Лили очень хорошо представляла себе, как Северус сообщает трепещущим первогодкам, что они орда юных недоумков, которые органически неспособны распознать интеллект, даже если он огреет их кирпичом по голове.
— Охотно верю, — шепнула она почти восхищенно. — А что ты преподавал? И где?
— Зелья, в Хогвартсе, — она попыталась снова о чем-то его спросить, и Северус произнес с той интонацией, которая в его исполнении могла сойти за попытку проявить терпимость:
— Лили. Либо твоя мать, либо сестра — а скорее всего, они обе — сейчас явятся за тобой, а я бы предпочел оказаться отсюда подальше, когда прибудет полиция.
— А — что — полиция? Какая полиция?..
— Та самая, в которую твоя мать непременно позвонит, если только ты не вернешься в дом и не успеешь ее отговорить, — Северус развернулся, собираясь уходить.
— И на этом все? — Лили почувствовала, что слова ей даются с трудом. — Ты так запросто уходишь?
Он по-прежнему стоял к ней спиной. Потом сказал — жестко, отчетливо, не понижая голоса:
— Я был Пожирателем Смерти.
Ей не хватало воздуха.
— Я знаю. Узнала еще тогда, когда ты меня спас.
На улице давно стемнело, но даже в неверном свете из соседских окон было заметно, как напрягся Северус при этих словах; он слегка повернул голову, и она разглядела бледную щеку — мягкий изгиб; очертания носа — резкий выступ… И — молчание.
— Я никому не сказала, — прошептала она. — Тебя бы схватили — я этого не хотела…
Он дышал так хрипло и тяжело, что его было можно услышать.
— Сев… — она неуверенно шагнула ему навстречу.
— В тот момент, когда он собрался тебя убить, — отчеканил Северус таким не терпящим возражений голосом, что Лили невольно замерла на месте, — я перестал быть Пожирателем.
А потом он действительно аппарировал. Раздался громкий хлопок, и он исчез в никуда.
Глава 5
Эхо аппарации затихло, но Лили не сразу двинулась с места — еще немного постояла, зябко обхватив себя руками, и просто слушала, как шумит улица. Перед домом напротив стояло несколько вкривь и вкось припаркованных машин — там играло пианино, что-то пели не вполне трезвые голоса. Все коттеджи на их улице были украшены электрическими гирляндами — под крышами помаргивали огоньки; только у ближайших соседей под стропилами была протянута веревка, но о самих гирляндах забыли. Петерсоны, как припомнила Лили, часто грызлись.
Начиная ежиться от холода, она не спеша прошла по подъездной дорожке и вернулась в дом, окунувшись в тепло, как только переступила порог и затворила за собой дверь. Чувствовала она себя при этом странно — словно в голове должны были бушевать мысли и бурлить эмоции, но там оказалась лишь чудовищная пещера, наполненная одной пустотой.
Лили будто заново увидела Сева — как он стоял у ворот к ней спиной, и только рождественские гирлянды мигали в окружавшей его черноте. В тот момент, когда он собрался тебя убить, я перестал быть Пожирателем.
— Лили?
Она подняла взгляд — мать стояла у двери, ведущей в столовую. В неверном свете прихожей было трудно разобрать, в каком она настроении. Лили снова собралась с духом.
— Да, мама?
Немного помолчав, мама заговорила — негромко и торопливо:
— Я не хочу, чтобы ты общалась с этим мальчиком.
Ничего неожиданного — но у Лили все равно кольнуло сердце. "Ну вот, — подумала она понуро, — попытка решить нерешаемое уравнение имени Северуса, дубль второй".
— Мам, пожалуйста, давай не будем больше об этом…
— Лили…
— Ты же знаешь — мы будем общаться, несмотря ни на что, — произнесла она как можно мягче и спокойнее: ее мать была не из тех родителей, которые всерьез мешают дочерям встречаться с друзьями.
— Знаю, — ответила мама, и на этот раз в голосе ее было что-то болезненное, почти… страх. Лили невольно ощутила раздражение, но усилием воли подавила это чувство.
Мама вправе опасаться Сева, он и впрямь кажется зловещим. Она просто не знает, что он ни за что не причинит мне вреда, и это не ее вина.
Лили сама когда-то этого не знала и его боялась — и одновременно боялась, что его вот-вот схватят и отдадут дементорам. Но после той битвы, когда он ее спас, из двух ее страхов остался только один. Потому что тот, кто рискует ради тебя жизнью, тебе не враг.
— Лили… — сказала мама и осеклась. Лили устремилась к ней через всю прихожую и крепко обняла, уткнувшись носом в аромат гардении и апельсинов.
— Все хорошо, мама, — пробормотала она.
— Нет, не все. Лили, ты повздорила с этим мальчиком полгода назад — даже не думай, я не забыла, как обстояли дела в начале лета — потом прошлой ночью я обнаруживаю, что ты плачешь из-за ребенка, а затем вдруг оказывается, что вы с ним — с Северусом — помирились?.. Здесь точно есть какая-то связь, я уверена.
Лили невольно поморщилась — попыталась это скрыть, но не успела; мама заметила и впилась в нее глазами — требовательно, почти отчаянно.
