— Я не собираюсь сводить с тобой счеты! — с жаром возразил Регулус. — То есть сейчас не собираюсь. Ты же понимаешь, что потом мне придется вернуться?
— Не сообщай другим о своих замыслах, ты, недоделок, — сказал он с отвращением. — Ты что, не слизеринец?
— А сам-то? — парировал Регулус. — Получил по шее от гриффиндорки и разочаровал Темного Лорда — это раз…
— Раз и два, строго говоря.
— …а потом еще и понес в больничное крыло эту грязнокров… ай!
Северус откровенно наслаждался, кончик его волшебной палочки вдавился в чужое горло, царапая нежную кожу; Регулус уставился на него круглыми глазами, и в них пробудился страх — словно тень, что ложится на лицо от вспышки Люмоса… о да, теперь паршивец точно напуган — и это все он, Северус, он и никто другой…
— Никогда больше, — прошипел он — в его голосе звучала жестокость, почти зримо клубилась в тесном пространстве, — не смей повторять при мне это слово.
Регулус ничего не сказал в ответ; не кивнул и даже не сглотнул. Просто не осмелился. Северус стоял все так же близко — потом отвел палочку в сторону, возвращая пленнику свободу движений; тот потянулся к шее — дрожащая рука медленно двинулась вверх, к горлу, туда, где волшебная палочка оставила ему отметину — темное пятнышко на бледной коже; накрыл ладонью синяк…
И вдруг Северус понял, что вся его радость куда-то испарилась. Может, он и выглядел на шестнадцать, а не на свои тридцать восемь, но все равно оставался взрослым. А Регулус Блэк — напуганным мальчишкой. Мать права — дети лишь повторяют то, что день за днем слышат от родителей, а в таких чистокровных семьях, как Блэки, слова "грязнокровки" и "предатели крови" звучали так же часто, как "коммунисты" и "лейбористская партия" — в семье Лили. Задумывался ли Регулус над своими словами? Северус почти не сомневался, что нет — точно так же, как почти не сомневался, что до конца дней своих будет питать к Сириусу Блэку лишь гадливую ненависть, и это чувство всегда останется взаимным.
Да, Регулус Блэк — всего лишь ребенок. А тот взрослый, кто на него сорвался — полный говнюк.
— Просто не повторяй его больше, — промолвил он наконец. — Не выношу эту тупую гнусь.
— Хорошо, — выдохнул Регулус — вышел только беспомощный шепот, совсем не такой, как у Северуса; в нем не было жестокости, один лишь испуг. — Мерлин и Салазар… Какая муха тебя укусила? Ты же не — не перешел?.. Не решил… Или что?..
— Полагаю, Блэк, что все мы только выиграем, если ты не станешь никого обременять: ни себя — раздумьями на эту тему, ни других — своими подозрениями. Их мысли будет занимать сам факт, что я выбыл из игры, а не то, что это означает… если это, конечно, вообще означает хоть что-то.
И с этими словами он повернулся к Регулусу спиной, что для слизеринцев означало либо глубочайшее доверие, либо подчеркнутое пренебрежение, и выбрался из потайного хода назад в коридор — прямо сквозь заглушающее заклинание, разрывая его невидимые переплетения, словно сотканную крестовиком паутину.
— Северус! — окликнули его шепотом; он приостановился, но оборачиваться не стал. — Пароль — "мания".
Северус слышал, как шаги Регулуса удалялись в глубь потайного прохода и наконец растворились в тишине засыпающего замка, и только тогда возобновил свой путь — по переходам мимо затухающих факелов в Запретную секцию библиотеки.
Северус ориентировался в Хогвартсе так хорошо, что мог найти дорогу даже в полной темноте. Встречи с Филчем он избежал; в те годы тот передвигался по этажам быстро и почти бесшумно и к тому же держал двух кошек — Налево и Направо. Северус частенько скармливал им какое-нибудь лакомство с кошачьей мятой и запускал в кабинет Филча, чтобы испортить хранящиеся там записи о наказаниях… хоть позже, когда стал профессором, и содрал бы семь шкур со студента, кто надумал бы повторить подобный фокус с ним самим.
Было уже далеко за полночь; в складках мантии он прятал две книги — в библиотеке их, разумеется, рано или поздно хватятся, но так и не узнают, где искать. Надежно укрыв свою добычу, Северус пробирался по нижним этажам в сторону подземелий — не зажигая палочки, просто по памяти. Он не успел забыть ни эту влагу, что сочилась сквозь камень и выступала на стенах, ни отчетливый привкус известковой сырости в воздухе, но воспоминания оказались старше, чем ожидалось: во времена своего директорства он редко позволял себе ночные прогулки — боялся показаться потерявшим покой.
Мокрая земля, отсыревший камень — как хорошо он помнил этот запах… почти так же, как тот, которым пахло от Лили на каникулах — гардения, апельсины и маггловский кондиционер для белья… И Дамблдор — он благоухал корицей и тростниковым сахаром, а сквозь них проступали густые и дымные нотки чайных листьев. За эти годы Северус так же привык к виду директорских мантий с их ослепительными блестками, как когда-то — к вельветовым брюкам-клеш Лили и ее зеленому свитеру с торчавшей из рукава ниткой, которую она любила затягивать на пальце, пока его кончик не белел от нехватки крови.
