— …А кувшин-то этот ста-а-арый, никак дольше меня живет. И уж дал было трещину, думала — отслужился. А замазала его тестом — и ничего. Наливать уж нельзя, а золу ссыпать как раз сгодится…
Зойка и не заметила, как сама стала спрашивать, а бабушка делала дела и рассказывала.
Деревянную кровать бабушка называла коником, календарь — численником, а солонку — солоницей.
Солонка — эта самая солоница — была совсем не обычная. Деревянная, вроде шкатулки, только без крышки и с высокой спинкой. Делал ее покойный бабушкин муж, когда был еще молодым.
— А до этого у нас солоница была, — рассказывала бабушка Поля, — ее отец мой делал. Потом мы ее изварили.
Зойка не поняла.
— Изварили, бабушка?
— Изварили. В ту войну еще, в гражданскую. Хлеба не было, и соли не было. Когда соли-то не стало, солоницу всю выскребли, а потом на куски ее ножом раскололи, да те куски-то во щах и варили. Она просолилась вся, солоница-то, соль в себя вобрала, так с неделю и варили.
Подошло время обеда. Стекла в окошках оттаяли, вместо голубого света в них виднелась дорога с грузовиками. Бабушка Поля оказалась совсем-совсем своей бабушкой, которую как будто знали давно. Сказка уходила. Жалко сказку. «Не уходи!» — попросила Зойка неслышно. И она остановилась у порога и возвращалась потом то белым жеребенком, на котором тети Полин брат ускакал воевать, то Змеем-Горынычем, спалившим посевы пшеницы.
А сейчас бабушка открыла заслон у печки и стала вынимать кастрюли и чугунки к обеду. А сказка подошла поближе, и вот уже не печка, а огромное чудовище проглотило целое селение и закрыло пасть. А потом появилась Василиса Прекрасная с белыми косами, махнула рукой, и железная пасть растворилась, из нее пахнуло жаром, и чудовище выплюнуло все селение. Вот оно стоит на лавке. Еще горячее. Василиса улыбается.
Зойка забыла счет дням. Ей казалось, что она, проснувшись, всегда глядела на замерзшие окна, потом ела теплые лепешки величиной со сковородку и похожие на толстый блин. А потом бежала кататься с горы.
На салазки живо садились трое или четверо, а потом еще кто-нибудь наваливался сверху, и хохочущая ватага летела вниз. Чуть пониже середины салазки всегда заносило вбок, и какой-нибудь расторопный седок выправлял их ногами, и все помогали ему и кренились в сторону, а пройдя благополучно опасное место, все выпрямлялись и с гиканьем летели дальше. Выйдя уже на равнину, салазки непременно находили колдобину и, подпрыгнув, вытряхивали седоков в снег.
Зойка прибегала румяная, радостная, голодная и совала мокрые варежки в печурки.
В обед приезжал отец. Он входил в клубах пара и, стукнув большими рукавицами, задубевшими от мороза, говорил:
— Ага, вижу, я в самый раз подоспел.
Проводив отца, бабушка с Зойкой могли посидеть, поговорить за каким-нибудь спокойным делом, потому что вся основная работа в деревенском доме делается с утра.
— Весной курица в наседки начинает проситься, — рассказывала бабушка, когда они сели выбирать просо из пшенной крупы. — Раскрылится, это, значит, она, распушится, ходит, квохчет, вроде цыплят собирает. А ты понимай, что сажать ее на яйца пора. Ну тогда клади в гнездо яиц десяток-полтора, она и сядет.
Вот у меня курица была сизая, такая тощая, голенастая и на курицу-то не похожа, на петуха больше. Никогда она в наседки не просилась, другие квохчут, а ей хоть бы что. Все лето. А то вдруг и запросись. Да когда уж, другие давно вывели. Эка ты, говорю, надумала, непутевая. Я ее поймала да в кадку с водой. Она обсохла и опять за свое — квох, квох. Я ее еще окунула.
— Зачем, бабушка?
— А чтоб остыла. Иной раз куры одна за другой в наседки ни хотят, ну, а сажаешь-то одну. А тех — кунаешь. День-другой — и отстанут. А эта, такая настырная, больше недели меня мучила, аж клевать перестала. А потом и пропала.
— Куда же пропала?
— А пес ее знает. Пропала, и все. А я осерчала уж на нее больно, даже и не жалко было. А потом и забыла про мое. Тут соседка мне как-то и говорит: «Твоя курица сизая у меня на потолке в гнезде сидит». Согнала ее, а под ней всего одно яйцо. Одно-одинешенько. Снесла себе все-таки одно яйцо, да и села.
Зойка смеется. Ей нравится эта курица. Да и бабушке тоже нравится, хотя она и говорит сердито.
— Так и вывела себе одного и на свой двор заявилась. Еще голенастее, шея выщипалась, страсть глядеть. А куда там! Квохчет, квохчет своему цыпленку, водит, водит его, как добрая. Так до самой осени и ходила.
Бабушка Поля ссыпала отборное зерно в мешочек и пошла на кухню. А Зойка думала про эту курицу. Молодец какая. «Голенастая, на петуха похожа больше…», «Эка ты надумала, непутевая…». В груди у Зойки что-то дрогнуло. Курица, кадка с водой, все пропало, стало ненужным. Непутевая. Бабушка так и сказала? Или это Зойка придумала?
— Бабушка Поля! — позвала Зойка. Обычно позвала, а вышло совсем тихо. Ответа не было. Зойка глубоко вдохнула и окликнула громче.
