— Ох, очередная глупость… — Лили улыбнулась, протягивая ему куртку, и от этого он едва ее не выронил; повесил куртку над калорифером, чтобы просушить мокрые пятна — но руки его при этом дрожали.
— …так вот — стою я, значит, на пороге, собираюсь выходить, но тут ворвалась Петунья и погребла меня под горой грязной посуды — фигурально выражаясь, — пояснила Лили, заметив гримасу на его лице. — В том смысле, что она выросла как из-под земли и выдала эту свою фирменную усмешечку и грязную посуду, чтобы я все помыла, раз уж она готовила.
— Она никогда не позволяла тебе принимать участие в готовке, — припомнил он — словно сработала вспышка памяти.
Лили моргнула.
— Ну да, — медленно сказала она, будто хотела что-то спросить, но не рискнула. — Так что мне досталась посуда. И вот гляжу я на эту полную раковину и понимаю, что мыть это буду лет сто… одним словом — помнишь, как я тебе вчера не дала вернуть вещи на стол?
— О, — он почувствовал, как губы сами по себе растянулись в усмешке — кажется, он разучился нормально улыбаться, — и от ярости, конечно, у тебя вылетела из головы всякая осторожность?
— Да, и перестань так мерзко ухмыляться, ты, гад самодовольный! — Лили сверкнула глазами, неубедительно рассердившись. — Одно-единственное дохленькое, завалященькое чистящее заклятье — и вот уже через пару минут в комнату влетает сова с предупреждением из этого поганого Министерства!.. Правда, Петунья взвизгнула, когда увидела сову — хоть что-то вышло хорошее… — добавила она задумчиво.
Северус фыркнул; похоже, он разучился не только улыбаться, но и смеяться.
— А потом мы немного поцапались, а потом я объясняла маме, что стряслось, а потом мы поспорили из-за… — Лили кашлянула, порозовев, и он догадался, что мать спросила, куда она собралась, и ответ ей не понравился, — в общем, Петунья вела себя как последняя… Петунья, вот почему я готова была плеваться огнем, когда ты встретил меня на улице.
— И поэтому ты как-то упустила из виду сыплющийся на тебя мокрый снег, — съехидничал он.
— Да тут и белого медведя не заметишь и продолжишь идти, только чтоб к Петунье не возвращаться, — сказала Лили. — Сев, а почему мы все еще стоим?
— Вместо того, чтобы?..
— Сесть, разумеется!
— Хм, ну раз уж ты у нас гриффиндорка, — произнес он, одарив стул у письменного стола взглядом, какого заслуживало бы зелье Крэбба или Гойла, — то, коли чувствуешь в себе должный душевный подъем, можешь попробовать укротить вот этот стул — он всегда будет рад гостеприимно уронить тебя на пол.
— Тогда уж проще срезать путь и сразу устроиться на полу, — ответила она, усаживаясь по-турецки. — Не хочу, чтобы ты подавился, сдерживая смех.
— Да я бы и не стал… сдерживаться, — сказал он непринужденно.
Бог весть отчего Лили отреагировала на эту совершенно невинную (по его меркам) ремарку так, словно готова была вот-вот удариться в слезы. Пока Северус, ошеломленный, пытался вновь обрести дар речи, Лили схватила его за руку и прошептала:
— Сев, как же мне тебя не хватало.
Он молчал, не доверяя собственному голосу. Вот уже во второй раз за два дня она к нему прикоснулась — именно к нему, намеренно, не нечаянно и не вследствие каких-то посторонних эмоций. Он мог только смотреть на ее руку — на пальчики, сжатые на его ладони — и думал о том, что ему бы и в голову не пришло даже мечтать, что Лили когда-нибудь скажет: "Я знаю, что ты был Пожирателем Смерти", а потом: "Мне тебя не хватало".
— Сядь ближе к калориферу, — внезапно у него сел голос, — у тебя руки замерзли.
— Извини, — сказала она, передвигаясь к обогревателю.
— Ты не обязана… — он осекся: это опять прозвучало слишком жестко. Постарался выровнять дыхание. — Я тебя ни в чем не обвиняю. Просто… в доме слишком холодно.
Лили молча кивнула. Северус был уверен, что у нее в голове вертится множество вопросов, но нарочно не стал подглядывать.
— Сев…
Он снова решил выждать — старательно не глядя на то, как Лили закусила нижнюю губу, потому что от этого зрелища чувствовал себя каким-то педофилом. Возможно, на самом деле ей и двадцать один — хотя, если так рассуждать, он все равно получается полным извращенцем — но выглядела она все равно на шестнадцать. И неважно, что сам он выглядел ничуть не старше; главное, что она напоминала ему студентку. А студентки его отнюдь не привлекали — никакой фетишизации школьных мантий и галстуков; наоборот, он терпеть их не мог. При виде подростков в форме он тут же вспоминал о проверке домашних заданий и о недописанных планах уроков — прямая дорога к язве желудка…
— Не знаю даже, с чего начать, — заговорила Лили сокрушенно. — У меня целых десять триллионов вопросов. А потом еще миллион.
— Квиддич по-прежнему ненавижу, — сообщил он хмуро.
Лили прыснула.
— Чудесно. Значит, их осталось всего десять триллионов девятьсот девяносто девять тысяч девятьсот девяносто…
— Стоп. Хватит.
