Да как он только мог — сначала нашел своей карте такое применение, а потом еще и начал ею хвастаться, зная, что она, Лили, когда-то дружила с Севом! Тьфу! Ох, какую пощечину она бы ему сейчас залепила! А Сириус! Может, они еще и под плащом-невидимкой прятались? Или им хватало и "данных разведки", и они просто нападали на Сева из-за угла и норовили задавить числом? О Боже…
На какое-то безумное мгновение Лили пожалела, что просто сбежала оттуда, не высказав им все, что о них думает. Если бы на кону не стояли поиски Сева, она наверняка пожалела бы об этом сильнее.
Но по сути ей некого было винить, кроме самой себя. Перед глазами пронеслась вереница кристально ярких, совершенно детских глупостей — то отвращение, которое она порой испытывала к ним ко всем… Джеймс и Сириус всегда нападали первые, а Северус в долгу не оставался — и отвечал им с такой жестокостью… то его заклинание, Сектумсемпра, режущее кожу на ленточки… Он изобрел его в конце пятого курса, и они с Лили крупно поссорились — они тогда много из-за чего ссорились; она никак не могла взять в толк, отчего он растрачивает свои таланты на такие гадости, а Северус посмотрел на нее этим своим незнакомым взором, от которого ползли мурашки по коже, и произнес: "Мне нужно себя защищать". А потом Лили пару дней его избегала, а потом случилось то происшествие под деревом, и больше она с ним не разговаривала — пока не умерла.
Дело было не только в Пожирателях Смерти — а вернее, вовсе не в них. Северус сталкивался с людской жестокостью везде — в школе, дома, в Хогвартсе; он всегда ждал нападения и готовился атаковать в ответ — а Джеймс и Сириус явно наслаждались, выводя его из себя. И не только они, но и почти все в школе… воспоминания пузырьками всплывали на поверхность, как обломки, подхваченные прибоем: Мэри и Фелисити… как они смеялись, когда слышали об очередных проделках Джеймса… толпа, которая стояла в стороне и подбадривала Мародеров…
Она утерлась ладонью — от грязи защипало глаза. Корни деревьев впивались в колени, сверху дождем сыпалась сухая земля и застревала в волосах, по шее, кажется, кто-то полз, а воздух обжигал легкие, но она по-прежнему не останавливалась.
В голову закрался вопрос: а когда, собственно, Джеймс перестал нападать на Сева? Она раньше думала, что на седьмом курсе: смерть матери заставила его повзрослеть, он перестал швыряться проклятиями во всех подряд, и все эти отвратительные драки и заносчивые манеры ушли в прошлое, а на передний план выступили те черты характера, которыми Лили в моменты слабости всегда в нем восхищалась. Но она не забыла тот случай, когда Северус заклятьем оторвал Джеймсу нос — из-за того, что "он так цепляется к чужим носам", как им потом процитировал Питер. Неужели все эти старые штучки продолжались и тогда, только у нее за спиной? А ей никто ничего не сказал?
"А может быть, — прошипел ее внутренний дементор, — они думали, что ты и сама все знаешь, и тебе плевать. Может, и Северус так думал — потому-то он сейчас и ушел".
В боку отчаянно кололо, мышцы сводило от боли — бедра, икры, поясница… Когда же этот клятый тоннель наконец закончится?
Кажется, ее мысленный вопль сработал как призывающее заклинание: свет впереди приобрел очертания и оформился в круглый проход. Слава Богу.
Подтянувшись на дрожащих руках, она заползла в хижину и практически рухнула на грязный пол. Чуточку отдышалась, а затем села и огляделась по сторонам.
Бардак переходил все границы. Растерзанная мебель, выбоины на стенах, дыры в полу — а сами доски были испещрены шматками грязи, клоками пыли, обрывками обоев и какими-то липкими темными пятнами, в которые и вглядываться-то не хотелось. Ремус рассказывал, что до того, как Джеймс и остальные освоили анимагию, превращения часто плохо для него заканчивались — в волчьем облике он мог себя погрызть или покалечить…
К глазам подступили слезы. Как они только могли — быть такими добрыми и заботливыми с Ремусом и такими жестокими с Северусом?
Едва держась на заплетающихся ногах, Лили подошла к заколоченному окну и заставила гвозди вылететь из досок. Здесь оказалось выше, чем она думала; земля ударила по пяткам, лодыжки прострелило болью, но, к счастью, обошлось без проблем посерьезнее. Она завернула за угол и увидела Хогсмид — огни, светившие приветливо и ярко в уютной лощине чуть ниже линии горизонта.
Лили с трудом перелезла через кое-как сколоченный забор и побрела вниз, в сторону деревни, спотыкаясь на ухабистой дороге.
Там было темно и холодно. Под лучами ущербной луны тускло переливался снег — а тени, наоборот, становились ярче, точно жирные росчерки угольного карандаша. Резко чернели деревья — того же цвета, что и небо, они казались кляксами, протекшими сверху на полосу горизонта, и тяжелые мерцающие облака расступались перед лунным диском, будто напуганные его жгучим сиянием.
Как же ей связаться с Севом? Через совиную почту? Если они закрыты, придется туда вломиться. Оставить им немного денег и…
Вот только денег у нее как раз и не было. Она ничего с собой не взяла, только ту мантию, что на ней, и свою палочку. Тьфу ты.