— Аиньки? — бабушка очень просто, спокойно сказала это «аиньки», и Зойке стало от этого еще страшнее, потому что никто-никто не знает, что она сейчас спросит и про кого, и никому не страшно от этого, а только ей. Зойка облизнула губы и сказала:
— А что это «непутевая?»
За кухонной занавеской бабушка улыбнулась, Зойка поняла это по голосу.
— Да это я так. В сердцах. Она курица славная была.
— Нет, не она, а вообще?..
— А вобче… — у бабушки Поли что-то опрокинулось или плеснулось, потому что зашипело, и она, пробормотав: «Пес тебя задави», замолчала. А Зойка замерла.
— А вобче непутевые — это что ж? Которые с пути сбились. Займутся дурными делами, вот и собьются.
Дверь скрипнула. В клубах пара вошел отец, стал шумно раздеваться. Бабушка хлопотала на кухне, они о чем-то говорили. А Зойка, выпрямившись, сидела за столом и не слышала их, как будто ее оглушили. Кончилась сказка.
На другое утро тетя Поля сказала отцу в сенях:
— Миколай Максимыч, девчонка-то вроде захворала…
— Ну? — испугался Николай Максимыч. — Как же это? Вчера ведь была здорова.
— Нет, вчера уж сникла. С утра ничего, а потом как подменили. И ела плохо, и молчала больше. А ночью вроде стонала. Не то плакала, не то стонала во сне.
Николай Максимыч растерянно смотрел на бабушку и повторял: «Как же это?» Гудок машины за крыльцом торопил, а он переминался с ноги на ногу.
— Жару у нее нету, — продолжала бабушка шепотом. — Ничего этого нету, а вот… Ну ты ступай, Миколай Максимыч, ступай, а в обед приезжай пораньше.
Николай Максимыч приехал пораньше и застал Зойку и бабушку за делом: обе терли картошку на крахмал. «Фу-у, обошлось», — подумал он и весело сказал:
— Не ждали?
— Не, ждали, — ответила Зойка. — Мы сегодня домой едем, папа.
— Нагостилась, — с обидой сказала бабушка Поля. — До срока собралась.
Николай Максимыч был удивлен: еще два дня оставалось, уговаривал подождать. Бесполезно — домой и все тут.
Когда Зойка оделась и вышла за водой, тетя Поля сообщила:
— Как сглазили девку. Хочешь верь, хочешь нет. Вчера еще веселая была с утра.
— О чем вы с ней говорили, тетя Поля? Может, неприятное что, тяжелое?
— Неприятное! Зачем же я неприятное стану ей говорить, еще в своем уме.
Бабушка обиженно поджала губы, но расстроенный вид Николая Максимыча смягчил ее, и она объяснила:
— Ну, про скотину ей рассказывала, про наседку. Городским ребятишкам это всегда интересно. Она сама спрашивала. А сегодня она невеселая была, молчаливая. А потом спросила только, куда этих девают, которые в плохих делах замешаны.
Николай Максимыч удивился такому повороту в разговоре, но вдруг в нем шевельнулась неприятная догадка.
— Ну и что ж?
— Ну и ничего. Посылают, говорю, кто куда заслужил: в колонию, а то и в тюрьму.
В сенях Зойка звякнула ведром и вошла в избу.
9
Мир нарушился в Зойкином доме. Все были угрюмые, говорили мало. Даже Анна Даниловна. Встретила она своих приветливо, соскучилась без них, но оба они как не в себе были. Бабушка постаралась приладиться и так и этак, потом обиделась и замолчала. На третий день не выдержала, сказала сыну:
— Что вы оба какие… Не знаешь, как подступиться. Чего там у вас вышло?
— Ты прости, мама, я как-то совсем… А там ничего не вышло. Напрасно мы с тобой надеялись что-то поправить. Нужно все объяснить, а то девочка неизвестно до чего додумается. А в дневнике у Зойки действительно появилась запись:
«Разве женщины занимаются дурными делами? Особенно матери? Я не знаю ни одной такой матери. Нет, теперь свою — свою. Откуда она взялась такая? И почему она — моя? Что я скажу, когда буду вступать в комсомол?»
И еще:
«Я хорошенько подумала и не могла вспомнить ни одной женщины. Даже в книгах я не читала. Это все большие мальчишки, которые не хотят учиться, вроде Хохрякова из 8-го «Б». Или плохие мужчины. А женщин таких нет. Значит, моя мать там одна среди них. Как ей не стыдно?» Слово «там» и «одна» подчеркнуто двумя линиями.
Бабушка сидела молча. Николай Максимыч тоже.
— Ну что ж, мама, — сказал потом Николай Максимыч. — Нельзя так терзать ребенка.
Он решил поговорить в тот же вечер, но не тогда, когда Зойка, свесив челку, сидела над уроками. «И сейчас не надо», — думал он, когда Зойка кормила рыбок и лицо у нее над освещенным аквариумом было тихое, чуть улыбающееся. А потом прибежали подружки.
Как-то однажды в школу приехали французские ребята. К этому дню разучивали стихи, песни и даже поставили небольшую пьеску про французских коммунистов. Зойка играла отважную дочку командира.
Гости сидели в первом ряду. В конце спектакля они сильно хлопали в ладоши и быстро-быстро говорили по-французски. Потом вышел на сцену красивый мальчик и поблагодарил участников спектакля. Особенно ему понравилась игра «мадемуазель Зои», и он приколол Зойке на блузку французский значок. Зойка стояла смущенная, раскрасневшаяся, у нее даже немного кружилась голова.