В конце концов ее рыдания стихли; только дыхание осталось сиплым и тяжелым.
— Ты знал, — ее голос звучал так же сипло, как и дыхание. — Насчет Питера. — Северус напрягся; неужели она предположила, что… — Но ты выяснил только потом?
— Да, — ответил он; вместо слов вышел только какой-то скрежет. — Мы не всегда видели наших… сотоварищей, — на язык ему словно насыпали пепла, — я знал только, что это был кто-то из ваших близких, твоих и… — Северус все еще не мог произнести это имя, — что предатель был с вами рядом, — сказал он вместо того. — И только много позже…
Он помедлил, так и не закончив эту мысль. У него онемели ноги — сидеть на дощатом полу было слишком холодно.
— Вставай. Эти половицы совершенно ледяные.
Она послушалась — зареванная и слегка ошарашенная. Северус сунул ей в руки коробку с бумажными платками и, не глядя, указал на свою постель.
— Давай сюда, — скомандовал он мрачно, подтаскивая поближе к кровати стул от письменного стола.
— Но ты же сказал, что… Сев, осторожно, магия! — воскликнула Лили, увидев, что он ткнул волшебной палочкой в разваливающийся стул.
— Министерство следит за домами, не за отдельными волшебниками, — он задумался, есть ли смысл пригнать плашки поплотнее, чтобы избавиться от щелей, но решил, что это неважно. Под его весом сиденье заскрипело, но выдержало.
— Что?! И когда ты об этом узнал?!
— Еще на четвертом курсе. Не думаю, однако, что это бы как-то тебе помогло, — он наконец заметил, что Лили явно боролась с искушением его придушить, — поскольку твой дом — место жительства магглов. За ним наблюдают.
— Все равно ты должен был сказать, — проворчала она, вытирая лицо бумажным платком — он понадеялся, что на нем не было пыли. — Я всегда думала, что они — ну, я не знаю, следят за нашими палочками?.. Так ты поэтому можешь колдовать на улице, и тебя не ловят?
— Да. Министерство ленится отслеживать каждого.
— Представляю объемы бумажной волокиты, — вздохнула она. — Значит, я могу… — она вытащила из рукава волшебную палочку, одарив Северуса наполовину застенчивым, наполовину дерзким взглядом, от которого у него дрогнуло сердце, и вывела в воздухе сложную вязь петелек. Из ничего вспыхнула горсточка миниатюрных огоньков-колокольчиков — словно заискрилось сошедшее с небес созвездие.
Северус молча вытряхнул на стол цветные карандаши из стеклянной банки и протянул ее Лили. Повинуясь движению ее палочки, золотистые огоньки запорхнули внутрь; закрутив крышку, она водрузила банку на комод. Стекло приглушенно светилось — но грело оно гораздо лучше, чем сияло.
— Надеюсь, обойдется без пожара, — пробурчал он, хотя точно знал, что ничего не загорится: у Лили было такое же инстинктивное чутье на чары, как у него самого — на зелья. — Никогда раньше такого не встречал.
— Я в основном работала над новыми чарами, пока… ну, ты понимаешь, — сказала она тихо. — Мне… никогда не нравилось драться. Я не очень-то умею… причинять людям вред.
— Конечно, не умеешь, — пробормотал он отстраненно — так, словно находился от нее бесконечно далеко, так же далеко, как должна находиться звезда, чтобы казаться не больше мерцающего огонька в банке из-под карандашей. — Видимо, эти чары предназначались для того, чтобы согревать волшебника в ситуации, когда его безопасность зависела от незаметности.
— Да, — призналась Лили еще тише, чем прежде.
— Просто блестяще, — Северус и правда так думал, хотя голос его звучал глухо — словно он говорил по самой длинной в мире телефонной линии.
— Комплимент принимается. Эти чары спасли много жизней.
В ее голосе не было осуждения. Северус мог только гадать, взбесился бы он или был ей признателен, если бы не отключил эмоции.
— Сев? — спросила она. Он оторвался от созерцания звездочек и перевел взгляд на нее — она все еще наблюдала за банкой; огоньки крохотными точками отражались в ее глазах. — Как думаешь, отчего мы здесь? То есть — как по-твоему, почему мы вернулись назад?
— Не знаю.
Это заставило ее на него посмотреть. В полумгле — комнату освещала лишь его убогая настольная лампа да мерцание ее звездочек — глаза Лили казались темными, столь же темными, как глаза ее сына в сумраке хижины, когда ночь была так же беспросветна и безбрежна.
— Но ты думал на эту тему, — сказала она. — Поручиться могу. Я тебя знаю — ты точно думал.
Северусу невольно пришло в голову, что она, возможно, собиралась сказать "я тебя знаю" и ограничиться этим. Мечты, мечты. Насколько хорошо она его вообще помнила? Целых два года — два года, когда они заканчивали школу — Лили его игнорировала, словно он сгинул с лица земли, и искала общества его неприятелей. Он измучил себя до слепого бешенства, недоумевая, нарочно ли она так поступает, а если да, то зачем ей это. Хочет ли она его забыть? Что-то продемонстрировать? Доказать, что он ей не нужен — что она не скучает и о нем больше не думает?
