Согласилися звери, на том вече и побраталися – волк с щукой, рак с соколом, все со всеми. И стали они день-нощь партизанить по родному леску. Охотники злее стали, а особую злобу на медведей затаили. Назначили выкуп за любого из них.
На ту пору нашлась и радость: по осени медведица ходила брюхатая. Тяжко ей было воевати ко сроку ближе, так она и стряпала, и раны зализывала, и детишек чужих кормила да охраняла. Трижды к ней приходили охотники, и трижды она чудом уцелела. Испугалася медведица за медвежонка и урчала тихо от горя, что нет ему мирной берлоги. Сова над нею сжалилася и предложила: «Ты, матушка, ежели желаешь, спрячь медвежонка. Едва он родится, я три раза ухну и в ночной покров его запеленаю. С тех пор будет он цел, невредим, никто его не выследит. Каждую луну будет личину менять и к новой жизни прилаживаться. Только и ты его боле не признаешь».
Ночь выла медведица, а на следующую призвала сову. Как условилися, так и вышло: родился медвежонок, медведица его вылизала, сове вынесла. Та ухнула трижды, головой повертела и взметнулася ко своду небесному. Подцепила клювом край неба и потянула покрывало. Укутала в него медвежонка, запеленала и унесла прочь.
Медведь-батюшка не скоро, да сдюжил с охотниками окаянными. Впредь не ступали они во лесок. И зажили звери одною большою семьею. А медведица все по леску бродила, в гнезда, дупла, норы, пещеры да реки заглядывала, и в каждом детеныше чуяла медвежонка. Тако ходе она до сих пор, и всматривается в морды песьи, лисьи, птичьи, рыбьи; сморгнув медвежью слезинку, видит повсюду своего медвежонка.
Ее печальная речитативная песня закончилась, и ветер, устыдившись, перестал балагурить. Илия не решался спросить, верные ли выводы он сделал. Но мораль сказки залегла на лице Рогневы глубокими морщинами и дрожащими веками. Илии послышалось, что Рогнева втянула увлажнившимся носом воздух слишком громко.
– Люблю сказки о животных, – ее голос вернулся к прежним интонациям и громкости. – У нас имеется такой праздник, когда мы наряжаемся. Надеваем маски зверей, и многие вещи, которых мы обычно стесняемся, становятся позволительны.
– И какой у вас костюм? – дерзнул поинтересоваться Илия.
– Не пытайтесь услышать то, чего вам не сказали, – подметила она с дидактичными нотами. – В разные годы я наряжалась в корову, медведицу, козу, сову и гусыню. Это забавный зимний праздник, поэтому костюмы всегда теплые и многослойные. Лучше скажите, кем бы вы хотели быть в животном мире?
Вопрос был праздным, но Илия всерьез над ним задумался. Он подумал, что ему нравились лошади, собаки и мыши, но это вовсе не значит, что он хотел бы ими быть. Непрошеная мысль просочилась в фантазии. Он вспомнил об отце с его броским прозвищем, и Илии сделалось тошно. Потому он внезапно для себя ответил:
– Я бы хотел остаться человеком.
Рогнева сначала удивилась, а потом выказала свой скепсис.
– Человек не самое сильное животное в дикой природе.
– Но самое приспособленное, – он вновь сказал раньше, чем подумал.
Риторическая манера Рогневы могла разболтать любого.
– Желаете приспосабливаться?
– Не вижу в этом ничего постыдного. Человек может культивировать мир вокруг – облагородить его делами и мыслями. Мне не зазорно так приспосабливаться.
– Я вас вовсе не стыдила, – мягко заверила она. – И ответ действительно хороший, если позволите дать ему оценку.
– Спасибо.
Вдруг Илии подумалось, что все, о чем они говорили, реально. Даже не звери, вышедшие из леса, сели в просторных кабинетах с резной мебелью, чтобы оставлять отпечатки своих когтистых лап на отбеленных бумагах, а сам лес был здесь. И королю было в нем страшно не от того, что он боялся зверей, а от того, что не хотел, чтобы человек в нем стал охотником. И он сказал:
– Я согласен.
Рогнева отвлеклась от внимательного изучения дна своей чашки.
– С чем согласны?
– Я поговорю сегодня с Тристаном. Не буду приказывать, но могу его убедить провести ритуал.
Лес вокруг, претворенный в столы, стулья, обшивку стен, трость Рогневы и паркет на полу, молчал. Только жертвенные дрова посвистывали и щелкали, сгорая.
– Спасибо, – без пафоса, но с выражением ответила Рогнева, словно концовка сказки только сейчас пришлась к слову.
Весь следующий день был посвящен уговорам Тристана. Рыцарь оказался противником идеи пробуждения вождя. Илия в который раз хватался за голову и вспоминал слова отца: «Работа короля – это вечное посредничество в переговорах – между народом и своими управленцами, между двумя повздорившими вассалами, между другими правителями и самим собой». Все только начиналось, а он уже безумно устал.
– Тристан, – прервал он очередные возмущения. – Просто по пунктам, что тебя не устраивает в моем решении? Первый, второй, третий. Кратко.
