– Что пишет фельдъярл? – поинтересовался Илия, но к письму не потянулся.
– Совершает благородный поступок по отношению к неутешной вдове, – прозвенел ледяной голос Лесли, в котором сложно было отыскать ее прежнее щебетание. – На деле желает, чтобы я уговорила тебя проявить к нему милосердие, когда вы войдете в Дроттфорд.
– Войдем в Дроттфорд? Значит, там воистину пораженческие настроения, раз даже их генералы ищут отступные пути, – задумчиво произнес Илия. – Он что-то еще писал?
– Только это, – ответила Лесли.
– Тогда, если мне представится возможность, я проявлю к нему ответное великодушие.
Когда он уходил, увидел краем глаза, что мать поджигает письмо и бросает его, горящее, на поднос. Король захотел припасть к огню щекой.
Церемония прощания с лордом Гавелом началась следующим утром и длилась весь день. Илия стоял в окружении рыцарей. Мать сидела на скамье в первом ряду – слева две фрейлины, справа Ренара, которая старалась притвориться еще одной вазой с мрачным букетом гвоздик. И если в мемориальном зале Белого Сердца все было сносно, насколько обстановка позволяла снести этот день, то в тронной зале под вечер началась пытка протоколами.
У трона поставили стол и по бокам два кресла. На троне возвышался Илия, в кресле слева сидела леди Гавел. Кресло справа пустовало, его спинка была перетянута черной лентой. Придворный герольд начал свое дело: вначале шли иностранные гости, которых не положено было заставлять ждать; после – высшие государственные чины, не имевшие титулов; следом верховное командование армии; потом дворяне из северо-западных вассальных регионов, приглашенные на церемонию. От мелких до высших титулов, пока Илия не пожалел, что отказался от завтрака и обеда – теперь он ощущал зияющую пустоту в желудке. Мать, затянутая в корсет под темно-синим платьем, едва ли не шаталась в своем кресле. Пальеров не представляли, часть из них приняли ночной караул у гроба в Белом Сердце, остальные пришли конвоем вместе с королем.
– Их светлости, герцог и герцогиня Лоретт, – прогремел герольд на весь зал, хотя к этому моменту даже его луженый голос начал давать слабину.
Генералиссимус с супругой, облаченной в черное блестящее платье, поклонились у трона. Илия рассмотрел леди: он не видел герцогиню с похорон Гислен. Тогда она, естественно, тоже пришла в трауре. Хотя она сверкала тканями и бриллиантами, казалось, что ее внутренняя красота померкла. «Печалится ли она о Гислен все время? Не оттого ли потускнела и подурнела?»
– Ее высочество, леди-сестра короля Вильгельмина Гавел, – протянул герольд.
Ренара повторила путь всех прошедших господ и дам и присела в поклоне. Судя по шепотку, бегающему в толпе, и вытянувшимся лицам Илия понял, что Первый Советник не исполнил приказ заявить о Ренаре за три дня до церемонии. Сейчас же он довольно оглядывал присутствующих: его утверждение о том, что «белые скандалы» любимы народом, Илия опровергал яростно, но безуспешно. Ренара выпрямилась. Она смотрела затуманенным взглядом выше плеча Илии. Он подавил желание оглянуться, просто вспомнил, что сзади стоит камерарий. «Потом разберемся», – подумал Илия.
В разгар вечера к Илии пробрался Тибо и доложил, что прибыл неприглашенный человек из Радожен, который не желает появляться при всем собрании. Илия вышел в холл. Там, одетый совсем неподобающе, в коричневое пальто и грязные дорожные сапоги, стоял Федотка.
– Что случилось? Где Тристан? Вы один приехали? – Король засыпал его вопросами.
Федотка снял шапку, низко ему поклонился и виновато сказал:
– Простите, Ваше Величество Илия I. Примите мои соболезнования. Но я вынужден просить у вас в Эскалоте убежища.
Глава VI. Плач Рогневы
Народы дикие любят независимость,
народы мудрые любят порядок,
а нет порядка без власти самодержавной.
«Давным-давно, когда весь мир стоял на стыке революций и традиций, жил тот герой, что силой надломил единый пласт земли и в трещину низверг прожорливых титанов:
бессмысленных князей, их подлую когорту подпевал,
их хилый шлейф аристократов, сражений не видавших,
их алчных пиявок, что выписали из-за рубежа, чтобы испить все соки из народа.
И тот герой, собрав всех под сапог и скинув всех в траншею, израненную землю залатал. Цвели при нем Радожны. Но кто же он?
То имя ему мать дала – Курган,
То имя, что мы дали ему, – вождь.
Помехи на радио искажали плач народа, эхом носившегося по всем частотам. „Вождь мертв!“ – завывали девки; „Почил Курган-батюшка!“ – причитали старухи; „Погиб Курган, буде славен!“ – стенали женщины в полях и на заводах. Заунывный хор смолк, когда белая ладонь Рогневы Бориславовны прихлопнула кнопку радиоприемника и сжала его до хруста костяшек. Она ревновала свое горе ко всем Радожнам, обернутым в черные флаги. Обмякшие на юге и трепыхающиеся на севере, они занавесили лица правительственных зданий, как вдовьи вуали.
