Сказка о Царевне-лягушке адресовалась и мужчинам и женщинам: каждый находил в ней для себя важные моменты и жизненные уроки. В целом ряде пересказов отразились местные свадебные обычаи, благодаря чему история получается многогранной. «Царевна-лягушка» – единственная в этой книге сказка, где действие продолжается после замужества главной героини. В контексте женской инициации она интересна тем, что «лягушонка» в ней из тех женщин, что прошли специализированное – иначе говоря, шаманское – посвящение. Они не только готовы стать женами и матерями, но и способны к актам творения.
Сказки о Царевне-лягушке во всех вариантах начинаются с того, что царь дает своим сыновьям задание найти невест. Стрелы, выпущенные старшими братьями Ивана-царевича, попадают на боярский и купеческий дворы, то есть на обжитое людьми пространство. В этих персонажах воплощается образ жениха-охотника – один из важнейших в свадебном фольклоре.
Как под этим одеялом свет Иван-от с Марьею.
Не злачен перстень катался, да дума крепка
Они думали, гадали, калену стрелу сряжали.
Калену стрелу сряжали по поднебесью летать.
Калена стрела летит да ясна сокола ведет,
А друга стрела летит да лебедей стадо ведет…[125]
Охота на птиц встречается и в сказках, и в песнях, и в былинах. Как правило, под ней подразумевается интерес к противоположному полу, заигрывания. Удачная охота означает успех у женщин, даже связи вне брака, а неудача указывает на сохранение девственности героя, но вместе с ней и сил, которые позже пригодятся для свершения подвига, недоступного любителям юных девушек и чужих жен. Например, промахнувшись во время стрельбы по птицам, Добрыня доходит до дома колдуньи Марины. Та привораживает богатыря, обращает его туром, заставляет на себе жениться, но в конце герой находит в себе силы расправиться с молодой женой[126]. В случае с Ильей Муромцем чистота тела и мыслей дает ему преимущество перед остальными богатырями князя Владимира, ведь именно он побеждает Соловья-разбойника.
Иллюстрация Ивана Билибина к сказке «Царевна-лягушка».
Российская государственная библиотека
Стрелял Илья гусей да лебедей,
Стрелял малыих перелетных серых утушек,
Он не мог убить ни гуся, ни лебедя…[127]
Татьяна Бернштам приходит к выводу, что глагол «не мог» здесь означает «не хотел», то есть он намеренно удерживал себя от каких-либо контактов, чтобы сохранить силы для подвига.
В песнях «пустить стрелу, подбить лебедушку» означало взять девушку в жены[128]. Мотив смерти присутствует в свадебных песнях, когда жених сравнивается с охотником, а «воля-красота» девушки-невесты – с уточкой или лебедью. Но участь последней незавидна: «У ней крылышки ощипаны, / У ней ноженьки обломаны»[129]. Лебедушка теряет перышки, ломает ноги и попадает в руки охотнику – отголосок обряда перехода и временной смерти, о которых писал Владимир Пропп[130].
Стрела младшего царевича упала не «на двор», где могла бы жить обычная невеста, дворянская или боярская дочь; она угодила в болото, и там ее поднимает лягушка. Болото в пространстве сказки, как и лес, место сакральное. В болотистой местности нет и не может быть дорог, поэтому она создает ощущение изолированности, отчужденности от обычного человеческого жилья. Болото считалось не просто опасным – особым пространством, по которому «нельзя ни ходить, ни ездить». Это не суша и не вода, а только кажется то тем, то другим. Вероятно, поэтому болото в архаическом понимании было священным местом, наделенным уникальной силой, связывающим мир живых с миром мертвых.
В похоронных обрядах сохранились представления о том, что человек после смерти преодолевает водную преграду. Еще в древнерусских поучениях с укоризной говорилось, что язычники «творят мосты по мертвым», но обычай настилать мостки через топкое место или ручей в память об умерших бытовал до ХХ века. В псковских землях погребальные носилки с умершим клали так, чтобы они становились как будто мостиком через ручей, что еще явственнее передает желание помочь покойнику благополучно перейти в мир иной.
Любая переправа в сказках – отражение погребальных обрядов. По одной из версий, появление сказочного Калинова моста объясняется тем, что вязанками калинового хвороста укрывали часть болота – заповедной территории, – чтобы безопасно по ним ходить. Восточные славяне верили, что эти настилы служили добрую службу и живым и покойным[131].
О том, что болото служило связующим звеном между мирами, свидетельствуют ритуальные котлы и кубки, найденные в топях на территории Шотландии, Уэльса и Ирландии. Исходя из кельтской мифологии, такие котлы могли как символизировать королевскую власть, так и дарить мудрость человеку, который выпьет сваренное в них зелье. Более того, на Гундеструпском котле (ок. I в. н. э.) есть сцена, где мертвые возвращаются к жизни после погружения.
