла, но тот демонстративно отвернулся от него. Теория о злоупотреблении была изобретением самого Дженкла. Это он настаивал, чтобы использовать ее.
Рор замолчал и принялся изучать какие-то бумаги, он намеренно сделал паузу, чтобы не испортить впечатления от удачной атаки.
— Можете ли вы рассказать присяжным, какие меры вы как исполнительный директор предприняли, чтобы объяснить людям, что выкуривание более сорока сигарет в день вредно?
Дженкл открыл было рот, чтобы возразить, но спохватился, да так и застыл с полуоткрытым ртом. Пауза была долгой и болезненной, он допустил ошибку. Тем не менее, собравшись, Дженкл сказал:
— Полагаю, вы меня неверно поняли.
Рор не собирался давать ему возможность объясниться.
— Уверен, что я правильно вас понял. Не припомню, чтобы когда-либо видел предупреждение о том, что ваша продукция вредна для здоровья при условии, если употреблять ее в количестве более сорока штук в день. Так почему же такого предостережения нет?
— От нас этого не требуют.
— Кто не требует?
— Правительство.
— Значит, если правительство не требует, чтобы вы информировали потребителя о том, что курение более двух пачек ваших сигарет в день является злоупотреблением и оказывает вредное воздействие на здоровье, вы сами не собираетесь этого делать?
— Мы поступаем в соответствии с законом.
— Разве закон требовал от «Пинекса» истратить в прошлом году четыреста миллионов долларов на рекламу своей продукции?
— Нет.
— Но именно столько вы истратили?
— Около того.
— И если бы вы хотели предупредить курильщиков о потенциальной опасности, угрожающей их здоровью, вы имели возможность сделать это?
— Наверное.
Рор быстро переключился на масло и сахар — два продукта, о которых упомянул Дженкл как о потенциально опасных. Он с большим удовольствием отметил разницу между этими продуктами и сигаретами и выставил Дженкла в глупом виде.
Самый сильный козырь он приберег напоследок. В зал снова были ввезены мониторы, для чего объявили небольшой перерыв. Когда присяжные вернулись, свет погасили, и на экране появился Дженкл, заснятый в момент, когда он, подняв правую руку, клялся говорить только правду и ничего, кроме правды. Дело происходило во время слушаний в одном из подкомитетов конгресса. Рядом с Дженклом стояли Вандемиер и два других исполнительных директора Большой четверки, которых вопреки их воле заставили давать показания перед кучей политиков. Они выглядели, как четыре главаря мафии, которые пытались убедить конгресс в том, что никакой организованной преступности вовсе не существует. Допрос был суровым.
Пленку сильно порезали, остался лишь смонтированный эпизод, в котором всех четверых одного за другим напрямик спрашивали, имеет ли место привыкание человеческого организма к никотину, и каждый с чувством отвечал — нет. Дженкл отвечал последним, и к моменту, когда он сердито произнес свое «нет», всё жюри, так же как и члены парламентского подкомитета, было уверено, что он лжет.
Глава 28
Во время нервного сорокаминутного совещания в офисе Кейбла Фитч выложил почти все, что его тревожило относительно ведения защиты. Начал он с Дженкла и его «блестящей» новой идеи о злоупотреблении табаком, которая могла лишь окончательно доконать их. Кейбл, бывший не в том настроении, чтобы выслушивать упреки, тем более от не сведущего в юридических тонкостях человека, который был ему к тому же неприятен, еще раз объяснил, что они умоляли Дженкла не поднимать тему злоупотребления. Но Дженкл в своей предыдущей жизни был юристом и считал себя оригинальным мыслителем, которому предоставился золотой шанс спасти Большой табак. Сейчас Дженкл уже летел в самолете в Нью-Йорк.