– Думаешь, сумеем взять по двое на одну?
– Почему нет? – задумчиво отозвалась Сима. – Если сумеем отсечь тех, кто послабее, щитами. Разделим сущности – и в два приёма…
– А если они связаны… как мы были… тогда, – казалось, каждое слово даётся Лене с трудом, – когда мы были… не были людьми?
Сима хорошо помнила, какую связь даёт формула. Демоны-трансформанты были не просто боевой группой. Ощущение было такое, словно они одновременно и сами по себе, и части единого целого. Они могли питать друг друга силой, разделить боль или усталость, как, возможно, сформулировал бы профессор, распределить резервы так, чтобы все единицы были боеспособны как можно дольше. Если у сущностей сохраняется эта связь, разделить их щитами будет почти невозможно – более сильные будут питать слабых, и у магов не останется шансов в этой схватке.
– Лучше бы поровну. Шесть на шесть. – Солунь задумалась, постукивая пальцами по документам с крупными печатями, на двух языках извещающими о высочайшей секретности данных. – А если подвести под формулу трансформации кого-то из офицеров, кто помоложе и посильнее? Натаскаем их немного, научим пользоваться оболочкой…
Серафима покачала головой.
– Сейчас это дело подсудное, Леночка, – проговорила она. – И когда нас Витя под формулу поставил, тоже трибуналом пахло. Непроверенную, наспех сляпанную формулу, на коленке дописанную, никто не приказал бы применить. Виктор рисковал. Его риск обошёлся нам дорого, но подумай о том, сколько жизней мы спасли, насколько приблизили конец войны. Спасло, что победителей не судят, вот и не припомнили Учителю «чёрные крылья победы», – Сима усмехнулась. – По доброй воле на такое никто не согласится, а приказать – побоятся. Ведь придётся признать, что на нашей стороне воевали боевые маги, трансформированные по формуле, запрещённой во всех цивилизованных странах как преступление против человечности. Пока наша формула для всех – это безумные «зигфриды», которых остановили под Стеблевом «эти русские». Они лучше будут дальше офицерам руки жечь, поддерживая щиты, и изобретать воздействие, которое вместе с «зигфридами» сотрёт с лица земли пару близлежащих городов, так что останется пустыня, фонящая, как бермудская магическая аномалия. Даже за двоих трансформированных по нашей формуле магов будем перед всем миром отвечать. И не докажешь, что Маша формулу доработала, и с вербализацией по-Угаровски можно подавить процессы спонтанной демонизации… На войне проще было, Лена. В дыму, в крови многого не разглядеть. А сейчас всё как под лупой. Начнётся политика. Вскроется всё, станет наша «седьмая группа» прецедентом, и мы все мёртвым позавидуем. Потому что те лежат в покое и сраму не знают. Начнут имя Витино трепать…
– Не посмеют, – раздался над головой знакомый голос. – Учитель был магопрактик мировой величины. И о нас никто не узнает, потому что справимся без министров. Как тогда, на фронте.
Лена и Сима удивлённо подняли головы, недоверчиво уставились на незваную гостью. Юля решительно отодвинула в сторону чашку Поленьки, потом, мгновение подумав, переставила на соседний столик. Села. Взяла с блюдца возле чашки старосты овсяное печенье, повертела в руках, откусила.
– Можно я из твоей глотну? – Не дождавшись ответа от ошеломлённых подруг, Юля подвинула к себе Симину чашку и одним глотком ополовинила. «Серафимы», переглянувшись, улыбнулись. Юля никогда не умела извиняться за резкие слова, но маленький спектакль достиг цели – Сима поняла, что прощена, топор войны утонул, булькнув, в её чайной чашке, и что бы ни стояло между ними – сейчас неважно.
– Как ты… – не закончила вопроса Лена. Юля улыбнулась.
– Марья мне позвонила, – отмахнулась она. – Вот уж дятла кармановская. Она, еще в Москве будучи, пыталась меня «образумить», но я сердилась на тебя сильно, Сима, слушать не стала. Только Маша всегда верное слово найдёт. Пришла я позавчера домой – вызов лежит на междугородную. В общем, сказала, что вы в столицу выехали, и вам помощь очень нужна. Слышно было – разговор не для чужих ушей, нечего телефонисткам слушать. А уж потом я сама Поленьке в магазин позвонила – она в слезах, обещала вам прийти, но боится, что опять что-то стряслось. Выспросила у неё время и место, а после к Громовой рванула. Так что кое-что знаю, остальное расскажете. Младший лейтенант Рябоконь к очередной героической гибели за Родину готова! – Юля отсалютовала невидимому командующему и снова прихлебнула из Симиной чашки. – Кто с нами ещё, товарищ староста?
– Оля, – ответила Сима. – Машу Матюшин в Карманове запер. Они ребёнка ждут, а если Рыжую к Стеблевскому карантину подпустить, обязательно сунется.
– Нина сказала, профессор с вами, – обеспокоенно спросила Юля. – Можно ему доверять? На похоронах он мне приятным показался. Аккуратный такой старик, сразу видно, старой закалки маг. Но вы-то с ним успели пообщаться.
– Профессор будет руководить щитами и… огневой поддержкой, – начала Сима.
– Когда мы пустим в себя демонов, он добьёт нас Ясеневым, – хмуро проговорила Лена. – Есть время подумать и отказаться.
