Почему — для него было очевидно. Дело в тетке Филомеле, умалишенной сестре ее отца. Изо рта у нее текла слюна; она либо говорила нечленораздельно, либо несла бессмыслицу, и жила на острове Мэн, в полуразвалившемся имении, с платной компаньонкой и двумя домовыми эльфами. Мать когда-то заняла место этой компаньонки — и, видимо, вскорости займет его вновь, чтобы опять коротать дни в обществе душевнобольной и двух ее угрюмых и желчных домовых эльфов. Насколько Северусу было известно, Филомела никогда не узнавала племянницу — несомненно, это стало одной из причин, по которым Эйлин там поселилась.
Это, и еще то, что у нее никогда не было особого выбора.
— Разве она еще не мертва? — уточнил он ради правдоподобия.
— Нет.
Северус выжидал в молчании — мать уставилась в противоположный конец комнаты, и взгляд ее казался почти невидящим. Он помнил, как однажды выбрался ее навестить и аппарировал на бесплодный скалистый клочок земли на краю аспидно-серого моря. Сложенный из серого сланца дом; пустынные и каменистые берега; воздух — серый и невесомый — был наполнен гулом неумолчного прибоя. Он мог только гадать, нашла она там покой или же безысходность.
— Матушка, — произнес он, не зная, стоит ли об этом говорить, — ничто… не обязывает вас… отсюда уезжать.
Он не увидел никакой внешней реакции, но знал, что слова его были услышаны.
— Нет, Северус, — ответила она наконец. — Я всегда была здесь чужой. — Мать посмотрела на него, и горящий за креслом свет отбросил на ее щеки черную вязь теней. — Тебе комфортно в маггловском мире?
Он почти ответил "нет", но осекся. Визит в больницу абсолютно сбил его с толку — как его собственным душевным смятением, так и царившим в больнице хаосом; однако он не забыл тот первый вечер в этом молодом теле, когда прямо посреди сырой и промозглой улицы вдруг осознал, что для магглов он все равно что пустое место. Когда-то этот факт стал бы для него тяжким испытанием, но сейчас, когда его постигла куда худшая участь, это чувство несло ему только успокоение. Выживи он в войне — это было бы невозможно.
Однако быть неприметным для магглов — слишком мало. Особенно в долгосрочной перспективе. В отличие от Лили, Северус плохо разбирался в этом мире. За время каникул он узнал от нее больше, чем от отца за семнадцать лет, поскольку отец никогда ничему его не учил — только как яростно презирать весь свет, пока даже кости твои не истлеют.
— Я справлюсь, — произнес он. Возможно, что и впрямь справится, если придется. Бывало и потруднее.
— Ты должен культивировать в себе этот навык, — сказала мать, — если получится. Для чистокровного волшебника — для всех чистокровных — маггловский мир совершенно непостижим. Слизеринец не вправе игнорировать столь значительную часть реальности, которая может причинить ему существенные неудобства. В таком мире слишком многое ему неподвластно. Самой мне никогда не удавалось освоить это искусство, а сейчас уже и пробовать поздно. Но я не то хотела с тобой обсудить.
Она снова умолкла. Комнату теперь освещал только огонь в очаге — блики солнечного света высоко на голых стенах уже давно померкли.
— Я долго откладывала эту беседу по целому ряду причин — не буду утомлять нас обоих их перечислением, — начала она медленно. Разумеется, допытываться Северус никогда не станет — приличным детям это не положено. — Но сейчас ты уже достаточно взрослый — даже более, чем достаточно. Надеюсь, что-то из сказанного даже осядет у тебя в голове.
Северус молча выжидал. Матери повезло даже больше, чем она предполагала: сейчас все разумные аргументы осядут у него в голове куда более охотно, чем в шестнадцать. Он уже не такой идиот, каким был тогда — хотя бы в некоторых аспектах.
— Прошлым летом, — сказала она задумчиво, — когда ты постоянно прятался у себя в комнате, выглядел так, словно у тебя сердце разбилось, и больше не произносил имя той девочки, я подумала, что это уже случилось.
— Это? — переспросил Северус.
Ответный взгляд его матери к дальнейшим расспросам не располагал.
— Буду весьма признательна, если ты не станешь меня перебивать, — отчеканила она таким голосом, что даже огню в камине захотелось бы съежиться. — Полагаю, я достаточно разумна, чтобы объяснить свою мысль без чужих подсказок.
Северус решил, что лучше всего совершенно заткнуться и даже не извиняться. Сильнее она не рассердилась — значит, угадал он верно.
— С того самого момента, как я встретила эту девочку, — продолжала мать, снова расслабляясь до задумчивого тона (ну да, если только "удостоить миссис Эванс недоверчивым взглядом вместо рукопожатия" можно обозвать "встречей с Лили"…), — я знала, что она разобьет тебе сердце.
Северус почувствовал, как от упомянутого органа по венам начал расползаться лед — точно сосульки по проводам на линиях электропередачи.
— Такова обычно участь подобных нам, — продолжала мать. Голос ее становился все более далеким и бесстрастным — окклюменция словно осушала все ее эмоции, отводя их в глубокую темную воронку. — Особенно когда мы сталкиваемся с теми, кого все любят. Ты же не посмеешь отрицать, что ее превозносит пол-Хогвартса слепых обожателей?
