Считаю исторически доказанной целесообразность именно специально разработанного высокохудожественного сценария свадьбы. Как композитор, убежден, что и музыка нам сегодня нужна не приспособленная, а специально рожденная для свадьбы. Вот не так давно побывал я в московском Дворце бракосочетания на церемонии регистрации брака своего сына. Надо сказать, там смело отказались от привычно звучащего во всех загсах страны марша Мендельсона. Квартет музыкантов исполнял фрагмент из пьесы Шумана. Не будем спорить, равноценны ли по восприятию и впечатлению этот фрагмент и упраздненный во дворце Мендельсон. Я другое хочу сказать: всякой ли классике место на церемонии бракосочетания? К тому же, говорят, в день там регистрируется до сорока пар. Представляете, как звучит Шуман в сороковой раз?
Основой для современной свадебной музыки мог бы стать музыкальный фольклор. По деревням России еще поются прекрасные свадебные народные песни, которые, несомненно, украсили бы мелодическую ткань такого произведения – рапсодии, быть может, по форме, или торжественной увертюры. Вообще, увлекательная это творческая задача – создать музыку, звучащую потом всю жизнь в судьбах многих и многих супружеских пар как своеобразный символ их счастья. Что и говорить, лавры Мендельсона – весьма заманчивые лавры. Стоит подумать. Определенно стоит подумать…
Когда я пишу музыку, не могу сразу сказать, какой именно артист будет исполнять ее. Как и у большинства композиторов, у меня нет тут твердой системы. Круг певцов, с которыми я люблю работать, довольно широк. Конечно, прекрасно сочинять песню, зная ее исполнителя, представляя, как она прозвучит с эстрады. Ты знаком со стилем этого певца, с его образом мыслей и стремишься, чтобы твоя песня дала ему возможность полного самовыражения.
Например, Муслим Магомаев – прекрасный певец, с которым я люблю работать. Но однажды он записал «Голубую тайгу», и она не прозвучала. Он неплохо ее спел. Просто это была не его песня.
Зритель или слушатель всегда прав. Но в то же время одинаково плохо, когда от песни ждут слишком мало или требуют слишком много. Песня не может вместить все. Но к какому жанру вы отнесете «Синий платочек» или «Темную ночь»? По существу это камерные, лирические песни, но сколько в них высокой гражданственности! Они выразили свою эпоху и донесли до нас приметы своего времени. Обидно, когда хорошую лирическую песню «затирают» только потому, что она любовная. Вдвойне обидно, когда плохую песню превозносят только потому, что она написана на важную тему.
Что значит «композитор-песенник»? Такого в природе нет и быть не может. Композитор должен писать любую музыку. Бывает, он напишет плохую сонату, зато может создать хорошую песню. Творчество композитора я сравнил бы, как ни странно это прозвучит, с севооборотом: если засеивать поле одной культурой из года в год, почва истощается. Композитор, который написал хоть одну стоящую песню, не может не вызывать у меня интереса.
Вот уже в который раз на моей памяти возникает сильная тяга к народной песне. Каждый раз сближение ее с эстрадой происходит по-новому. Сейчас эта тенденция наиболее четко прослеживается в репертуарах некоторых вокально-инструментальных ансамблей, которые, к сожалению, в большей степени, чем певцы-«одиночки», подвержены прихотям моды. Стандарт распространяется столь быстро, что не успеваешь заметить, как он родился. Профессионализм на первых порах можно заменить свежестью, но, как ни странно, большинству ансамблей не хватает как раз искренности, непосредственности. Новорожденной вокально-инструментальной группе важнее, труднее всего найти свое неповторимое лицо, но в погоне за быстрой славой она подражает тем, кто достиг популярности. Печать невысокой требовательности к себе закрывает даже одаренным исполнителям путь к подлинному творчеству и самовыражению. Еще ни одна вокально-инструментальная группа не рождалась на свет с готовым лицом. Когда слушаешь «Песняров», «Веселых ребят» или «Самоцветы», можно подумать, что они всегда пели так хорошо. На самом деле их успех рождался в долгих и мучительных поисках своего оригинального стиля.
Как появляются на эстраде новые лица, откуда приходят наши лучшие исполнители? Из театра, консерватории, самодеятельности. Но почему нигде, ни в одном музыкальном заведении не учат собственно эстрадной песне и не готовят исполнителей джазовых и эстрадных ансамблей?
Ныне действительно стало модным употреблять хорошее слово «современность» при оценке музыкальных произведений. Верно и то, что разные люди вкладывают в него разный смысл. Человек, не обладающий достаточной музыкальной культурой, готов посчитать «современной» любую вещь, наделенную внешними эффектными атрибутами. В данном случае налицо примат формы над содержанием. А форма сама по себе, как известно, никак не может служить основой для создания глубокого произведения. Она лишь средство выражения авторских замыслов.
Итак, главное – мысль, идея. Но какая? Композитор, как и каждый художник, не способен творить вне времени и пространства. Он обязан сделать четкий выбор: что проповедует, какие позиции защищает? Истинный художник никогда не поставит свой талант на службу реакции, мракобесию, человеконенавистничеству. Только шагая в ногу с прогрессивными устремлениями эпохи, можно достигнуть вершин искусства и быть современным в своем творчестве. И наоборот: если художник проповедует отживающие буржуазные философские и эстетические концепции, он обречен, его произведения, несмотря ни на какие «модернистские» ухищрения, окажутся за бортом. Я не против каких-либо поисков новых выразительных средств в музыке. Я против тех формальных изысков, которыми прикрывается бедность мысли, зачеркивается мелодичность. Немало западных композиторов попали в оковы музыкальных стандартов, культивирующих в людях тоску, безысходность, пессимизм.
Например, Моцарт и Бетховен сегодня очень популярны. В основе их произведений – непреходящие, вечные, общечеловеческие идеи добра, любви, благородства, мужества. Их музыка – гимн Человеку, его силе, красоте. И, естественно, это всегда находило и будет находить отклик в сердцах людей. «Взрыв» их популярности, по-моему, объясняется еще и тем, что в своем философском осмыслении жизни, получившем глубочайшее отражение в их произведениях, они намного опередили своих современников. Я считаю, что их творчество в большей мере адресовано нам, сегодняшнему человечеству. В своем культурном развитии народы шагнули далеко вперед по сравнению с той эпохой, когда творили эти величайшие гении. Закономерен поэтому наш более углубленный интерес к их творчеству и, соответственно, более глубокое его понимание.
Подлинное искусство, как известно, не терпит эпигонства, подражательства. Художник должен стремиться сказать свое слово о времени, о жизни. Заблуждаются те молодые композиторы, которые в погоне за модой бездумно заимствуют «модерновые» формальные приемы. Свои идеи нельзя втиснуть в чужую форму. Это будет… пиджак с чужого плеча, давно ношенный кем-то другим. Можно ли в таком наряде выглядеть современным? Едва ли. Итак, самобытность и еще раз самобытность! Чем, к примеру, помимо всего прочего, дорога нам музыка Прокофьева? Своей неповторимостью. Ее не спутаешь ни с какой другой. Прокофьева давно нет в живых. Но он современен. Потому что сумел своими средствами отразить в музыке свою эпоху.
Если говорить о современности песенного жанра, то следует отметить, что песни – оперативный отклик на события нашей быстротекущей жизни. Неизмеримо возрос поток информации, требующей немедленной эмоциональной реакции. Я, например, пишу песни как отклик на взволновавшую меня информацию. Это, если можно так сказать, прямой репортаж о моих жизненных впечатлениях. Сейчас этих впечатлений стало гораздо больше. И поскольку события самые разные, то и песенное отображение их должно быть разным, соответствующим явлению. Отсюда – стилевое, жанровое и прочее разнообразие, непрерывная, идущая бок о бок с жизнью ритмическая, мелодическая смысловая трансформация песни. Так что «песенный калейдоскоп» меня не пугает. Пройдет время, и какие-то песни, написанные в семидесятых годах, будут петься и в восьмидесятых. Останутся лучшие произведения, которые, подобно «Катюше», войдут в золотой фонд и всегда будут волновать человека.
Количественно и качественно наш исполнительский корпус окреп. На эстраде известны имена десятков певцов. У каждого свой вкус, свой артистический почерк, своя манера пения. Они требуют разнообразия репертуара. Нельзя предложить, скажем, Ольге Воронец петь все, что поет Муслим Магомаев, и наоборот. Наш песенный арсенал должен быть настолько богатым, чтобы каждый исполнитель мог находить в нем материал для себя. Есть разные песни гражданского звучания, лирические, шуточные, драматические. Все они нужны. А уж какие кому писать и кому какие исполнять – это зависит от вкусов, творческих замыслов того или иного автора и исполнителя.
Каждый слушатель воспринимает музыку по-своему, имеет свою ассоциативную «подкладку». В моей практике нередко бывало так: музыковеды разбирают какое-либо мое крупное произведение и находят в нем нечто совершенно для меня неожиданное, о чем я и не думал, когда писал… Главенствующим в музыке всегда остается настроение. Оно-то и рождает мысль. Но нельзя требовать, чтобы мысли человека, слушающего музыку, были совершенно идентичны тем, которые владели автором, создавшим ее. Главное, чтобы не было принципиального «разночтения»… Тогда композитор может считать, что он написал хорошее произведение. Классический пример тому – Шестая симфония Чайковского. Ее тема – борьба добра и зла – может вызвать у разных слушателей совершенно несхожие конкретные ассоциации. Но все непременно сойдутся на одном: это победа добра над злом. Именно в этом и заключено ее объективное содержание. Я бы назвал это эффектом бесспорности авторского настроения. Мне, например, как я думаю, удалось наиболее полно достичь его в «Героической балладе» для фортепиано. Она была написана вскоре после войны. В основу ее легло отстоявшееся, выношенное ощущение периода военных лет: радость победы, скорбь о погибших. Это произведение не могло родиться в другое время, оно было овеяно дыханием недавних великих событий. Думаю, что и у сегодняшнего слушателя баллада вызовет те же ассоциации.