– Ты меня, часом, с Громовой не перепутала, подруга? – резко ответила ей Юля. – Я друзей на болоте не бросаю, ни от своих, ни от чужих никогда не бегала.
Лена вздрогнула и опустила глаза:
– И это знаешь?
– Знаю. Нинка сама мне рассказала. Уж не знаю, чего хотела. Может, чтобы я её перед самой собой оправдала. Только я не Угарова, нужных слов не подберу.
– А может, и правда, Машу к Нине отправить? – оживилась Сима. – Если уговорим её, нас пять на шесть будет.
И Юля, и Лена отрицательно покачали головой. Заговорили одновременно:
– Не будет больше мне Нина Громова спину прикрывать, как хочешь.
– Ты её не видела, товарищ староста. Сломалась она, нет там больше ни мага, ни солдата. Она не то что с демоном, с собой совладать не может.
Подруги глубоко задумались, пытаясь отыскать выход. Продавщица в крахмальной наколке, скучающая у стойки буфета, неторопливо отшвартовалась и поплыла мимо них, собирая со столиков фантики и забытые чашки. Небо за окнами всё больше хмурилось, готовясь заплакать.
– В конце концов! – возмутилась Серафима. Может, погоде, что никак не хотела скрасить их, возможно, последние деньки, а может, собственной мягкости и доверчивости. – Что мы тут головы ломаем? Пусть и профессор подумает, как быть.
Они вместе вышли из кафе, собираясь проводить Юлю до метро, но отчего-то именно теперь расставаться не хотелось. Город кипел муравейником под низким хмурым небом, и всё же казался не реальным, а скорее сложной иллюзией, маскирующим мороком, за которым где-то там, на юге, прячется шестиглавое чудовище – отряд «Зигфрид». Где-то там был враг, и перед лицом этого врага девчатам, как в далёком сорок первом, хотелось почувствовать рядом дружеское плечо.
Юля стала – сперва осторожно, выбирая слова – спрашивать о Саше, кармановском деле, новой формуле, которую предстояло опробовать в поле. Когда двери вагона открылись на её станции, махнула рукой, мол, ладно, еду с вами.
Они вышли на «Смоленской», и Сима едва не свернула в сторону дома, но, опомнившись, остановилась, достала из ридикюля листочек с адресом профессора. Юля тотчас выхватила его, в своей манере, и, едва глянув, заявила, что знает, куда идти.
До квартиры Александра Евгеньевича было минут двадцать ходу. Прерванный разговор возобновился и продолжался до самой двери. Сима позволила заговорить и вести себя.
– Вы хоть скажите мне, куда ехать нужно будет? – проговорила Юля.
– На Украину… Это… Помнишь Корсунь-Шевченковский котёл? – спросила Серафима.
– Да где? И ты не помнишь, мы тогда на болоте были. А слышать слышала. И далеко там от Корсуня?
– Не так чтобы. – Сима попыталась одновременно удержать под мышкой ридикюль и развязать тесёмки папки, в которой были данные на немцев и карты. – Сейчас покажу на плане.
Она сама не заметила, как, задумавшись, толкнула дверь – словно домой – и шагнула внутрь.
Беззвучно ойкнула Лена, Юля подхватила в полёте выскользнувшую из рук папку. А Сима только зажала себе рот ладонью и прижалась спиной к дверному косяку.
В профессорской прихожей была полутьма. Полоска солнечного света проникала через стеклянную дверь кухни. И в золотом квадрате на полу, словно разлитая ртуть, чернели два силуэта.
И тишину, которую не нарушил шёпот открывшейся двери – хорошо смазывал петли профессор, – разбил вдребезги знакомый голос.
– Даже не думайте, не смейте! – резко и грозно произнёс Решетников. – Не смейте даже близко подходить к этим женщинам. Они будут жизнью рисковать, страну спасать будут!.. Вы всё сделали уже, мы сделали. Уж не портите… Вы…
– А я буду рядом, – ответил другой голос. Второй мужчина говорил тихо, едва слышно, но не узнать его было невозможно. – Я всегда рядом. Вам не хватает мага, и я могу помочь. Всё-таки я знаю формулу…
– Неважно! Не смейте! Вы же понимаете, что уже приняли своё решение! Нет вас!
– Вот он я, и всё ещё способен вытянуть Гречина в одиночку!
– Нет вас, Виктор Арнольдович. Для них – нет! И не смейте…
«Витя! – билось в Симиной голове, звонким стальным шариком отскакивая от висков. – Витя! Витенька! Живой!»
Оставив девчат в тёмной прихожей, староста на непослушных ногах двинулась к жёлтому квадрату на полу, остановилась, глядя не в кухню – на две вздрогнувшие тени. Подняла глаза. И тотчас перед ними всё закружилось, поворотилось вверх тормашками. Сима скользнула на паркет, и через мгновение темнота обняла её за плечи знакомым, любимым движением. Но Сима заплакала сквозь тяжело навалившуюся тьму и оттолкнула поддержавшие её руки.
– Простите, Елена Васильевна, Юлия Сергеевна, простите, что так получилось, что так поступили с вами. Так нужно было… – донеслось до Симы сквозь марево отступающего беспамятства виноватое бормотание профессора Решетникова. Симе стало жаль старика. Подумалось: «Сколько ж вам ещё за себя, за страну и за Учителя перед нами извиняться?» – «Да сколько можно, право?! – задохнулся обидой внутренний голос. – Или не лги больше, один раз повинившись, или не винись!»