Вдовьи… Горечь неуместного слова запершила в горле Рогневы. Она не имела права назвать себя вдовой, хотя не было слова для нее вернее. Рогнева Бориславовна нависла черной лебедкой над телом вождя. Курган лежал в усыпальнице, а его погребальное ложе было усыпано красными бутонами. Они тянулись прерванными цветочными жизнями по всему залу, как кровавые берега вдоль ковровых дорожек, и стекали алым шлейфом по перилам чугунных лестниц. Какой же непомерной чести удостоились те цветы – погибнуть в один день с вождем! Как хотелось разделить эту привилегию и Рогневе, верной наложнице Кургана – единственный титул, которым ее одарили завистливые языки. Слово-то какое постыдное выбрали.
Рогнева свела брови от колющей мысли, и сожаление пролегло глубокой морщиной вдоль ее лба. Двадцать пять лет назад они сами так с Курганом придумали: забыть семью малую ради семьи большой. Отныне, решили они, каждый гражданин Радожен другому брат, отныне нет в Радожнах чужих детей, отныне все они – Община, которой правил Совет воевод и вождь их Курган. Верность Рогневы не позволяла ей смириться со смертью. Они презрели все уклады прошлого, отчего бы ей сейчас соглашаться с еще одной традицией – умирать? Раз смогли они вернуться к тем дням, когда их далекие предки жили единым строем, так, может, и она, подобно жрицам прошлого, найдет способ вернуть славного Кургана к жизни. Но кто бы знал, как свершить чудо? Может, знают те, кто ближе всех находится к погибшим, кто день ото дня проводит в недрах земли?
И пошла Рогнева Бориславовна к шахтерам.
– Здравствуйте, братцы! – поклонилась им матушка, и многие шахтеры остановили работу.
Чумазые лица обернулись, и каждый из них склонился в ответ, осветив множеством лучей десятки сапог.
– Здравствуй, Рогнева Бориславовна! Что привело тебя в шахты?
– Ох, братцы, задумала я разбудить нашего Кургана. Может, знаете вы, что для того делать надобно?
– Да знаем мы, Рогнева Бориславовна, что под высокими горами, в окаменелых усыпальницах спят древние герои, нетленны и могучи, как при жизни. Берегут их горы от посмертного распада.
– Примите к себе вождя Кургана, скройте в шахтах, покуда я не найду для него спасения! – взмолилась Рогнева.
– Мы сохраним его сон, Рогнева Бориславовна, будь спокойна!
И спустили Курганово тело в самую далекую шахту. Холодный свет налобных фонарей проводил его. Рогнева же продолжила путь. Пришла она на завод, где литейщики плавили сталь. Долго ли, коротко ли, а работа встала. Бригадир выступил вперед, поклонился матушке, а она отвесила ему поклон в ответ.
– Зачем пожаловала, Рогнева Бориславовна?
– Ох, братцы, задумала я разбудить нашего Кургана. Может, знаете вы, что надобно делать?
– Ведомо нам, Рогнева Бориславовна, что у каждого героя есть меч, нареченный на манер человеческий. Был ли такой у нашего вождя?
– Верно говоришь, бригадир, был и есть. Меч-монумент, отлитый из множества вражеских орудий. Держит его в руках памятник Воину, что стоит на акрополе-мемориале. Тот меч зовется Самосеком. Но что с ним надобно сделать?
Бригадир почесал затылок да ответил:
– Сложная задача, меч тот до того богатырский, что возвышается на тридцать три метра и весит четырнадцать тонн. Как же Курган с ним управится, когда проснется? Поверье-то гласит, что восстанет он, когда в руки оружие свое возьмет.
– Как же быть? – опечалилась Рогнева.
– Я передам инженерам, пусть уж они решают. А ты не кручинься, Рогнева Бориславовна. Иди пока в поле. Лицо у тебя бледнее мела, на воздух тебе надо, матушка.
Рогнева смирилась и ушла. Долго ли расхаживала она в раздумьях, а добрела до колхоза. Ржаное поле простилалось позолоченной скатертью до горизонта под серым предгрозовым небом. Женщины с такими же яркими, как колосья, волосами, убранными под белые и красные платки, работали серпами. Одна за другой они выпрямлялись и замирали, заприметив Рогневу, и подпирали натруженными руками уставшие поясницы.
– Здравствуйте, сестрицы!
– Здравствуй, Рогнева Бориславовна! С тобою скорбим о вожде! Зачем пришла в колхоз?
– Ох, задумала я неслыханное – разбудить нашего Кургана. Может, знаете, что для этого надобно делать?
– Отчего же не знать? Так то ж нам мамки и бабки рассказывали, пока Курган не велел все суеверия забыть.
– И плохо ли жилось без них – без суеверий?
– Что так, что эдак. Новые ведь придумали, ничуть не хуже.
– А старые все же помните?
– И старые помним. Говорится, что не восстанет богатырь, пока в его чудесное пробуждение весь народ не поверит.
– Кем говорится? – удивилась Рогнева.
– Так, это… Народом и говорится. Одни ведь все еще в старое верят, а другим уже новое милее. Вот пока такой раскол среди нас имеется, не проснется твой Курган.
– Я понимаю, милые, – вздохнула Рогнева. – Вот что, идите-ка вы домой к детям. И научите их верить в то, что проснется защитник и придет к нам. Расскажите им былины о его подвигах, сказки о его чаяниях, пойте колыбельные, когда им страшно, о том, что он их укроет своим щитом.