Но в трясину опускали не только ценные ритуальные предметы. В топях сейчас находят так называемые «болотные мумии» – останки людей, умерших тысячелетия назад. Часто их приносили в жертву богам, чтобы защитить границы и племена, живущие на близлежащих территориях[132].
Похоронные причитания содержат те же образы, что и сказки, повествующие об инициации:
Уж ты пойдешь, сердечно дитятко,
Пойдешь по тем путям-дороженькам,
По лесам да по дремучим,
По болотам по седучим…[133]
Можно также вспомнить, что в сказке «Гуси-лебеди» главная героиня говорит Бабе Яге: «Я по мхам, по болотам ходила…»
Тема блуждания по «болотам зыбучим» прослеживается в переходных обрядах, связанных с совершеннолетием. Подобно лесу, который почти во всех восточнославянских сказках называется «дремучим», болото ассоциировалось с возрастной инициацией, временной смертью, похожей на дрему – состояние, близкое и ко сну, и к бодрствованию. В пример можно привести игру «Дрема»: в ней ведущий «дремал» внутри круга, а хоровод песней «пробуждал» его и призывал выбрать того, кого он хотел бы поцеловать. Это отголосок древних обычаев, в которых девушки и молодые люди могли вступать в брачные отношения только после инициации[134].
Но Царевна-лягушка, хоть и готова к замужеству, живет на болоте в полнейшей изоляции. Этот мотив затворничества объясняют традиции: просватанную девушку не пускали даже к колодцу за водой. Она находилась в пространстве родительского дома, в уединении, уже не посещала девичьи посиделки, не смеялась, одевалась в старую темную одежду, а порой и покрывала голову черным платком. Так и героиня сказки одета в «кожух», имеет неказистый вид лягушки-квакушки. Почему же Иван-царевич все-таки женится на ней? Дело в том, что лягушка, способная давать без числа икринок, то есть производить большое потомство, в любой мифологии символизирует плодовитость. Архаичный человек считал это очень важным свойством.
У восточных славян образ лягушки был частью традиционной вышивки на предметах быта, например подзорах и полотенцах, а также на деталях женского костюма. Как символ плодовитости лягушка появлялась и в вышивке на головных уборах, которые носили молодые женщины до рождения первых детей[135].
Иллюстрация Ивана Билибина к сказке «Царевна-лягушка».
Российская государственная библиотека
Ивана-царевича не смущает внешность невесты: он видит в ней свою суженую – ту, что в его традиционных представлениях предназначена ему судьбой. Да и как может быть иначе, если он действовал по слову и с благословения отца?
Ее сущность наполовину незрима для главного героя: он видит создание из иного мира, а человеческого образа не замечает[136]. Но неопределенность и «невидимость» – как в гаданиях, так и в свадебном ритуале – совершенно нормальны. Здесь прослеживаются параллели со жмурками, в которые играют девушка и медведь.
Лягушки и жабы появляются в фольклоре везде, где речь заходит об увеличении урожая или семейства, а также о магии. Словацкий масленичный танец, направленный на плодородие полей, изображал спаривание лягушек[137]. А чтобы стать колдуном, считалось, что человек должен был прочитать заговор в бане и проглотить живую лягушку, когда она к нему выскочит.
На лягушонка может подменить младшего из детей царя повитуха, в сказке «По колена ноги в золоте, по локоть руки в серебре» названная Бабой Ягой[138]. Вариант с лягушонком вошел в «Сборник великорусских сказок Архива Русского географического общества», он был записан в 1882 году в деревне Калямова Орловской губернии[139]. По сюжету царь приглашает к рожающей жене повитуху, на роль которой напрашивается Баба Яга (по тексту – Яги-баба). Трижды она подменяет царских детей – на поросенка, на щенка и на лягушонка, а настоящих царевичей прячет в укромном месте. Она же учит царя посадить царицу в бочку вместе с неудачным приплодом. Царь так и делает, а Бабу Ягу приглашает стать его женой. Из бочки всех вызволяет лягушонок, приказывая ей прибыть к берегу, а на суше – расколоться. Потом они находят настоящих сыновей царицы, а в финале все вместе прибывают к царскому двору, где и остаются жить-поживать. У Александра Афанасьева записано пять вариаций этой же сказки, там Баба Яга подменяет детей на щенков, один раз – на котенка, но нам в контексте «лягушечьей» темы интересна сказка, изданная Алексеем Смирновым. Еще есть поверье, что новорожден