Она ошеломленно кивнула. Он подвергал себя этому — ради развлечения?
— То же касается и любых других пыток — продолжительное воздействие физической и душевной боли деформирует человеческий разум. Оно его… разрушает. Именно к этому в конечном счете приводит использование темной магии — если только ты не знаешь, как претерпевать страдания, не разрушаясь. Я мог разделить свое сознание, и какая-то часть меня… оставалась незатронутой, пока другая переносила боль. Мой метод удалось воспроизвести только Нарциссе — жене Люциуса.
— Ты что же, ее научил? — отчего-то Лили находила отвратительной саму эту идею.
— Да, — он слегка пожал плечами. — Нарцисса прекрасно разбиралась в ментальных искусствах — как и Темный Лорд, как и Беллатрикс; но они не были заинтересованы во всяких "уловках", как они это называли, и считали нас с Нарциссой слабаками — за стремление отгородиться от боли. Сами они ее переносили, не возводя никаких внутренних преград, и почитали это признаком силы… что ж, в конечном счете у них не выдержал рассудок — закономерный и очевидный для любого исход, хоть они и мнили себя выше этого…
Он замолчал, уставившись куда-то вдаль — похоже, снова углубился в воспоминания. Лили едва не разобрал истерический смех — Северус называл этих кошмарных Пожирателей по именам, будь они неладны… Слова не шли на язык; неизвестно еще, что хуже — их прошлые ссоры, когда они кричали и обзывали друг друга глупцами, или же эта нынешняя короткая и бесстрастная лекция.
— Темные искусства никогда меня не изменят, — произнес он — взгляд его оставался невидящим, — если только я сам того не пожелаю. А я повидал достаточно безумия, чтобы осознать, что оно лишь меняет одну реальность на другую, а не избавляет от нее. Что до тебя, то одно темное заклинание не сделает из тебя садистку — а уж то заклинание, которым ты воспользовалась, и подавно. Контрапассо связано с раскаянием и прощением; если ты что и почувствуешь — то лишь более частые угрызения совести, и то ненадолго. Или же прощать станет легче. Возможно — и то, и другое сразу.
Это было подозрительно похоже на правду. Дамблдор предупредил ее прямым текстом, что научиться прощать себя — единственное, что поможет простить другого… и заставил окончательно усвоить урок на примере этого заклинания. И когда она прокляла Северуса, то так мучительно переживала свою вину, ее едва не тошнило от самой себя… чтобы снять это заклятье — ей пришлось простить их обоих от всего сердца…
— Да нет, ну все-таки вряд ли, — оцепенело сказала она, глядя в сторону Северуса, но словно сквозь него, — не может быть, чтобы оно и впрямь было темным…
Потому что — ну как, как оно могло быть темным? Как мог Дамблдор — создать его, научить ему других — заклинанию, которое…
Ты наложила проклятие на Эйвери. Ты знала, что ему будет больно. В чем разница между темным заклинанием и светлым, если оба причиняют боль? Северус говорит — только в способе получения силы…
— Лили, — Северус положил руку ей на плечо — сначала почти невесомо, потом чуть крепче сжал пальцы. Его ладонь согревала. — Это заклинание темное потому, что оно позволяет тебе воспользоваться внешним источником силы. Не оттого, что оно несет людям зло или создано им вредить. Отдача, которую ты почувствовала — не наказание, а способ соблюсти баланс. Из-за того, что оно темное, в заклинании не меняется ничего — ни необходимое для него намерение, ни его воздействие, ни даже его природа.
— Тогда отчего эта магия зовется темной? — она не знала, чего ей больше хочется — спихнуть эту руку или уткнуться ему в плечо.
— Потому что практиковать ее чрезвычайно опасно, и в основном она применяется, чтобы вызывать боль. Еще один уроборос: она причиняет боль, ты к этому привыкаешь, ты начинаешь отдавать предпочтение именно таким заклинаниям. И лишь тот, кто не попал в этот замкнутый круг, будет осваивать другие, не связанные с болью.
Помедлив, он продолжил:
— Именно поэтому я и полагаю, что Дамблдор тоже знал, как разделять сознание. В ментальных искусствах он многого достиг; готов поспорить, что он умел и это тоже. И он же создал Контрапассо.
Лили кивнула, спрятав лицо в ладонях. Она и понимала, и не понимала одновременно. В этом не было никакого смысла. Какой смысл Дамблдору заниматься темной магией и учить их, как… Ведь это же и есть то, с чем они боролись! Орден всегда сражался за правое дело, но если они сами при этом пользовались темной магией, то…
Северус погладил ее по плечу, но как-то неуверенно, словно не зная, верно ли поступает. Она растопырила пальцы, но вверх сквозь них взглянуть не осмелилась.
— Ты думаешь — я делаю из мухи слона.
Он помедлил.
— В моем понимании — да, — сказал он наконец. — Но в то же время я весьма ценю и… положительную динамику. Я помню, как ты… ненавидела Темные искусства, — боялась и передергивалась от омерзения, — и во многом твои переживания… оправданны. — В его голосе слышалось отвращение — почему? — Но в остальном… Сами по себе Темные искусства не обязательно зло; они просто ведут в этом направлении — девяносто восемь дорог из ста.
