— Не глупи. Как только ребенок родится, нам будет без разницы.
Не то чтобы она знала наверняка… они с Джеймсом с самого начала говорили "он", и в итоге у них родился мальчик. Но она знала, что Северус хочет девочку… почему — он так толком и не объяснил, сказал только: "Ты подашь куда лучший пример дочери, чем я сыну", — и больше ничего из него вытянуть не удалось.
Лили частенько задумывалась, не боится ли Северус, что она будет видеть в их мальчике отражение своего первенца — и, честно говоря, сама не была уверена, что справится с таким искушением. Когда соседи спрашивали, кого они хотят больше — сына или дочку, она всегда отвечала, что будет счастлива в любом случае, но втайне тоже хотела дочку.
— Мальчик оно или девочка, — сказал он, — главное, чтобы не унаследовало мой треклятый нос.
— А мне он нравится, — в ответ Северус только громко фыркнул, и она обняла его за шею и чмокнула в этот самый нос. От его кожи пахло потом, землей, травой и ветром; Лили поцеловала его в губы, и он ответил на поцелуй. Волосы его были мягкими — падали на щеки шелковистыми прядками, а прижавшееся к ней тело — жестким… плечи, талия, бедра — сплошные резкие линии.
— Странное ощущение, — Северус провел ладонями по ее бокам.
— Что именно?
— Все эти пинки.
Они сидели, развернувшись вполоборота, лицом друг к другу. В этой позе их ноги соприкасались, а выпирающий живот Лили тесно прижимался к его бедру.
Она улыбнулась:
— А мне, по-твоему, каково? Особенно хорошо я их чувствую, когда пытаюсь уснуть.
— По-моему, этот ребенок тренируется на водного акробата.
— Что явно лучше, чем игрок в квиддич, — рассмеялась она.
А потом ухватилась за цепь, оперлась на руку Северуса и кое-как слезла с качелей.
— Пошли, погуляем.
— Это в честь праздника? — уточнил он, не отнимая у нее руки.
— Вряд ли меня хватит на что-то большее — в моем-то положении.
— И кстати о нем: далеко мы не пойдем.
Сначала они вернулись к дому — из-за заведенного Северусом распорядка; он вечно норовил опутать их жилье сетью защитных чар, "просто так, на всякий случай". Тогда, в Шотландии, они инсценировали свою смерть и бесследно затерялись в маггловском мире; она даже покрасила волосы в темно-каштановый цвет, а Северус, как выяснилось, на диво легко загорал. Они изменились почти до неузнаваемости, но как только Лили начинала его в этом уверять, он отвечал ей таким взглядом, что она сразу же умолкала.
"Цена ошибки слишком велика", — при этом обычно говорил он, и обсуждение само по себе сходило на нет.
Он заглянул в дом, чтобы призвать с кухонной стойки термос с водой, а заодно и шляпу и солнечные очки для Лили. Загореть у нее никак не получалось — лицо только покрывалось веснушками, а от постоянного яркого света ей делалось дурно. Так что как бы она ни любила солнце, но тень для нее была полезней. Деревьев на острове росло мало — пришлось привыкать к солнечным очкам и широкополым шляпам; дополнительным плюсом стало то, что в таком виде ее никто бы не узнал.
— Если у тебя закружится голова, — сказал Северус, — немедленно скажи мне.
Улыбнувшись, она водрузила на нос очки.
— Мне порой кажется, что ты бы куда больше радовался, если бы я день-деньской валялась на диване и ныла, как плохо я себя чувствую.
— Ну, седых волос у меня бы точно убавилось.
— У тебя их и так нет.
Они взобрались на холм и двинулись по его гребню дальше, к невысоким береговым скалам; шаги их поднимали в воздух сухую летнюю пыль. Лили то хваталась за поясницу, то клала ладонь на живот, то тянулась к Северусу — держалась то за его плечо, то за руку, за что было удобнее. Иногда она даже подозревала, что то самое проклятие все еще как-то на нее действует — настолько она порой нуждалась в таких вот прикосновениях.
Они дошли до берега — до того места, где начинался склон, и скалы уходили вниз, к воде.
— Нам сюда, — Северус повернулся к ней лицом, чтобы его голос не заглушал ветер, и вытянул руку; Лили тут же в нее вцепилась, и они пошли налево, туда, где в земле, как казалось издалека, виднелся какой-то провал.
Северус подвел ее к самому краю, и она заглянула вниз. Как выяснилось, море выдолбило в камне что-то вроде грота — круглая выемка уходила к подножию скал, почти не меняясь в диаметре. Лили слышала шум воды в протоке; так гудит океан, когда прикладываешь ухо к раковине.
— Странно выглядит, — заметила Лили.
— Это колодец желаний.
— Не очень-то похоже на колодец.
— Фигурально выражаясь, — сказал он. — И разве не я тут главный зануда?
Она пихнула его локтем:
— И откуда ты все это знаешь, главный ты умник?