Она хихикнула — кажется, немного нервозно; потом выражение ее лица переменилось — так поток воды размывает твердую поверхность — и она задала тот самый вопрос, от которого его бросало в холодный пот:
— Ты мне расскажешь про Гарри?
Северус невольно задумался, для чего он столько лет учился лгать опасному психопату — уж не для того ли, чтобы сейчас утаить от Лили, насколько чистосердечно, искренне и жгуче он ненавидел ее никчемного сыночка? Старые привычки вернулись к нему с той же легкостью, с какой уставший человек возвращается вечером в свою уютную постель: пусть вопросы сами диктуют ответы.
— Что ты хочешь узнать?
— Гарри — каким он вырос? — она стиснула руки; лицо ее казалось жадным, почти голодным.
— Он, — серенькая посредственность, — хорошо играет в квиддич.
— Который ты ненавидишь. Кем он играет?
— Ловцом. С первого школьного года.
На ее лице промелькнуло удивление.
— Но это же…
Северус пересказал ей этот эпизод, предусмотрительно оставив за скобками собственное негодование и концентрируясь вместо того на Минерве — на ее триумфальной победе. Лили просияла, сверкнув влажными глазами — и, к собственному удивлению, он почувствовал, как тает внутри застарелая, удушающая злость на ту давнюю несправедливость.
— А что еще? Какие они, эти его друзья?
Грейнджер, которая только и умеет, что вызывать у меня мигрень, и Уизли, который вообще ничего не умеет.
— Они всегда вместе, — сказал Северус, не без удовольствия припоминая те редкие случаи, когда неразлучная троица все-таки ссорилась. С какой бы неприязнью он к ним ни относился — видеть их по отдельности все равно было в высшей степени странно, и такого мнения придерживался не только он. Когда в стане троицы случался раскол, учительская гудела от сплетен и пересудов, а Трелони в очередной раз повторяла, что кто-нибудь из них обязательно погубит остальных — Северус, разумеется, не видел в этом предсказании ничего забавного.
— Кажется, ты говорил, что его многие любят? — как только он закончил расточать мальчишкиным прихвостням не-оскорбления, хотя бы отдаленно смахивающие на комплименты, Лили тут же задала следующий вопрос.
— Да, — если не брать в расчет периодическую диффамацию в прессе. Сущие сокровища, а не воспоминания — но не для ушей Лили; ее они только огорчат. — Его называют Мальчик-Который-Выжил, — из-за тебя, Лили, — и само правительство поет ему дифирамбы и воскуряет фимиам.
Она моргнула.
— Ты шутишь.
— Вообще-то нет. Как я уже говорил, он пережил то… покушение, — он не рискнул воспользоваться другим словом — иначе она бы снова расстроилась, — потому что ты… защитила его, — и опять он не мог позволить себе другое слово — на сей раз чтобы не рисковать уже собственным рассудком; достаточно было одной мысли, одного воспоминания… — Однако все, что было известно широкой публике — что твой сын выжил, а Темный Лорд нет. Никто не знал, почему; правда, у Дамблдора возникли кое-какие предположения — и они впоследствии оправдались, — пробормотал он — больше для себя, чем для нее.
Лили глядела на него так, словно в жизни не вела более увлекательного разговора — не исключено, впрочем, что для нее так оно и было.
— Что же, они решили, что он… в некотором роде… победил Волдеморта? — она всегда все схватывала на лету.
— Да, — ребенок-герой.
Лили помолчала.
— Но это же… не совсем любовь, правда? Это восхищение, и… я пытаюсь сказать — это же не все, у него ведь есть близкие люди? Ты сказал про друзей, я помню, а как насчет — ну, например, Сириуса, Ремуса и Питера?
— Петтигрю? — Северус произнес эту фамилию таким тоном, что она вздрогнула.
— Ну да — Сев, что с тобой? — встревожившись, она потянулась к нему. — В чем…
— Из-за него вас нашел Темный Лорд! — Лили замерла, вытянутая вперед ладонь медленно сжалась в кулак. — Эта падла сдала вас ему с потрохами! Матерь божья — он же был Пожирателем Смерти, этот соблядатай хуев, а вы все думали, что вас предал Люпин!
Он не заметил, как вскочил на ноги. Лили смотрела на него снизу вверх; ее глаза расширись от шока, а лицо превратилось в пустую — совершенно безжизненную — маску. Потом маска треснула, и потрясение на ее лице сменилось страданием — и как же это было больно.
Мог бы и смягчить выражения, говнюк.
Северус опустился на пол. Она тряслась — совсем как прошлой ночью, дрожала и дрожала всем телом. Он не позволил себе к ней прикоснуться.
— О Господи, — шепнула она — надломленно, словно у нее разбилось сердце; Северусу казалось, что кто-то медленно выворачивает ему ребра. — Боже мой. Почему же я — я никогда — мне и в голову не приходило… думала, его схватили, и… — у нее перехватило дыхание, по щекам заструились слезы. — Нет, — ее лицо исказилось, — нет, нет, нет…
Она с ним не спорила — просто все еще надеялась, что это какая-то ошибка.
Он потянулся к ней трепещущей рукой; Лили вцепилась в нее без малейших колебаний. Кто-то — то ли он, то ли она — двинулся навстречу другому; Северус обнял ее, прижал к себе, и Лили разрыдалась, уткнувшись ему в плечо. Он чувствовал себя слишком старым и смертельно уставшим — и в то же время поверх всего этого почему-то ощущалась искренняя, кристально ясная радость.