Она чувствовала себя так, словно стояла на распутье, и впереди тоже простиралось девяносто восемь дорог — разные русла, по которым может потечь эта беседа. Лили выпрямилась на постели, откинув волосы с лица; Северус глядел на нее с опаской, словно подозревал, что она вот-вот возьмет волшебную палочку и запустит в него каким-нибудь проклятием. Он что — так и сидел бы, как мишень?..
Она не хотела его проклинать. Больше никогда в жизни.
— Сев… знаешь, как я тебя вылечила?
Он и глазом не моргнул.
— Я предположил, что ты воспользовалась контрзаклинанием.
— Да, но это было не то, что я думала. Не слова "я прощаю", а само прощение.
Он сдвинул брови — на переносице появилась складка.
— Боюсь, что я не…
— Я выслушала все, что ты рассказал — обо всем, что ты сделал — и простила тебя.
В комнате стало так тихо, как будто оттуда вытекли все звуки. Он произнес едва слышно:
— Не может быть, чтобы ты…
— Я слышала все. О Дамблдоре. О Хогвартсе. О погибших. — Он затаил дыхание. — О Гарри. И… пророчестве.
Северус вздрогнул всем телом и страшно, смертельно побледнел. Она схватила его ладонь — словно в рукопожатии; стиснула ее и прижала к груди.
— Я тебя простила. Простила тебе все, целиком и полностью.
Даже то, за что прощать бы следовало не мне.
— Ты — что? — он моргал, совершенно сбитый с толку; рук они не разняли — Северус не сводил с них глаз. У нее колотилось сердце; мог ли он это почувствовать?
— Все это время, пока проклятие действовало, я думала — я такая ужасная и так страшно виновата… А потом ты начал рассказывать о Гарри, и о второй войне, и я слушала, а потом начала думать обо всем, что с нами случилось, и меня наконец озарило. Дамблдор говорил — заклинание лучше всего получается у тех, кто хочет простить. И я — я поняла и… простила. И оно с тебя снялось.
Северус взглянул на нее недоверчиво:
— Как-то слишком легко для правды.
— Ремус когда-то сказал, — губы его скривились, а в глазах мелькнуло презрение, но он промолчал, — что ты прощаешь человека не потому, что он этого заслуживает, а потому, что ему это надо. Или ему, или тебе самому.
Северус моргнул.
— Потому что ему… это надо. Ну и как это можно сделать?
— Не знаю. Оно само так выходит, и все. — На его лице отразился такой неприкрытый скепсис, что Лили улыбнулась. — Как насчет того, чтобы ты не пользовался Контрапассо в ближайшем будущем? Что-то мне подсказывает, что снять его тебе будет непросто.
— Да уж, представляю, — произнес он. — Милосердие и всепрощение не входят в список моих добродетелей — весьма короткий, надо заметить.
Лили засмеялась.
— Да их же всего семь, так? Не так уж много в любом случае.
— В моем все равно только терпение, — какую-то долю мгновения он казался почти смущенным, но быстро с собой справился. — Значит, мы начинаем год с отпущения грехов? Но ведь это касается лишь былых прегрешений; уверен, что еще до конца года я совершенно погрязну в новых — а может, даже и в неделю уложусь…
Лили фыркнула.
— Что, еще не все пороки опробовал? — И тут она кое-что вспомнила; огляделась по сторонам — но его матери рядом не было. — Северус, твоя мать успела тебе рассказать…
— О Люциусе? Да.
Она почувствовала легчайшее, еле заметное прикосновение к ладони, и он высвободил руку из ее пальцев. Но почему? В поисках ответа она вгляделась в его лицо — оно казалось спокойным, невозмутимым… Окклюменция? Не похоже; что-то такое в его глазах…
— Я не могу полностью полагаться на чужой пересказ, — голос Северуса звучал под стать безмятежному лицу… нет, ей все-таки не померещилось — его взгляд определенно был слишком тяжелым. — Однако то, что я услышал, прозвучало многообещающе. Рискну предположить, что он весьма разозлен.
— Сев, пожалуйста, не говори об этом так беспечно, — взмолилась Лили. Пожалуйста, не отгораживайся от меня, не надо опять за старое…
— Лили, ничто из того, что может предпринять нынешний Люциус, не идет ни в какое сравнение с отдачей от темной магии, которая мне доступна. — Ее передернуло, и он добавил: — И позволь тебе напомнить, что я был шпионом. Люциус в этом возрасте еще не отличался изобретательностью себя-будущего, а об изощренности Темного Лорда и говорить нечего. Да, это будет неприятно, но я… справлюсь.
— Ненавижу, когда тебе больно. Даже думать об этом ненавижу, — пробурчала Лили. Он изучал темные заклинания, нарочно подвергал себя подобным пыткам — от таких мыслей ей хотелось плакать. Она не знала, сумеет ли когда-нибудь его понять… и хочет ли вообще понимать. По сравнению с этим Круциатус — что шлепок по ладони…
А вдруг отдача от темной магии — пустяки по сравнению с чем-то еще?..
Усилием воли заставив себя об этом больше не думать, она смахнула с ресниц пару набежавших слезинок и подняла взгляд на Северуса. Что у того на уме — понять было невозможно, ни по его лицу, ни по интонации, с которой он произнес: