– Матушка Рогнева Бориславовна! – сказал и тут же размашисто сбросил с себя руку охранника. – Да уйди ты… Неймется.
Илия раскрыл глаза так широко, как мог. Тристан выглянул из-за спин парня и охраны, которые пытались утащить наглеца обратно за дверь. В переполох вмешалась Рогнева:
– Где сапоги оставил?
– Да отойди, бешеный, – отбился он от охранника. – Матушка, не обессудь, я со всех ног летел.
Он раскрыл руки, как в поклоне перед танцем, и зашагал по кабинету, но его уверенный марш снова остановила Рогнева:
– Где. Сапоги. Оставил.
Он замер, взглянул вниз на свою обувь, изобразил удивление и деловито произнес:
– Сапоги оставил на благо Родине. Так сказать, был вынужден идти болотами. Но через дворец культуры имени… – он рассек ладонью воздух.
– Ой, помолчи уже, – прервала его Рогнева. – Затараторил! Ну, голова есть? Я с королем Эскалота на переговорах.
Пораженный увиденным, Илия молчал. Парень поспешно обогнул кресло Рогневы, опустился на корточки, чтобы его лицо поравнялось с ее ухом, и принялся разглядывать Илию.
– Этот? Недурен, – оценивающе произнес он, и прежде чем Рогнева начала его отчитывать, выставил указательный палец и добавил: – Однако.
– Его Величество Илия I в совершенстве знает радожский, – устало проговорила Рогнева.
Молодой человек извиняющимся жестом приложил руку к груди и обратился уже к королю:
– Ваше Величество Илия I, вы, однако, недурны.
Рогнева закатила глаза и шлепнула его по груди и погонам, прогоняя от себя.
– Наш народный поэт Федотка, – представила она Илии парня. – Позорит меня порой.
– Что ты, матушка, только прославляю!
– Чего пришел? – строго спросила она, а когда он снова потянулся к ее уху, одернула: – Так говори.
– Так это… – ему было неловко впервые за все время нахождения в кабинете. – Там Игорь Семионыч опять… за старое.
– Что «за старое»? – настороженно уточнила Рогнева.
– Крепость Юдолеву захватил, говорит, он там сам разберется, и никого туда не пущает.
– Как это «захватил»? – отопрела Рогнева.
– Ну, с дружиной и артиллеристами туда пришел. Говорит, раз всем не надо воевать и народ защищать, так он сам там разберется, – под конец Федотка почти мямлил.
Рогнева тяжко вздохнула и всплеснула руками. Переждав, пока гнев отхлынет, она уже спокойно обратилась к гостю:
– Видите, Илия, о каком самоуправстве толкую?
Он кивком подтвердил, что видит.
– Чем могу помочь?
Она задумалась. А потом предложила:
– А идите-ка вы, Илия, отдыхать с дороги. А завтра мы с вами встретимся в госпитале, где выживших с Вольниц разместили. Там и поговорим предметно.
Поначалу пожелавший ускорить процесс переговоров, Илия смирился. Доверяя чувству своему или намерению Эльфреда, он послушал Рогневу.
Последние всполохи солнца, утонувшего в городских постройках, встретились с ясными звездами и тонким рожком месяца в вышине. Закат еще долго алел, как дотлевающие угли. Ночи были здесь холодными: и красками неба, и стылостью воздуха. Илия лег в постель и, натянув шерстяное одеяло до макушки, старался надышать внутрь своего кокона, чтобы согреться.
Утром, выглянув в окно, он понял, почему столица называется Багряные Зори. Горизонт окрасился в яркий градиент от рыжего до синего. Илия надел теплые подштанники, шерстяные брюки, рубашку и свитер, а потом, посомневавшись, намотал и шарф под пальто. Тристан встретил его на пороге в зимней форме – тоже замерз.
Но радоженская погода была обманчива: свежесть утра растаяла под лучами теплого солнца. Выйдя из Хором, Илия увидел Рогневу у одной из правительственных машин. Они поздоровались, сели в автомобиль, и кортеж тронулся. Ехали сравнительно долго – госпиталь располагался на отшибе. Беженцев из Вольниц и окрестностей насчитывалось пятьдесят шесть человек, включая двух младенцев. Они громко кричали на руках матерей, как и несколько детей постарше. У каждого человека здесь была своя история спасения: выехали за город раньше; уходили семьей собирать грибы и смогли уйти лесными тропами; некоторых тайком отпустили пожалевшие их кнудские солдаты. Тристан передал пожертвования госпиталю, пока Илия общался с уцелевшими. Единственной старушке из всех беженцев Рогнева объясняла, что король Эскалота желает помочь в войне с Империей. И хотя пожилая женщина сначала плакала и целовала Рогневе руки, прося защитить Радожны и отомстить, услышав о вмешательстве Эскалота, она замахала руками и замотала головой в хлопковой косынке.
– Не надо нам. Не надо такого! – кряхтела она, отказываясь и словами, и жестами. Старица быстро забыла, что Илия говорит по-радожски, и обратилась к Рогневе. – Нам эта господская помощь не нужна. Они сначала помогут, потом их отсюда не выгонишь!
Рогнева взглянула на Илию, и в ее лице можно было прочесть и тактичное извинение за грубость, и утверждение, что народ не пожелает союза, пока не увидит в нем крайней нужды. Илия подал знак не объясняться и не переводить. Он все понимал: и радожскую речь, и радожские опасения.
