– Почему ты уверена, что это девочка? Предсказание?
– Нет, просто чувство, – отвечала я, не отнимая иголки. – Но и оно меня не подводит.
– Хорошо, – кивнул он. – Я рад.
– Чему? Мужчины хотят сыновей.
И я прочла в его лице скорбь: о Рошане, об Эльфреде, о друзьях и товарищах, о многих оруженосцах и слугах, которые ныне были мертвы. И он сказал:
– Нет, хорошо, что родится девочка.
В одну из ночей моя дочь пиналась: она была неспокойной и требовательной. Порой мне на ум приходило определение „властная“. Я проснулась, пока Ламель спал. Мы оба ютились в ладье, моя койка просто не вмещала двух взрослых людей. Он спал. Я почувствовала нутром, что сейчас лучшее время. И дочь наша почувствовала, оттого и билась внутри. Прощальные поцелуи невесомы, как шелк, а след их неподъемен – непонятно, как вынести. Расшитый платок опустился на его тело. В ту же ночь дитя покинуло чрево и вышло на волю, неистово крича. Но никто из нас не мог уже разбудить Ламеля. Когда я, запеленав, опускала ее в корзину, ощущала пропасть. Как моя мать не захотела меня рассмотреть, запомнить каждый палец, беззубую улыбку, волосы, что, конечно же, выпадут? Возможно, дело было в том, что у нее был второй ребенок, точно такой же. Но я не моя мать, и в башне не оставалось ничего, кроме пространства между беспробудным возлюбленным и зеркалом, в которое я вновь буду смотреть целыми днями. Когда корзину отнесло к противоположному берегу, а из леса вышла фея, чтобы забрать сверток, я крикнула: „Ее зовут Мэб!“ Пусть, думала я, девочка по имени Мэб покорит мир за пределами башни. На этом моя сказка закончится: я существовала много лет, но моя жизнь помещалась в один год, который я ни за что бы не разменяла на судьбу Мот. Я смотрела в зеркало и благодарила свою мать. Мир закручивался вспять, всё желая повториться. И спустя веков так пять: снова жили две сестрицы».
Было тихо. Но тишина всегда изобличает плохо скрытые чувства. Свечи догорели, достигнув трав на дне подсвечника. Запахло шалфеем.
– Ну, вот опять вы все платки изведете! – топнул Женераль, когда даже Фанфатина всхлипнула и высморкалась пылью.
– Розина не так рассказывала, – хныкал Бацифаль.
– Розина ребенок. Что бы она еще сама поняла? – Сола потянулась и жестом повелела закрыть книгу.
Фанфатина подскочила, ее многослойные юбки закружились, словно та стояла на юле.
– Ох, я с вашими нюнями пропустила аперитив! Ужин вот-вот, а мы еще не подавали чай!.. Либертина!!!
Вечер утратил свою тишину. В суматохе они слышали, как за дверью статная Мэб Джорна, Верховная леди Гормовой долины, совершает обход Трините и желает жителями доброй ночи. Каждый новый день для марионеток был праздником, ведь в него внезапным вихрем мог ворваться их мастер Оливье. Может, думали они, засыпая, завтрашний день будет как раз таким.
Глава VII. Оливье и Розина
Поздней весной в Гормовых холмах появлялись стрекозы, а бабочки пробуждались позже – с началом расписного лета. Первая из таких, желтая маленькая летунья, примостилась на косынке Розины и слилась с нею. Она лежала на лавке перед фонтаном, вода в котором переливалась всеми цветами радуги: инженерный гений архитектора разместил разноцветные витражи так, что солнечный свет, отраженный от них, окрашивал брызги. Книга в руках Розины была на редкость скучной, но что еще можно ожидать от учебника накануне экзаменов? Девушка пыталась сосредоточиться и, когда наконец заставила себя прочесть и осознать один абзац, на страницы упало ожерелье. Розина, испугавшись от неожиданности, отбросила книгу и вскочила.
– Что такое? Оли? – просияла она, когда увидела перед собой смеющегося Оливье. – Оли!
Она бросилась ему на шею, юноша приподнял ее над землей и покружил в воздухе. Они оба были рады встрече.
– Ты приходишь так внезапно, никогда не предупреждаешь! – возмутилась она, хотя все еще светилась от счастья и яркого солнца на ее волосах и желтом сарафане.
– Мне уйти? – подзадорил Оливье.
Она игриво шлепнула его по локтю.
– Два месяца никаких вестей! Я волновалась!
– Это в качестве извинений, – Оли поднял украшение и протянул ей.
Бусы из малахита, сердолика и синего турмалина упали в ее сложенные ладони.
– Какое необычное сочетание. – Она скосила глаза в кучу, так усердно разглядывала бусины. – Откуда оно?
– Из Радожен. – Оливье забрал бусы и накинул их на шею Розины.
– Ты был в Радожнах? – ахнула она.
– Нет, я был на юге, но там встретил радоженского торговца на ярмарке, – хвалился далеким путешествием Оли, застегивая мудреный замок на бусах.
Розина гладила кончики волос, не решаясь задать вопросы, которые были важнее географических подробностей и подарков. Оли услышал непрозвучавший вопрос в ее молчании, поэтому ответил:
– Нет, не нашел.
– Мне так жаль. – Розина развернулась к нему и сочувствующе погладила его по предплечью.