Хотя Северус ни за что не согласился бы с тем, что превозносить ее могут только слепцы, с одним он спорить не мог: Лили действительно всегда восхищались. Иногда — почти всегда — это ее напрягало, и Северус не одно десятилетие не мог уразуметь, почему. Неужели она предпочла бы, чтобы ее ненавидели, презирали или же не замечали? Неужели популярные люди действительно верят, что автоматическая враждебность хоть в чем-то менее поверхностна, чем автоматическая симпатия?
Он довольствовался коротким:
— Да. Лили действительно популярна.
— Почему? — спросила мать — так, словно сама прекрасно знала ответ, но хотела выяснить, знает ли его он.
Потому что Лили само совершенство — хотя, конечно же, не поэтому. Потому что они считали ее совершенством во всех тех аспектах, которые имели для них значение. Хорошенькая, талантливая, жизнерадостная — она прекрасно соответствовала их ожиданиям. Они ничего не знали о ее взрывном темпераменте — что она способна больно уязвить, дай только повод, и свято уверена в собственной непогрешимости, а еще — упертая и безнадежно наивная, потому что слепо верит другим на слово. Они не знали, что Северус давал ей свои записи по зельям — всегда, с самого первого дня; Слагхорн приписывал все заслуги ей одной, и Лили лишь неуверенно пыталась его переубедить — настолько довольной и одновременно виноватой она себя при этом чувствовала. Не знали они и о том, что, хотя некоторые ее идеи в области трансфигурации были и впрямь блестящими, порой она допускала грубейшие промахи. Они и понятия не имели, что она была нерешительна, порой откровенно ленилась — особенно когда речь шла о каком-нибудь соревновании — и о том, что несмотря на всю свою любовь к магии, Лили предпочитала мир магглов — его кинотеатры, его невозможную живопись, а еще поезда и самолеты, потому что по пути любила видеть, куда едет. Им бы и в страшном сне не приснилось, что иногда она чувствует себя лишь бледной фикцией, имитацией настоящей волшебницы, которая не заслуживает ни популярности, ни чужой любви…
…а потом он разинул рот и проорал свое "грязнокровка" прямо на глазах у толпы человек в пятьдесят. Неудивительно, что она настолько рассердилась, что больше не захотела с ним общаться. Сам того не желая, он ударил прямо по живому, вытащил наружу все ее комплексы и угодил в ту болевую точку, которую она прятала ото всех, кроме него. По крайней мере, на тот момент прятала. Конечно, потом она все рассказала Поттеру, поделилась с ним всем — как тем, что когда-то предназначалось только для Северуса, так и тем, что никогда ему не достанется…
Апогей жесточайшей в мире иронии: сколь бы он ни наслаждался, жаля других словами, сколь бы метки и разящи ни были его уничижительные замечания, сколь бы усердно он ни пытался умалить других и принизить — одно-единственное слово единственному человеку, которого он хотел обидеть менее всего на свете, нанесло рану куда более явную и глубокую, чем он когда-либо намеревался.
Как можно сказать: в моих глазах ты совершенство, и подразумевать при этом даже те черты, которых сам человек стыдится?
Он ответил матери:
— Потому что Лили кажется совершенством во всех отношениях, какие для них важны.
— Да, — она моргнула, словно не ожидала, что он сумеет уловить ее мысль. Скорее всего, действительно не ожидала; он и сам сомневался, что сумел бы ответить ей в шестнадцать.
— Она хорошенькая, ее семья не бедна, и, скорее всего, в учебе она тоже не из последних. Хотя и не из первых — первые никогда не бывают всеобщими любимицами, — добавила мать с вескостью человека, который прочувствовал эту истину на собственной шкуре. Северус знал, что это и впрямь было так.
— Такая девочка, Северус, сможет выбрать себе любого, кто ей понравится. И, конечно же, жизнь устроена так, что ей с неизбежностью понравится кто-то такой же — кто тоже сможет выбирать… пожалуйста, пойми меня, Северус, — вероятность того, что она захочет связать свою жизнь с таким, как ты, очень, очень мала.
В тенях от горящего камина темные глаза матери казались огромными. Северус собрал воедино всю свою злость, ярость и досаду от прозвучавшей правды и убрал их очень далеко — глубоко под фасад, который окклюменция сохраняла спокойным и непринужденным.
— Люди любят не за то, что истинно, — продолжала мать, и где-то глубоко внутри Северус зафиксировал легкое колебание эмоций, вызванное удивлением: он никогда раньше не слышал из уст матери это слово — любовь. — А за то, что только мнят истинным. Поэтому мир населен людьми с разбитыми сердцами. Когда живешь иллюзиями, они с неизбежностью рассыпаются. Людям свойственно жить по шаблону, Северус. Они будут повторять тебе разные слова — долг, честь, любовь — пока тебя от них не затошнит. Порой они станут утверждать, что одно как-то связано с другим — что за честность и верность долгу тебя могут полюбить, и что те, кого ты любишь, должны чтить твои чувства в ответ. Но все это — ложь. Химера. Морок. И чем искреннее будет твоя вера в этот обман, тем болезненней потом окажется… разочарование.