– Бабушка, – по-свойски обратилась к старушке Рогнева. – Мы вам Федотку привезли. Слушать будете?
– Федотку… – устало повторила она. – Федотку будем. Пусть хоть отвлечет.
Прочие беженцы ее поддержали, как, впрочем, и в мыслях о военном союзе. В приемный покой зашел Федотка. В этот раз на нем были черные армейские сапоги, форма и единственная диковинка – венок из полевых цветов на голове, из клевера и одуванчиков, которые можно было собрать с городских клумб. А по вискам вились, будто височные кольца, две круглые серьги, приколотые к венку. При взгляде на него лицо Рогневы почернело, будто на него упала грозовая вуаль. Она стиснула губы, зажала подол в кулаке, а потом поднялась, опираясь на посох, и вышла в коридор. Все ее сопровождение и делегация Илии поспешили следом. Илия нагнал Рогневу и осторожно спросил, что случилось.
– Еще один воевода занял город-укрепление, – резко ответила она.
Илия удержался от вопросов, пока они не доехали до Хором. Рогнева извинилась и попросила отложить их разговор до завтра, напоследок уняв королевское любопытство: «Федотка сказал».
– Так вы же даже не говорили, – заметил Илия.
Рогнева хмыкнула и поправила волосы.
– Но это хорошо, что у него в венке колосьев не было. Значит, горожане воеводу не поддержали, – без тени мелькнувшей до того улыбки сказала она.
И Илия понял, что Рогнева ему доверилась. Хотя причин он не находил, кроме одной – ей больше не у кого было просить поддержки в ее тайном замысле.
Вечером Илия выложил Тристану все, что узнал, как на духу – все свои припасенные опасения. Тристан раздраженно хохотнул:
– Я голову ломал, какой этот Федотка странный! Не то прикидывается придурковатым, не то… Я даже подумал, что он, ну, тоже, – шепотом договорил Тристан.
– Чего «тоже»? – не понял Илия.
– Фея, – беззвучно пошевелились губы Тристана.
– А. Да ну! Хотя, – задумался король, – он будто может диктовать народу, что делать, кого обласкать, от кого отвернуться. Он у них рупор пропаганды.
– Вот-вот. Для простого человека дивное свойство!
Прошуршав мозолистыми руками, Илия вздохнул:
– У меня такое чувство странное.
– Эльфред? – заботливо поинтересовался Тристан и полез в саквояж с зельями Джорны.
– Да непонятно. Может, и Эльфред. Представь, я им действительно сочувствую.
– Кому? – удивился Тристан, замерев со склянкой в руке.
– Радожцам, – ответил Илия, будто это было очевидно.
– Понятное дело. Мы это все пережили. Жаль их, – Тристан говорил, но несколько безучастно, что шло вразрез со смыслом сказанного.
Илия еще на фронте заметил, что Тристан очерствел. Внешне он был так же участлив, милосерден и великодушен, как при их знакомстве, но и в окопах, и после, по возвращению с войны, его лучшие качества будто держались только на правилах негласного рыцарского кодекса. Словно тепла и любви в нем оставалось так мало, что он берег их для близких – Илии, Ронсенваль и пальеров, – а для всех прочих имел только инструкции. Илия же, напротив, не знал, на кого еще потратить избыточные чувства.
– Возможно, для монарха я слишком впечатлительный и сердобольный, но мне очень симпатичны радожцы – и даже их идеи, – робко признался он, когда Тристан его с первого раза не понял.
Рыцарь посмотрел на сюзерена с изумлением.
– Ты меня не пугай.
– Да чего пугать! Эльфреду и мне самому близка идея братства…
– Слава Истине, что королева не слышит твоих откровений, – Тристан подал Илии два стакана – с зельем и с водой, и еще он неуместно и невпопад шутил, что в нем выдавало утомление. – Она бы упала в обморок – и это не речевой оборот.
– Не преувеличивай. Я вовсе ничего крамольного не думаю, но им такой уклад подходит. А помощь матери в переговорах мне бы пригодилась, но она наотрез отказалась ехать. Я бы предпочел оставить дела на тебя, а ее взять в делегацию.
– Странно, что она сначала согласилась.
– Она думала, мы едем в Буян-на-Троице. Когда узнала, что направимся в Багряные Зори, начала изображать мигрень, простуду и хромоту одновременно. Было, знаешь, даже забавно. Я не посмел ее уговаривать ехать или объясниться. Потому что тогда она бы согласилась и страдала.
– Если однажды меня попросят описать королеву двумя предложениями, я процитирую эти, – сказал Тристан. – Да, она бы мучилась, услышав твои новые идеи…
– Малахитовый двор, а теперь и я с пальерами, – он хотя и перебил, но с благодарностью подмигнул Тристану, – я надеюсь, мы исповедуем те же нормы, что и радожцы. В государстве есть место вертикали власти, но и для равенства его достаточно. Это разумно и безопасно.
– Не сравнивай единство масс и единство элит, – пожал плечами Тристан.
– Грубо звучит, но ты прав.
– Реальность не похожа на твои мечты, Илия. Даже во дворце мы не можем быть в безопасности.
– О чем ты? – Илия залпом проглотил лекарство и, скорчив гримасу от вязкой сладости, поторопился запить.