– Да, – былая радость упорхнула из их разговора, как перепуганная бабочка из кудрей Розины. – Он же должен где-то быть: хоть в каких-то списках, хотя бы пропавших без вести.
Розина понимающе взглянула на его понурую голову.
– Ронда говорит, что он еще объявится. С окончания войны прошел всего год…
– Не говори «с окончания войны», – раздраженно сказал Оливье и пошел через площадь. Розина семенила рядом. – Это называется победой. Мы победили, и это значит, что отец не может быть в плену.
Он искал отца больше полугода. Весь отряд цирка, ушедший в один батальон, бесследно исчез. Следы обрывались в одном месте, но стоило Оливье приехать туда и найти зацепки, как в следующей точке все повторялось. Он шел по хлебным крошкам и едва не сходил с ума от погони. Юноша и до победы часто покидал Трините, но уходил обыкновенно в Пальер-де-Клев к Петеру и еще нескольким друзьям, которых завел в замке. Среди фей ни с кем, кроме Розины, он не общался близко. Она знала, что Оливье не задержится здесь, потому старалась занять их обоих милыми развлечениями. Девушка продемонстрировала ему марионеток в новых костюмах. Точнее, в крыльях – она с подругами сделала для них крылышки, вдохновившись бабочками и стрекозами Гормовой долины. Женераль крайне забавно смотрелся с бледными маленькими стрекозьими крыльями, больше похожими на лопасти пропеллера. Пузатый и горлопанящий, он все старался сбросить неуместный реквизит, но Розина накрепко их пришила к его мундиру.
– Безобразие! Безвкусица! Не по уставу!!! – бушевал он. – Фанфатина!
Оливье корчился от смеха и просил оставить новшество с куклами навсегда. Смех Розины звенел совсем рядом, в унисон, и подобно тому, как их голоса слились под потолком, Розина подвинулась к Оливье и поцеловала его в уголок губ. Возможно, она хотела поцеловать его в щеку и промахнулась. Переставший смеяться Оливье ухватился за эту версию, но Розина вновь потянулась навстречу. Он отпрянул. Поднялся и выскочил вон. Недолго думая, в спутанных чувствах, Розина выбежала следом. Они дошли до сада и только в нем принялись ругаться. Оливье знал, что они поругаются, потому что Розина не терпела отказов.
– Розина, мы уже говорили, – начал он, возмущенно сопя.
Она вспыхнула румянцем.
– Мы говорили, когда мне было одиннадцать, – напомнила она. – За три года я повзрослела, если ты не заметил!
– Ничего ты не повзрослела! – опроверг он. – Ты можешь стать на голову выше, но не перестать вести себя по-детски. Розина, дай договорить, – Оливье не позволил ей перебить себя очередным протестом. – Мне сейчас вообще не до всего этого. Мой отец и твой дядя, прошу заметить, просто исчезли вместе с еще парой десятков не чужих мне людей. Я должен разобраться. У меня появилась надежда, я вынужден уехать, скорее всего, надолго. Я выясню, что с ними, и вернусь за тобой в Трините.
– Барте говорил точно так же, – парировала она.
– Розина.
Фраза кольнула Оливье, она и сама поняла, что выразилась обидно. Но вместо извинений просто промолчала.
– Не смей на меня злиться за то, что я все хочу сделать правильно, – требование прозвучало серьезно.
– Это единственная причина? – не могла уняться Розина; сложив руки на груди, она топталась на месте. – У тебя просто нет времени полюбить меня?
– Я люблю тебя, не смей юлить, – повысил голос Оливье, ему не нравилось, что Розина у кого-то научилась выкручивать ему руки. – Ты – единственный и самый близкий человек, который у меня остался.
– И с которым ты не можешь задержаться больше, чем на пару недель, – у нее на все был ответ.
Это было ужасно.
– Хорошо, – он раздраженно выплюнул согласие продолжить неудобную беседу. – Есть вторая причина. Розина, тебе четырнадцать.
Она смотрела на него с явным недопониманием. Научившаяся у него же оживлять свою мимику почти до клоунских кривляний, она всем видом вопрошала: «А в чем, собственно, проблема?»
– Тебе четырнадцать, – повторил он. – И тебе это все пока тоже не надо.
– Когда ты был в моем возрасте, то имел другое мнение…
– Когда я был в твоем возрасте, ты была ростом с колесо грузовой телеги. Прости, Розина, но прошло не так много лет, как тебе кажется. У меня еще свежо воспоминание, как ты стоишь посреди лагеря, зареванная, потому что тебе не дали поиграть с Либертиной во время генеральной репетиции, и у тебя сопля из носа свисает, – он почти кричал в надежде, что хоть так Розина его услышит.
Она топнула ногой – инфантильная привычка пришлась как нельзя кстати в их перебранке, и Розина убежала из сада. А Оливье тем же вечером собрался в дорогу.
Он не возвращался в Трините четыре года. У Розины скопилось девяносто три письма от него, у Оливье ее писем с высушенными цветами с холмов – на одно больше. Почтальон деревни При-де-Клев неизменно видел Розину два раза в месяц.
Однажды зимой мело целую неделю. Когда погода наконец стала сносной для похода в деревню, Розина вышла из Трините в заснеженное поле. Она почти сразу провалилась в снег чуть ли не по пояс и уже подумывала вернуться – надо было сразу послушать Ронду да остаться дома. Но Розина услышала хруст снега совсем рядом и подняла глаза.