Адъютант одернул полы кителя и будто выровнялся по стойке смирно. Илия готов был поспорить, он сделал это намеренно, чтобы подчеркнуть свою подневольность. Король поставил их всех в сомнительную ситуацию: откажись Тристан, Рогнева увидит Илию слабым и неспособным договориться даже с самым верным рыцарем. Номинально он не приказывал, но фактически выбора Тристану не оставил. Адъютант даже оценил, насколько быстро менялся Илия, превращаясь в короля, который сможет их спасти.
– Пункт первый: Рогнева – очевидный манипулятор, который обвел тебя вокруг пальца своими сказками, слезливыми историями и укорами в твоей элитарности. Пункт второй: у нас даже нет подписанного договора о военном союзе, а если бы и был, при определенных раскладах бумага рвется очень легко не только физически, но и морально. А у нее, – он ткнул указательным пальцем в стену, – это моральное право найдется очень легко, когда она узнает твою тайну. Да, «когда», а не «если», потому что мы уже изрядно выболтали. Тут вокруг Хором вся Лига хороводы водит, как на местном празднике. Я помню, пункт третий: мы вообще не знаем, чем это закончится. У них даже нет проводника. Это вообще совсем не то, что агнологи изучили. Но, допустим, мы теперь знаем, что пробужденный герой реально может встать и пойти без посредника. И есть небольшая разница: Ламель, очевидно, спал. Он был жив, зачарован, но жив. А вождь мертв. Патологоанатомы констатировали его смерть. Он там лежит и разлагается уже пару месяцев!
– Рогнева говорила, что его мумифицировали.
– Истина, мерзость-то какая! Ты хочешь, чтобы я это оживил?! – скривился он.
– Я хочу, чтобы мы все могли защититься. Без вождя Радожны не объединятся. В нынешнем состоянии союзниками нам они не станут.
– Как бы потом эти союзники против нас же не обратились.
– Не обратятся, – твердо пообещал Илия, будто был абсолютно уверен. – Ты помнишь Пророчество? Сражающиеся друг с другом древние герои должны через проводников быть в кровном родстве. Проводника нет. А Курган мне точно не родственник.
Недовольный Тристан нахмурился.
– А вот это я должен проверить.
– Ну проверяй! – усмехнулся Илия, всплеснув руками.
– Не ерничай. Я запрошу срочное расследование в Эскалот. И пока не получу подтверждение, официального согласия я не дам.
– Ты стал бюрократом, – сказал Илия и поморщился.
– Кто-то должен. И спроси отца. Он обязан знать. Возможно, он вразумит тебя.
Тристан произнес это, полагаясь на логику. Но из этических соображений стоило бы подбирать слова иначе. Однако рыцарь не видел вчерашнюю реакцию Илии, и сегодня невольно схватил его за свежую рану. Король ощерился и вскочил со своего места.
– Я напомню, – прогремел он. – Я прошел войну! Нашел Эльфреда и получил его благословение править! Король – я!
Тристан растерялся и даже поднял руки, будто Илия направил на него оружие.
– Что сейчас случилось? – ошарашенно спросил он.
Илию усмирила его кротость. Он отошел на два шага и отвернулся, чтобы утихнуть.
– Ты принимаешь лекарства по вечерам?
– Это не Эльфред! – одернул его Илия, которого сейчас раздражала любая опека. – Почему всем так сложно увидеть, что я самостоятелен в решениях? Что ни наследственность Гавелов, ни наследие Эльфреда не диктует мои приказы? Так сложно поверить в меня?
Тристан протянул «а-а-а», а потом погрозил пальцем на дверь.
– Я понял, это последствия вчерашних нравоучений Рогневы. То, о чем я говорил.
– А вот у меня вопрос: почему ты не говорил об этом раньше? О моем отце? Хочешь сказать, не знал, что он зовется Великим Лисом?
– Знал, – мгновенно ответил Тристан, уперев пятерню себе в грудь. – Ну и что? Это специфическое прозвище, я же не мог к нему так обращаться или говорить с тобой о министре в таком тоне? У нас ни разу не поднималась эта тема, так с чего вдруг мне сплетничать?
– То есть ты все это время понимал, в доме какого человека живешь? Скажи, принимая его приглашение, ты осознавал, кому собираешься служить? – допытывался Илия, обводя руками комнату.
Они сейчас оба изрядно жестикулировали.
– И да и нет, – Тристан пожал печами. – Да, я знал, что твой отец – один из первых людей государства. Это было очевидно и на вечере в пансионате, и на турнире, и когда он остался помогать разгребать завалы. Его все уважают. Великий Лис звучит неоднозначно, но подумай, почему ты никогда не слышал этого обращения? Его любят подданные Эскалота. Это имя дали уязвленные враги. Да, лис хитрый, но его противники отдали министру должное, даже в попытках придумать обидное прозвище. Как Рогневе удалось посадить в тебя зерно стыда и вины за то, что твой отец мудрый политик и легендарный человек? Не слушай ее.
Илия ссутулился и взъерошил кудри, словно в поисках нужных мыслей в голове. Он заметался по апартаментам и наконец присел на банкетку в коридоре.
– Я соглашусь с тобой. Мне стоит положиться на отца и лучшего друга в столь важных вопросах, особенно если учесть, что отец – министр иностранных дел королевства, а друг – первый рыцарь. Но не ликуй. Я не передумал ей помогать. Просто дождемся подтверждения о том, что я не имею кровной связи с Курганом. Тем временем я напишу отцу. Надо найти способ поговорить с ним так, чтобы ни кнудцы, ни радожцы не прочли письмо.