– Думаешь, они там без надзора не разбредутся? – предположила Ренара, нажимая костяшкой большого пальца на загривок.
– Теперь не разбредутся, – довольно ухмыльнулся Илия и на миг обернулся через плечо. – Они нервничают сами. Им полезно.
– Полезно нервировать советников? – улыбнулась сестра.
– Они мне не верят, Ренара, – грустно протянул король. – Они видели чудо, но не поверили в него. Я заблуждался, полагая, что весь Эскалот разглядел во мне наследника Эльфреда. Этот волчий сонм в зале Советов меня признал преемником только потому, что я – сын Великого Лиса. Вот и все. Они не верят.
Руки Ренары замерли и соскользнули со спины Илии. Она отошла к застекленным дверям.
– Может, тогда не стоит останавливать Тристана? – предложила она. – Пусть увидят все, что свершится. И пусть поверят.
За стеклом замаячило лицо королевского секретаря, который смешно жестикулировал, прося ему отворить. Ренара с усмешкой кивнула на беспокойного секретаря, а Илия отзеркалил ее улыбку и попросил впустить его на балкон. Секретарь позвал:
– Ваша Истинность, пора. Вас все ждут в кинозале.
Когда Илия и Ренара сели в кресла третьего ряда (первые два были никем не заняты), свет погас. Федотка отказался присаживаться и замер на ступенях – руки в карманах. Картина на экране задергалась от шума и полос, но техника быстро пришла к стабильной передаче нецветных кадров из Радожен. На площади перед Хоромами было не найти пустого места – все пространство занимала людская масса. Только в центре возведенный деревянный помост удерживал на подпорках ладью. Ее буйные паруса раздувал ветер, будто надеялся, что его стараниями судно взлетит ввысь. Множество камер снимали площадь, помост и людей со всех ракурсов. В толпе рыдали, и часто радожцы сжимали в кулаках, грели у груди и целовали что-то миниатюрное. Один из объективов уловил руки юноши, засняв ладони крупным планом – в них лежал патрон. Самый обычный патрон 7,63 мм. Спустя череду кадров камера добралась до Тристана. Он стоял в первых рядах на трибунах – среди воевод. Илия завороженно придвинулся к экрану. Он узнал знакомое ему выражение лица. Так Тристан выглядел, когда говорил об «Ужасе», о «Восторге», об идоле Рошана и однажды – о Ситцевом рыцаре. Илия вцепился в спинку кресла перед собой. Следующие кадры показали звуковые усилители, лица людей, снова – усилители, похожие на трубы и горны. К уху короля склонился Первый Советник:
– Сейчас у Хором и по всем теле- и радиоканалам звучит сказка, содержание которой вам предоставили утром, сир.
Илия вскинул руку, приказывая ему умолкнуть. С трибуны спустилась Рогнева. Она прошла мимо воевод и Тристана. Рыцарь подал ей факел. Матушка прошествовала к помосту. Поднялась. Внутри Илии гремел барабан – его сердце. Лицо Рогневы. Такие разные лица радожцев, и все же похожие друг на друга. Лицо Тристана, не имевшее ничего общего с местными жителями. Его губы шевелились. Рогнева опустила горящий конец факела к ладье. Тело вождя рьяно вспыхнуло. Матушка так и стояла, подобно медной статуе факелоносца. Руки радожцев тянули ее за подол, призывая спуститься. Она горько зажмурилась и через силу отошла.
Ладья полыхала. Наверно, губы Тристана шевелились. Илия не мог быть уверен, больше лицо друга крупным планом не показали. Огонь вздымался высокий и яростный. Он поглотил плоть Кургана и дерево, принесенное в жертву ради его погребения, но дотла все сгорело не скоро. Илия сначала даже не понял, что за помехи замелькали на экране черными точками. В конце концов он увидел гарь, парящую миллионами вороных клочьев над толпой. Их было так много, словно горел не один челн, а все белокаменные Хоромы. Пепел покрывал лица, волосы, плечи и руки радожцев, отчего те становились чумазыми, как шахтеры. Огонь унимался, и когда в сердце площади тлели угли огромного кострища, трансляция прервалась. В кинозале переполошились. Техники забегали по лестницам. Советники забубнили и заохали. Илия взглянул на потерянного Федотку. Он уронил лицо в ладони и опустился на пол, поджав к груди колени. Паника продлилась всего ничего. Трансляция возобновилась, но ракурс все не сменялся. План всей площади и Хором не оставлял возможности разглядеть детали. Камера, снимающая с башни, показывала общую картину. Это было долго: непозволительно, немилосердно долго. Кто-то шуршал в кинозале. Первый Советник вновь склонился к уху короля и протянул ему пакет со срочной телеграммой. Илия выхватил письмо, вскрыл конверт и достал один лист – последнюю страницу радожской сказки о Рогневе и Кургане. Король резко поднялся, миновал ряд кресел и подошел к экрану, чтобы его свет озарил лист с текстом.
«Под серым небом, под белыми стенами Хором, под черными флагами собрался народ. Вынесли шахтеры на плечах ладью с вождем. Сквозь массы пронесся плач, но громче всех плакала матушка Рогнева. Видела она, что всем уже раздали и винтовки, и пули, переплавленные из Самосека. Вспыхнул факел в руках Рогневы, под бой барабанов взошла она к ладье. Собрав все силы, она, не дрогнув, опустила пламя к бортам и запалила хворост. Огонь занялся быстрее, чем заиграл гимн над площадью. Рогнева Бориславовна закрыла глаза.
А когда открыла их, то увидела, что от ладьи и тела Кургана ничего уже не осталось, только седой пепел оседал на светлые головы. И тогда она посмотрела вниз на людей. У каждого из них было лицо Кургана. Его густые насупленные брови, его орлиный нос, его тонкая линия губ над массивным скульптурным подбородком, его, будто высеченные из камня, скулы. Рогнева узнавала его в каждом человеке на площади, на которого бы ни уронила взор. Вождь смотрел на нее из-под фуражек, из-под платков, из-под русых волос. Матушка не знала, радоваться ей или жалеть о содеянном. Но вот подошел человек в такой же форме, в какой были все прочие мужчины на площади. Рогнева не знала, кем он был до Кургана. Только видела, кем он стал, и сердце ее скорбело и полнилось от любви ко всем, кто носил образ любимого. И мужчина обратился к ней родным голосом:
– Не печалься, матушка. Это все закончится. Люди вернут облики и вспомнят имена. Все сбудется после победы.
– А я что же, – встрепыхнулась Рогнева, вскинула руки к лицу, ощупывая. – Теперь тоже с ликом Кургана жить буду?
– Нет конечно, – ответил мужчина. – Где же это видано, чтобы мать и отец одного лица были?
Он встал по стойке смирно, выполнил воинское приветствие и ушел, оставив Рогневу подле пепелища. Толпы утекали с площади полноводной рекой, под плеск аплодисментов, под бурление голосов. Часы на Башне Громоотвода пробили двенадцать. Время маршировало вместе с нами. А кто эту сказку сказал – все своими глазами видал».
Профиль короля освещал луч проектора, льющийся из будки кинотехника. Ракурс не сменялся. Илия смотрел в черноту зрительного зала так ошарашенно, что Ренара не выдержала и подошла к брату. Она безмолвно протянула руку за последней страницей. С кресел доносились вопросы, но Илии было не до советников. Позади экран замельтешил сменой кадров. Илия понял, что операторы вернулись к работе. Он развернулся к экрану лицом и попятился назад. Их лица – их лицо. У женщин, мужчин, детей и стариков, у солдат и рабочих, у воевод и девушек со светлыми косами были одни черты лица, словно все они были близнецами друг другу. Илия отступал и споткнулся, упершись в подлокотник кресла. От неожиданности он сел на ощупь. Один из множества объективов разыскал Рогневу. Она сохранила свой облик, только длинные волосы совсем растрепались. В Радожнах поднялся шторм: природная стихия перемешалась с человеческой. Сквозь гремящий пульс в висках Илия услышал возгласы позади: «Это какая-то шутка!», «Не трансляция – монтаж!» и «Немедленно свяжитесь с Радожнами!». Они болтали. Они смотрели и не верили. Черно-белая летопись вбирала события тщательно и жадно. Илия дождался: пролетев вдоль рядов воевод, камера нашла Тристана. Он тоже остался самим собой и в то же время был вне себя. Он метался по трибуне, схватившись за волосы, отрицательно и бешено мотал головой. Воеводы поблизости попытались привести рыцаря в чувство, но их единообразный вид только больше погружал Тристана в безумие. Кошмар закончился вместе с эфиром. Экран опустел, но зал полнился спорами и криками. Король сглотнул воздух, в пересохшем рту не осталось слюны. Илия встал и, пошатываясь, пошел вдоль рядов. Ему в спину летели вопросы, но стоило выставить руку с перстнем-печаткой, как вопрошающие смолкали. На пути короля возник Первый Советник. Он почтительно поклонился и произнес:
– Ваша Истинность, повелите нам, что делать!
Оглушающая тишина – разве были его советники способны замолчать и склониться? Но они молчали, кланялись и ждали приказов. Илия оглядел их и выжидающе замер. Было так странно, что они молчали.
– Свяжитесь с моим адъютантом и позовите меня к телефону. Ни слова упрека, он исполнял мой приказ. Составьте план срочного заседания, я посещу вас через час. Отправьте депешу Лоретту, чтобы согласовал стратегию наступления с воеводой, – спокойно объявил Илия свою волю и прошел мимо Первого Советника.
– Прошу прощения, Ваша Истинность, но с которым из воевод? – подал голос королевский секретарь.
Илия остановился у самого выхода. В окутавшей его темноте и тишине он впервые задумался о том, носит ли свой собственный образ после встречи с Эльфредом и так ли похожи друг на друга истинные эскалотцы?
– С любым – теперь уже не имеет значения, – бросил король и покинул кинозал.
Глава VII. Милосердие маленьких бомб
Приговорите меня! Это не имеет значения!
История меня оправдает!
Перед наступлением оставались считаные дни. Теперь никто не сомневался в том, что старые сказки ожили и что это надо учитывать. Пальеры сформировали новую дивизию из дворян-добровольцев, пообещав, что у всех отличившихся будет возможность пройти акколаду. Они понимали, что ветераны смогут восполнить утраты Ордена, а позже в отстроенном Пальер-де-Клев зацветет акация и зазвенит школьный колокол для новых послушников.