— Слышал от Мифии. Видимо, где-то здесь есть спуск, но вряд ли это целесообразно с учетом… этого, — он указал на ее живот — ребенок сонно лягнулся внутри.
— Не знала, что практически у нас во дворе есть колодец желаний.
Она снова глянула вниз — и улыбнулась, когда Северус крепко-накрепко стиснул ее ладонь. На дне сверкала вода, и солнце играло на пене.
— Ты загадал желание?
— Может, да, — сказал он. — А может, и нет.
— И когда ты о нем узнал?
— В точности не припомню, — отвечал он с деланой небрежностью, но Лили-то знала, что Северус никогда и ни о чем не забывает. Разве что под Обливиэйтом, но как они выяснили, он и в этом случае мог найти обходной путь. Мифия рассказала ему про этот колодец — или нет, скорее, он нашел его сам и спросил у нее, а потом держал язык за зубами — до теперешнего момента.
Северус был слишком умен, чтобы полагаться на волю случая — особенно когда мог этого избежать. Он не просто так молчал о том, что по соседству с ними есть таинственный колодец желаний; нарочно откладывал рассказ до этой годовщины — дня рождения сына, которого она никогда больше не увидит.
— Какое желание мне загадать? — спросила Лили, глядя на него сквозь темные стекла очков.
Их глаза встретились; волна его эмоций слегка коснулась сознания, как прилив, подступила ближе — обозначила свое присутствие, не давя, но давая себя почувствовать. Когда он так делал, у Лили просто сердце щемило от нежности.
— Какое захочешь, я полагаю. Сомневаюсь, что тут есть какие-то особые правила.
По-прежнему цепляясь за Северуса, она еще раз заглянула в колодец. Свободной рукой снова потянулась к их ребенку, и тот пихнулся в ответ.
Она не знала, как это понимать, но, несмотря на изменившееся будущее, помнила Гарри так же отчетливо, как если бы только этим утром прижимала его к груди. И Северус его не забыл, можно было даже не спрашивать. Если теперь все стало другим, разве не должны были измениться и их воспоминания? Или хотя бы перемешаться с новыми? Но нет — прошлое оставалось все тем же и ничуть не померкло, а впереди ждала все та же расплывчатая неизвестность — будто в темноте, когда свет был погашен, и Лили лежала в их с Северусом кровати и вслушивалась в его дыхание.
Она зажмурилась, целиком отдаваясь соленому запаху моря, мягко-шершавым касаниям ветра и теплу солнечных лучей. И тут же нахлынули радость и тоска, заструились сквозь нее могучим океанским течением; воображение дорисовало, как слабо мерцает на солнце вода и пенится на дне колодца прибой. И она подумала: "Где бы ни был сейчас мой Гарри и что бы с ним ни случилось — надеюсь, он сможет быть счастлив".
И мир застыл в неподвижности — будто сама ткань бытия замерла на валу этого единственного мгновения; в ушах стояла тишина, дыхание перехватило — а потом все снова пришло в движение, как если бы было только плодом ее воображения.
Лили заморгала — Северус стиснул ее руку до боли; уже почти улыбаясь, повернулась к нему, сдвинула очки на кончик носа — и сощурилась от яркого света.
— Все, — сказала она. — Желание загадано.
— Готов поспорить, что это было очередное гриффиндорство.
— Не знаю, не знаю. Как по мне, так слизеринство тоже иногда ничего.
Они возвращались назад длинной дорогой — той, что шла мимо подножия холма, а не той, что на него взбиралась. Как и всегда, Лили залюбовалась их коттеджем: скромным невысоким строением белого цвета — на солнце оно казалось ослепительно-ярким, а вокруг был сад, который простирался далеко во все стороны. Обычно она останавливалась у калитки, вдыхала запах хвои, земли и цветов и думала: "Ну вот я и дома".
— Я проголодалась, — провозгласила она.
— Тоже мне новость. Еще чуть-чуть — и ты пойдешь в набег на мои оливковые деревья.
— Сердцу не прикажешь — оно хочет того, чего хочет. Сейчас, кстати, оно хочет передохнуть.
Они приостановились. Лили прижалась к Северусу — ее поясница (и не только она) безжалостно ныла, — а потом обняла его за талию и склонила голову к нему на грудь. Его рука легла ей на плечо.
— Я тебя люблю, — заявила она и, улыбаясь, стала ждать его ответ.
— Это ты так утверждаешь, — сказал он — и Лили беззвучно шевельнула губами, повторяя каждое слово вместе с ним.
— А ты меня любишь? — как всегда, спросила она.
— Не говори глупостей, — ответил он, тоже как всегда, и ее лба коснулось его теплое дыхание.
Он никогда этого не говорил, но слова тут были и не нужны — точно так же, как ей не нужно было просить о счастье для себя там, на краю колодца.
Зачем загадывать то, что сбылось?