Северус отогнал непрошеные воспоминания на задворки сознания. Хоть шансы, что на него нападут в столь поздний час, и были невысоки, расслабляться все же не стоило.
Так глубоко под землей темнота казалась бездонной, как океанские воды. В ней не было слышно ни звука, но это ничего не значило, и он погрузился в себя — под поверхностный слой окклюменции, пробуждая дремлющие инстинкты и заставляя все чувства обостриться до предела.
Но до самого входа в слизеринскую гостиную его так никто и не потревожил. Он пробормотал: "Мания", — и слегка удивился, когда камень перед ним послушно расступился; коротенькое заклинание — и Северус удостоверился, что какой-то жалкий идиот наложил на порог заклятье-подножку. Взмах палочкой — и оно исчезло, другой взмах — и в комнату полетело заклинание, определяющее, есть ли там кто-нибудь.
Только кошка, да в углу скребется пара мышей. Северус вошел внутрь.
Это было… необычное ощущение. Не из-за заклинания — из-за гостиной. Он попал туда впервые за… нет, так сразу и не вспомнишь. Время от времени ему, конечно, приходилось там появляться — когда его гнусные студенты совсем не могли без него обойтись — но это случалось крайне редко.
Он наложил на дверь заклятье. Теперь тот, кто первым через нее выйдет, будет сбит с ног, а лицо его покроется гнойными фурункулами. Какая мерзость. И какое ребячество. В том числе мерзость и потому, что полное ребячество. Но от него будут ждать чего-то в этом духе… нет, на самом деле от него будут ждать чего-то похлеще, но он не собирался прибегать к Темным искусствам, чтобы разобраться с кучкой недоразвитых молокососов, даже если и не мог просто сидеть сложа руки.
Северус очень надеялся, что жертвой его заклятья станет очередной ретивый юнец из числа его недоброжелателей, а не какая-нибудь незадачливая первокурсница. К сожалению, заклинание нельзя было настроить так, чтобы оно срабатывало только на лиц определенного пола.
Под сводами слизеринской гостиной было пусто и темно — только в камине под пеплом еще теплились угли; впереди смутными тенями бугрилась мебель — Северус ее обогнул и послал в спальни мальчиков веер распознающих заклинаний, а потом еще на всякий случай и второй — к девочкам. Судя по полученным откликам, студенты по большей части спали; бодрствовала только одна группа примерно из четырех человек, и они двигались по мальчишеской половине к комнате шестикурсников.
Северус проследовал в ту же сторону — незаметно и бесшумно. Он шел по коридору вдоль колоннады; от дверей тянуло сквозняком — только так их и можно было отличить в этой непроглядной тьме. За исключением той четверки, все в подземельях смотрели десятый сон; Северус остановился там, где от главного коридора отходил боковой, ведущий в дортуар шестикурсников, и услышал за углом шепот:
— …давайте, пока он не проснулся. Спорим — он не ждет нас так поздно…
— Да — а если он все же не спит?
— Это в такой-то час? Да дрыхнет он, Барти, вот увидишь!
Барти Крауч-младший… значит, это либо четвертый курс, либо пятый — какой именно, он не помнил; а вот Регулуса Блэка с ними определенно не было… Северус не хотел чувствовать облегчение — это было бы просто смешно. Регулус, должно быть, не захотел ни с кем объединяться; Блэки всегда держали марку высоко.
Дверь со скрипом отворилась; до него донесся шорох шагов — каратели крались в спальню, а затем…
БАБАХ. Похоже, кто-то наложил на порог охранные чары — под треск и истошный вой двоих мальчишек отшвырнуло в коридор; оставшиеся двое ринулись вперед и скрылись в комнате.
Кто-то завизжал. Крики. Ругань. Приглушенные взрывы. На стенах — отблески ярких вспышек. Одно из двух: либо там повсюду были расставлены ловушки, либо соседи Северуса отличались завидной реакцией.
Он зашагал по коридору — само спокойствие; путь ему освещали загоревшиеся в комнате лампы. Остановился над лежавшими на полу мальчишками — те стонали, даже не пытаясь подняться; когда же заметили, кто к ним подошел, их едва не парализовало от страха. Глядя в эти перепуганные лица, Северус чуть было не брякнул: "Двадцать пять баллов со Слизерина!" — но вовремя успел сдержаться. Ага, а вот и Барти Крауч-младший — его пшеничного цвета волосы и круглая бледная мордашка.
— Сосите, дрочилы, — сказал Северус и запустил в обоих невербальным заклятьем, от которого гениталии превращались в репу. Боли оно не причиняло, но было неприятным; мальчишки завопили от неожиданности, и Северус переступил через них и вошел в разгромленный дортуар.
Комнату затянуло дымом; на полу валялись безжизненной грудой двое четверокурсников — без сознания, скорее всего; их лица покрывали стрелки зеленого лука, струпья, фурункулы и подрагивающие щупальца — во всем их изобилии. Этой парочке еще повезло, что они не угодили под заклятие посерьезней… а может, и угодили, просто оно проявлялось не так очевидно.
Хэддок с головой запутался в простынях и пытался выбраться из этого кокона. Над кроватью Мальсибера пылали занавески — он попытался потушить пожар, прорычал: "Агуаменти!" — но появилась только струя рома, и пламя