— А ну-ка погоди… — начал было таксист.
Северус зарычал — на этот раз без слов, яростно и совершенно по-звериному, наставил на него свою волшебную палочку и прошипел:
— Обливиэйт!
Лицо водителя разгладилось, а взгляд стал отсутствующим. Лили выбралась из такси под висящую в воздухе морось, которая тут же начала оседать на ее спутанных волосах, на горячих и зареванных щеках; ноги едва ее держали, не устояв, она опустилась на колени — тротуар был влажный, и брюки немедленно промокли.
Северус захлопнул дверцу машины и обхватил Лили за талию, помогая встать.
— Можешь идти? — спросил напряженно, оглядывая ее с ног до головы… никакой окклюменции, один только Сев, злющий как черт. От этого зрелища у нее заныло сердце — оно и так уже исстрадалось…
Кивнув, она глотнула воздуха — и слезы полились в три ручья, а на грудь навалилась какая-то тяжесть.
Северус ни о чем ее не спрашивал, просто поддерживал, пока они брели по тротуару до еще одной автобусной остановки. Там было холодно и почти темно — только мерцали ртутные лампы уличных фонарей, — но зато безлюдно, и крыша защищала от дождя. Шурша шинами, мимо проносились автомобили, и в далекой вышине слышался тяжелый гул… это что, самолеты?
Он помог ей присесть на жесткую скамью — а потом не мешал, когда она прижалась к нему и снова расплакалась, уткнувшись в его рубашку.
"Гарри, — подумала она. — О, Гарри…"
Тогда, накануне Нового года, когда Северус рассказал ей, что Дамблдор уготовил ее сыну смерть, чтобы выиграть войну и победить Волдеморта, она похоронила это знание где-то глубоко внутри, потому что никак не могла уложить в голове саму мысль о таком чудовищном предательстве. Нет, осознать-то она осознала — на самом примитивном, поверхностном уровне, и именно поэтому так настороженно отнеслась к Дамблдору во время того чаепития у него в кабинете, но до конца все равно не понимала. Пока не увидела собственными глазами. Дело было не в чем-то одном — не в выборе, не в войне, не в смерти или предательстве, и даже не в наивных иллюзиях, не в развенчанных идеалах, не в надеждах, которые теперь сгорели дотла, — нет, это было все разом, все целиком, все, чего теперь не стало.
Ее малыш — милый ее крошка — его больше нет. По-настоящему нет.
Ее муж — и друзья…
Все, что было в ее жизни…
Вся ее жизнь — все, что она знала, и любила, и о чем когда-либо мечтала, и даже она сама…
Ничего этого больше нет. Прошлое умерло — навсегда.
И поэтому она проливала слезы, которые словно шли из самых глубин сердца, и прижималась к Северусу, к своему первому, и последнему, и самому лучшему другу, а на улице неспешно накрапывал дождь, и где-то в вышине затухающий гул самолетов врезался в тишину.
— Что случилось? — негромко произнес Северус; это прозвучало как нечто среднее между вопросом и утверждением.
Перед ее зажмуренными глазами снова встал тот лес, и Гарри, который смотрел на нее так, будто как никто другой понимал, каково это — мечтать о том, что никогда не сбудется.
— Мне… привиделось, что я призрак. В лесу, — под веками снова скопились слезы — словно напоминая, что не всякое горе может себя изжить. — И там был Гарри.
Северус замер. Лили потянулась к нему; взяла за руку, переплетая их пальцы.
— Он шел умирать, — мимо проехала пара машин; желтый свет их фар скользнул по ее закрытым векам, но не затронул ту картину, которую она видела перед собой: темный лес, тихая весна, и Гарри, Джеймс, Сириус и Ремус — все рядом… — Как ты и рассказывал.
— Ты была там одна? — он помедлил, прежде чем задать этот вопрос; как и в прошлый раз, интонация его была почти утвердительной.
— Нет, — уточнять она не стала, но Северус в этом и не нуждался. — А потом он обронил какой-то черный камешек, и я… проснулась.
Да. Она наконец-то пробудилась ото сна.
Здесь и сейчас, сидя на этой автобусной остановке и чувствуя, как на щеках стынут подсыхающие слезы, Лили ощущала в себе такую же перемену, как тогда, когда весь мир заполнил зеленый свет, а потом все почернело, и сквозь мрак размытыми пятнами проступила ее старая спальня, и она осталась одна, а Джеймс и Гарри исчезли. Тогда ей показалось, что раз вокруг все те же знакомые люди, к которым можно прикоснуться, с которыми можно поговорить, — значит, она вернулась назад… но это была ошибка.
Сердце треснуло и раскололось на части, и из него потоком хлынули чувства: любовь, и тоска, и горечь утраты — как бесконечная река, что течет к самому центру земли. Да, Авада не причиняла боли — но только телу; это заклинание рассекло ее напополам, ударило по ней безжалостным разрывом, и чем бы ни было это место, в котором она оказалась, — будь то посмертие, или мир, в котором все повторяется заново, или же вовсе нечто необъяснимое и непостижимое, — прежней ее жизни в любом случае настал конец, такой же несомненный, как если бы под ногами у Лили клубились облака, а впереди возвышались небесные врата.
Вот только заметить эту несомненность оказалось не так-то просто. Настоящая смерть не бросалась в глаза.
И все же в ней таилось начало чего-то нового. Да, Лили так много всего утратила, но каким-то чудом нашла Северуса, которого потеряла при жизни, и это дало ей сил, чтобы вынести все остальное. Позволило выдержать это перерождение… во что именно — она и сама еще не понимала, знала только, что, встретив Северуса, снова обрела надежду.
Он резко втянул в себя воздух — Лили щекой ощутила, как дрогнула его грудь, и это вывело ее из раздумий.
— Черный камешек?
— Ага, — она наконец-то открыла глаза и склонила голову набок, заглядывая ему в лицо. — Тебе это о чем-то говорит?
— Да так, вспомнилось кое-что, связанное с Дамблдором, — он чуть-чуть повернулся, встречаясь с ней взглядом; его волосы защекотали ей щеку и нос, и Лили наверняка бы улыбнулась, если б не скребущие на душе кошки.
— Ну и как? — его голос звучал низко и грубовато. — Ты в итоге что-нибудь решила?
Она помедлила — всматривалась в его глаза, черные и глубокие, как колодцы, и гадала, улавливает ли он сейчас ее мысли.
— Хотелось бы мне, чтобы ты мог почувствовать то же, что и я, — сказала она. — Может, тогда мне удалось бы до тебя донести, что мне ужасно жаль и что я…
— Как, ты опять за свое?.. — сухо и устало спросил он — как если бы собирался возвести глаза к небу. Лили чуть не засмеялась.
— Но я…
— Да похер.
— Но…
— В гробу я видал эту работу над ошибками, — сказал Северус. — И не намерен превращать в нее свою жизнь, чтобы все прошлые раны и обиды без конца маячили перед глазами и ели меня поедом. Вся эта хуета осталась в той жизни. Если ты идешь за мной только потому, что хочешь себя наказать, — он стиснул зубы, и лицо его вспыхнуло, — то тебе стоит встать и попытаться уйти.
Внутри что-то встрепенулось… такое легкое, радостное…
— "Попытаться"?.. Это что-то новенькое.
В темноте его глаза заблестели.
— Ну давай же. Попробуй.
Она молча мотнула головой — всего один раз, из стороны в сторону. Крепче стиснула его руку, прижала ладонь к ладони. Он не отстранился, но пальцы его были как камень.
— Загляни в мои мысли, — сказала Лили. — Я этого хочу.
Он сидел, слегка склонив голову, и смотрел куда-то в пространство. И молчал.
— Тогда ты наконец поймешь, — добавила она, — что я чувствую. — Что у меня на душе. — И вообще все.
— Разве? — он все еще на нее не смотрел — отводил взгляд в сторону, будто чего-то опасался. — Мы и сами-то едва себя понимаем.
— Тебе это легилименция открыла?
— Я это открываю каждую минуту каждого распроклятого дня.
Лили улыбнулась.
А затем снова его поцеловала. Его губы оказались прохладными и шелушились — и, наверное, саднили сейчас от ее поцелуя. Волосы Северуса мягкими прядками щекотали ей лоб, задевали щеки, а когда он резко втянул в себя воздух, то словно вырвал дыхание у нее из груди…
А потом он сжал ее плечо, возвращая к реальности, мягко отстранил от себя и заглянул в лицо. Их взгляды встретились — Лили не отводила глаз, изо всех сил мечтая освоить искусство анти-легилименции и анти-окклюменции, чтобы передать Северусу то, что испытывала сама — свою искренность и доверие, то чувство, когда тянешься к своей половинке, потому что без нее не сможешь быть целым. Не исключено, что это даже было ей по силам — внутри как будто вскипал родник, бьющий из самого сердца, готовый вот-вот хлынуть через край и ждущий только Северуса…
Проносясь мимо, по асфальту шуршали машины, а с неба капал бесшумный дождь. Их дыхание — ее и Сева — было слышно в тишине. Он до сих пор от нее не отвернулся, и не казался больше холодным и бесстрастным.
— Я пытаюсь вдолбить в твою пустую голову, — чуть слышно произнес он, — что я тебя больше не отпущу.
Его хватка стала почти безжалостной, а на лице снова проступило то выражение, — будто у него нет кожи, одни оголенные нервы, — настолько болезненно-беззащитное, что от него оставался один шаг до жестокости.
— Даже если ты сама того захочешь, — закончил он резко.
Сердце встрепенулось в груди — но это было вовсе не удивление; она ощущала себя ребенком, который глядится в зеркало вечности, и видела на лице Северуса отражение тех же чувств, что испытывала сама, — безбрежных, как вселенная.
— Знаю, — прошептала она. — Я и хотела, чтобы не отпускал — но ты все не уговаривался и не уговаривался…
Его дыхание было хриплым и тяжелым, а взгляд настолько пронзительным, что, казалось, сдирал с нее кожу, обнажая самую душу. Она осознала, что дрожит. Северус словно излучал какую-то мощь, которая мурашками разбегалась по спине, заставляла вставать дыбом все волоски на теле; с ног до головы ее охватил лихорадочный трепет — впору было поверить, что это все Северус: его эмоции пробуждают твои, и ты уже собой не владеешь.
Неужели он всегда такой, когда не сдерживается?
Что ж, гриффиндорцы недаром слыли храбрецами.