Сам-то он о ней думал всегда. Даже когда пытался ее ампутировать, вырвать из сердца — день за днем, год за годом после того, как закончилась эта дружба — все равно помнил о Лили, возвращался к ней в мыслях, пытаясь представить, какой она нынче стала. Даже когда боль от потери переросла в его сердце во враждебность — все, все вокруг все равно было завязано на нее, на Лили; а когда буря чувств — эта неожиданная вспышка лютой ненависти — наконец истощила себя и улеглась, он осознал, что и это тоже было лишь преображенное горе. И в голове его, и в сердце словно наступил рассвет после ночной грозы: все осталось по-прежнему, вымокшее и потрепанное, но целое и неизменное; небо и земля, как и раньше, на своих местах.
И сколь же горьким оказался этот урок: оказывается, если ты пустил кого-то в свое сердце и отвел для него место — вытравить его оттуда уже не удастся. Сквозь разлуку, предательство и смерть — какая-то частица все равно уцелеет, вечная, незыблемая и непоколебимая, как звезды.
— Сев? — Лили подтолкнула его ногу своей. — О чем ты задумался?
Он мог только глядеть на нее, поднимаясь мыслями из своих дальних далей — из тех дней, когда он жаждал лишь одного: чтобы сердце поскорей остановилось, даруя ему покой — и постепенно возвращался к настоящему.
— Я совсем не понимаю, что творится у тебя в голове, когда ты так замираешь. Это та окклю-штука, о которой ты говорил?
— Да, — у него пересохли губы. — Я думал над тем, отчего я здесь — но совершенно не представляю, отчего здесь ты. Точнее говоря, я размышлял над тем, почему вернулся именно в это время — но что касается того, почему я вообще вернулся…
— Значит, и у тебя никаких знаменательных дат, да? — сказала она негромко. — Что ж, в таком случае — не поделишься своими соображениями?
— Есть, конечно, тот факт, что через две недели ко мне перестанут применяться ограничения на магию для несовершеннолетних. Однако не думаю, что на этом все.
— Согласна — они тебе и так не больно-то мешают. А "не все" — это что именно?
Он ткнул за спину волшебной палочкой — календарь отцепился от стены и поплыл по воздуху.
— Видишь кружок?
Лили кивнула, изловив календарь.
— Не знаю, что он означает, но уверен, что это что-то важное, раз я потрудился обвести дату, но не оставил никаких заметок.
Лили моргнула.
— А почему тогда важное? Я бы решила, что все как раз наоборот, раз ты ничего не записал.
— Потому что я думал, что и так не забуду. И еще — потому что вернулся сюда, — он обвел взглядом комнату, стараясь ни на чем не останавливаться; внутри послушно всколыхнулось привычное отвращение. — Я бы не стал приезжать домой без веских на то оснований — равно как и обводить дату на календаре.
— Так почему ты все-таки вернулся? — спросила Лили.
— Я же только что сказал, что не знаю, — он прикусил язык, чтобы не ввернуть что-нибудь едкое на предмет ее умственных способностей — что наверняка сделал бы, окажись на месте Лили кто-нибудь еще.
— Я пытаюсь сказать — извини, Северус, но у меня просто в голове все это не укладывается. Ты вернулся домой на Рождество из-за чего-то жутко важного, но никак не можешь вспомнить, что это было такое, и не оставил себе даже записки?.. Погоди, а когда ты вообще тут очутился?
— За несколько часов до того, как мы встретились в той забегаловке.
— И я тоже, — прошептала она. — Выходит, мы очнулись здесь почти одновременно, прямо друг за дружкой. И… постой, — перебила она сама себя, — а что ты делал до того, как здесь оказался?
Он уставился на нее, не зная, что ответить, да и стоит ли вообще отвечать. Но, кажется, ей хватило и этого молчания; на лице ее, точно кровь, проступило затравленное выражение.
— О Господи, — пробормотала она; календарь выскользнул из пальцев, — ты умер, да? Ты умер.
Он удерживал ее взгляд еще несколько мгновений; потом слегка склонил голову — еле заметно, едва ли больше, чем обычное непроизвольное движение.
Лили снова заплакала.
— Как я все это ненавижу, — пробормотала она — и он не мог с ней не согласиться; из глаз ее хлынули слезы, она поднялась с кровати — зубы стиснуты, брови сведены от гнева — такого же беспомощного, как тот, что прошлой ночью чувствовал он сам. — Ненавижу все это…
Когда Лили неожиданно шагнула вперед, он решил, что она собирается сбежать. Ошибся — она лишь плюхнулась к нему на колени, свернулась калачиком, утыкаясь лбом ему в плечо. На какую-то долю секунды он вдохнул ее запах — маггловский стиральный порошок, апельсины и гардении, ощутил тепло ее…
А потом под ним разлетелся стул, взорвавшись дождем щепок, и они оба рухнули на пол.
— Вот дерьмо, — ругнулась Лили; Северус лишь моргнул, таращась в потолок. Должно быть, он ударился головой — перед глазами плыли разноцветные точки.
Пальцы Лили впились в его свитер с такой силой, что он решил — она хочет его задушить. Он не понимал, почему, пока из какого-то затуманенного места где-то вверху не послышался обманчиво мягкий голос:
— Не исключено, что меня бы до некоторой степени заинтересовали твои объяснения, Северус. Особенно после моих недвусмысленных предупреждений.