Что ж, придется вломиться к ним сейчас, а заплатить потом. Нужно отправить Северусу записку, пока он не исчез окончательно; как-то предупредить его, что…
Ой, какая же я все-таки дура.
Она остановилась прямо посреди дороги и вызвала в памяти то мгновение, когда Северус притронулся к ее локтю, а потом бросил взгляд через плечо, сворачивая за угол; сосредоточилась, отсекая все, что случилось и до, и после, и, заново переживая этот миг счастливой надежды, воскликнула:
— Экспекто патронум!
В холодном ночном воздухе заискрилась лань, развернулась на месте и понеслась на север, промелькнув перед глазами, как метеор.
Лили побежала за ней.
Деревню пришлось обойти стороной — из опасений, что на главной улице она привлечет к себе слишком много внимания. Лань уже давно скрылась из виду; когда Лили уловила в темной дали последний отблеск, та все еще мчалась на север. Значит, и ей туда же. Хотелось надеяться, что Сев все-таки повернет назад — ох, только бы он повернул…
А если нет, то она просто продолжит идти вперед. Не остановится, пока его не нагонит.
Теплый свет Верхней улицы остался далеко позади. Лили пробиралась задворками — мимо домиков, беспорядочно разбросанных по равнине, которая дальше переходила в предгорье, и в конце концов снова вышла на дорогу, к тому месту, где та заканчивалась, упираясь в ограду. Найдя ступеньки, она перелезла на другую сторону изгороди и оказалась на пустоши, которая тянулась вдоль подножья горы.
— Укажи! — снова скомандовала она палочке, и та послушно повернулась на север. Лили двинулась в том направлении, время от времени перебираясь через россыпи камней, и наконец огоньки Хогсмида растаяли во мраке, и она осталась одна. Ни звука — только ветер, ее собственное тяжелое дыхание да шорох шагов по холодной, бесплодной земле.
Тучи раздвинулись, и снова показалась луна — крупнее, чем раньше, и ниже висящая в небе. Хлынул серебристо-белый свет, омывая высокие валуны, и их тени опрокинулись вниз и потянулись к Лили.
Где-то в дюжине метров впереди появилось что-то черное, отделилось от затемненной верхушки скалы. Лили оцепенела, сердце замерло в груди…
Но это оказался не Северус. Это была мантикора.
Вокруг ее гривы нимбом сиял лунный свет. Лили скользнула взглядом по ее хвосту — черному, с резко очерченными угловатыми выступами и ядовитым жалом на конце. Глаза твари горели во тьме, как два рыжих уголька; точь-в-точь как те сигареты, что курил Сириус после смерти Регулуса.
Мантикора подобралась, напрягла мышцы — лунный свет мазнул по согнутой задней лапе — и прыгнула.
Внутренний голос завопил: "Ты что творишь?!" — но Лили зажмурилась и прокричала:
— Иллюминатус!
Под веками вспыхнуло — свет ударил ослепительной волной, и мантикора истошно заверещала. Лили открыла глаза — тварь хлопала себя по лицу, металась то вправо, то влево, но нюх она явно не потеряла, так что…
Заклинание дымовой шашки слетело с палочки само — Лили даже не успела осознать, что совершает ошибку: да, дым скрывал ее от мантикоры, но в то же время и мантикору от нее. Что ж, та теперь ослеплена как минимум дважды; самое время убираться куда подальше. Только не в деревню, к людям эту зверюгу подпускать нельзя, но вот если заманить ее в какое-нибудь ущелье…
Лили побежала направо; бросила перед собой заклятье, определяющее рельеф местности — когда-то она отыскала его, чтобы помочь Ордену с ночной рекогносцировкой. Ага, вот: где-то метров через двенадцать начинается обрыв.
Она затормозила на самом краю; гравий брызнул из-под ног, с рокотом обрушился в овраг, где метрах в пяти-шести внизу виднелась замерзшая река.
Вот только тот рокот — это оказались вовсе не камешки. Похоже, мантикора прекрасно сориентировалась и по запаху.
Лили кинулась вперед — слишком крутой склон, она заскользила, точно на лыжах, вниз-вниз-вниз, а потом земля вывернулась из-под ног, будто отрезанная ножом, и вдруг возникла снова; Лили рухнула на камни — они покатились в разные стороны — ободрала ладони, и, похоже, на сей раз точно повредила лодыжки. Охнув, она поднялась на ноги; мантикора рычала — из горла рвались низкие, раскатистые звуки, под лапами осыпался щебень — зверюга спускалась по склону, и Лили сама удивилась силе своего испуга, тому, как все тело пробрал озноб…
Кое-как дохромав до реки, она ступила на лед. Тот затрещал, но выдержал. Ей захотелось глянуть назад; желание было внезапным и отчаянным, как удар молнии, и, не успев его подавить, Лили повернула голову. Растрепанная прядь упала на щеку, но не помешала разглядеть мантикору — лунный свет озарял ее человеческое лицо, горящие глаза и оскаленные зубы, а по подбородку стекала кровь, тварь явно собиралась прыгнуть — высоко занесла хвост, как для удара…
Лили метнулась к другому берегу. Порыв воздуха — она шлепнулась на лед, и жало прошло над головой впритирку — под животом разбежались трещины, студеная вода обожгла сквозь одежду, и кожа взорвалась отупляющей болью, точно от какого-то коряво наложенного Круциатуса, а потом пальцы нащупали впереди каменистую твердь, Лили попыталась ухватиться, подтянуться…