— Лили, пожалуйста, скажи мне правду, — попросила она грустно. Лили почувствовала слезы в уголках глаз; сморгнула их — и едва не проиграла эту битву, когда мама осторожно коснулась ее лица. — Он лучший лжец, какого я только встречала — ему бы я поверила. Но ты… даже если бы я не была твоей матерью — ты краснеешь, когда врешь.
— Рыжие легко краснеют, — пробормотала Лили, скривившись.
Мама улыбнулась — мимолетно, будто не замечая этого; ее палец легонько выписал круг на щеке дочери.
— Лили — правду.
Лили закусила губу; глубоко вдохнула — воздух наполнил легкие, распирая грудь; и наконец вытолкнула его наружу вместе со словами:
— Я… не могу, мам. Не могу рассказать.
Мама не сводила с нее глаз.
— Я бы честно хотела — очень-очень — но не могу. Это, — поколебавшись, она все-таки продолжила, — это связано с моим миром — с магией. Я ничего не могу тебе рассказать.
Про себя Лили взмолилась: ох, только бы в этих словах оказалось достаточно искренности, чтобы лицо ее не выдало. Парадоксальность этой ситуации от нее не ускользнула: два года она мечтала — тысячи и тысячи раз — чтобы мама была жива, чтобы с ней можно было поделиться миллионом пустяков про Джеймса и Гарри, даже рассказать насчет Северуса — что она всерьез опасается за его душу, во всех возможных смыслах… И вот ее желание исполнилось, но она не может ни о чем даже заикнуться.
Нежно, бережно мама убрала Лили за ухо выбившуюся прядь волос.
— Ты все еще моя доченька, — сказала она так печально, что у Лили защипало глаза, и к горлу снова подступили слезы. — Возможно, колдовать я и не умею, но если кто-то — кто угодно — захочет навредить моей доченьке, он очень горько пожалеет, что твоя мама именно я.
Лили улыбнулась сквозь нахлынувшую боль. Ах, если б только все было так просто — а ведь когда-то ей казалось, что так оно и есть…
— Мамочка, ты у меня самая лучшая, — сказала она дрожащим голосом и прижала мать к себе покрепче, чувствуя, как та обнимает ее в ответ.
— А ну кыш убираться на столе, — мама отпустила ее и подтолкнула к ведущей наверх лестнице. — Кажется, нам крупно повезло, что твой Северус не возник в центре столовой и не перебил весь парадный фарфор.
Лили поцеловала мать в щеку и взлетела по ступенькам, думая, что если б только ее родные хоть раз в жизни видели аппарацию, они бы сразу догадались, что Северус забрался в комнату через окно.
Северус приземлился на очередную ни в чем не повинную урну — та покатилась по переулку, изрыгая содержимое — и несколько мгновений просто лежал на холодной мостовой — снизу что-то мокрое, сверху капает другое что-то мокрое — не обращая внимания на оставшуюся в морозном воздухе мусорную вонь. Он сам чувствовал себя как эта урна.
Я был Пожирателем Смерти.
Я знаю. Узнала еще тогда, когда ты меня спас.
О Боже, его сейчас стошнит. Его уже много лет как не тошнило ни от чего, кроме самых изощренных пыток.
Но это и есть пытка.
Он умудрился все-таки не расстаться с обедом — в основном потому, что переварил эти свиные шкурки еще несколько часов назад; несмотря на то, что только что случилось — на то, что он только что узнал — Северус на самом деле основательно проголодался. За исключением тех лет в Хогвартсе, в молодости он никогда не ел досыта — а потом, когда стал вероломным предателем, довольно быстро усвоил, что иногда наедаться просто непродуктивно, а иногда, наоборот, лучше воспользоваться подвернувшейся возможностью и не слишком… привередничать.
Он заставил себя подняться с земли, из этой грязной лужи, и похромал из переулка на улицу, что вела к приюту.
Стены ночлежки содрогались от басовитых переливов церковной музыки. На ужин снова был суп — вероятно, потому, что он лучше согревал; Северус как раз подчищал пальцем остатки со стенок миски, когда к нему повернулась та попрошайка с пятью фунтами — Господи, неужели это было только сегодня? — предлагая поделиться с ним джином и сладостями.
— Что с твоей родней? — поинтересовалась она. В ночлежке было тепло, и от нищенки несло так же отвратительно, как и от других бездомных. Северус подозревал, что скоро с ним случится то же самое — если только уже не случилось.
— Без них куда лучше, — ответил он — и даже не солгал.
Кивнув, она протянула ему бутылку джина, но он взял только шоколадный кексик. Алкоголь никогда ему особо не нравился — отчасти из-за вкуса, который он не ценил, отчасти из-за неприятных ощущений — головокружения, сонливости, вялости… И, конечно, еще в этом была виновата статья в медицинском журнале, которую он прочитал еще подростком — там говорилось, что склонность к алкоголизму передается по наследству. Поэтому он всегда ограничивался в лучшем случае двумя бокалами вина за ужином — ибо, когда дружишь с Малфоями, вино не пить невозможно; благо еще, что Люциус всегда считал его слишком плебеем и не предлагал насладиться хорошим бренди.
Когда в ночлежке выключили свет, он еще долго лежал на койке — не сонный, нет, но отчаянно уставший, уставший до такой степени, что лучше бы уж оставался мертвым. Что бы его сюда ни вернуло — неужели оно не могло выбрать кого-то другого?