— Как тебя зовут, красавица?
— Жюли…
— А ты хочешь, чтобы я приехал, Жюли? — девочка радостно кивает — Тогда я обязательно снова приеду. И мы обязательно выступим в Париже. Но не в этом году.
— Тогда в следующем?
Детская непосредственность опять ставит меня в тупик. Я правда не знаю, что ей ответить. На мое счастье сквозь толпу к нам прорывается молодая женщина, видимо ее мать.
— Жюли, разве так можно?! Простите ее… — это уже мне.
— А Викто’р сказал, что он будет выступать в Париже! — радостно сообщает ребенок маме и всем окружающим.
Женщина еще раз смущенно извиняется и уводит дочь. А за меня тут же берутся журналисты.
— Виктор, вы, правда, собираетесь на гастроли во Францию?
— Пока только в США и Италию. А если пригласите нас во Францию, мы рассмотрим и такую возможность. Но сейчас мне тяжело говорить об этом, вы должны меня понять.
Репортеры сочувственно кивают, но уже вцепились в меня мертвой хваткой.
— Скажите, как остальные члены вашей группы восприняли гибель Веры?
— У всех был шок. Настолько острый, что многие просто не поверили. Отказывались верить в услышанное. Как в цивилизованной стране могло произойти такое? Как можно устраивать охоту на человека и загонять его как добычу в лесу?! А главное — ради чего?! Чтобы потом заработать тридцать серебряников на фотографиях чужой смерти?!
Я повышаю голос, над площадью повисает напряженная тишина. Я обвожу притихшую толпу пристальным взглядом, забираю прессу из рук Сергея Сергеевича.
— И вот теперь Вера мертва. Ее больше нет. А я хочу спросить всех этих охотников: вы довольны? Напились крови?! Получили свою кровавую сенсацию?!
Поднимаю высоко над головой пачку журналов и газет, потрясаю ими в воздухе и начинаю по очереди показывать их толпе, чтобы были видны названия изданий.
— Мы знаем имена убийц и названия изданий, на которые они работают. Эти таблоиды тоже должны понести заслуженное наказание как соучастники убийства!
— Вы предлагаете развязать травлю прессы? — морщится один из репортеров.
— А вы предлагаете оставить все как есть?! У вас во Франции действуют особые законы для прессы? По которым ей можно безнаказанно убивать?!
— Это же был несчастный случай! — выкрикивает другой журналист.
— Да, вы что?! — кривлю я рот в издевательской ухмылке — Сами-то хоть верите в то, что сейчас говорите?! Если и полиция попробует убедить нас, что это был несчастный случай, то я сразу должен всех предупредить: нас такой ответ не устроит!
Толпа одобрительно гудит, и я снова громко обращаюсь к людям на площади.
— Это было настоящее убийство! Но самое отвратительное то, что совершив его, папарацци не спешили вызывать полицию и скорую помощь, Нет! Кто-то из них сразу же трусливо сбежал с места аварии, а остальные тут же бросились фотографировать умирающих людей в покореженном автомобиле. Они в этот момент думали только о том, сколько им заплатят за эти снимки!
Меня потряхивает от ярости, я еще раз показываю всем названия журналов и газет:
— Вот имена пособников этих убийц! Я могу перечислить поименно те издания, чьи репортеры убили вчера Веру в этом туннеле: «Clocer», «Public», «Paris Match», «France Soir», «France Dimanche».
Моя ярость, мои эмоции передаются толпе, и теперь уже вся площадь рассерженно гудит, как один большой, потревоженный улей.
— Люди, очнитесь! Неужели мы простим им это преступление?! Неужели убийцы и их покровители останутся безнаказанными?! Сколько будет продолжаться эта вакханалия с преследованием артистов?! Сколько еще людей должно погибнуть, прежде чем власти примут меры против этого произвола? Неужели человеческая жизнь стоит всех этих журналистских заработков на сплетнях и человеческом горе?! Давайте же хоть раз проявим гражданскую солидарность и потребуем от полиции и властей самого тщательного расследования гибели Веры Кондрашовой! Не пустых отговорок и пустых обещаний, а стопроцентных доказательств, подкрепленных заключениями экспертов и показаниями надежных свидетелей.
Площадь взрывается аплодисментами и криками: «Позор продажным журналистам!», «К ответу убийц и владельцев желтой прессы!»
Сергей Сергеевич в это время склоняется к моему уху:
— Витя, ребята засекли его! Все, теперь он никуда от нас не денется.
Я с трудом заставляю себя успокоиться и не начать крутить головой по сторонам в попытке отыскать в толпе ненавистное лицо Саттера. Прячу злое торжество в своих глазах за стеклами темных очков, снова опуская их на нос. Беру из рук Майкла последний букет роз и решительно направляюсь вниз к туннелю, оставляя за спиной растерянных репортеров. В небе появляется небольшой вертолет с телевизионщиками и зависает над площадью. В нем тоже снимают все происходящее внизу.
Полицейские, охраняющие туннель, видят нас еще издалека и замирают, не зная, как лучше поступить. Но сейчас меня никакое заграждение не остановит, и они это тоже хорошо понимают по моему решительному виду. Тем более, сверху, кроме телевизионщиков, за нами еще наблюдает и огромная толпа народа на площади — устраивать в такой ситуации разборки полицейским явно не с руки. Поэтому, стоит мне поравняться с ними, бригадир отдает команду и его подчиненные просто вежливо расступаются, давая пройти к туннелю.
Я приближаюсь к колоннам туннеля и замедляю шаг, пытаясь отыскать глазами следы аварии… За ночь здесь все уже успели убрать, остались лишь следы машинного масла на асфальте, да мелкий мусор, прибившийся к бордюру. Я снова обвожу взглядом место аварии…как будто здесь ничего и не было… Но скоро и здесь все стены будут расписаны граффити. Судя по кадрам в новостях, такси Веры в туннеле и десяти метров не успело проехать — машина врезалась в первые же колонны, когда ее нагло подрезали.
Я опускаюсь на колено у первой колонны и кладу перед ней букет нежно-розовых роз. На грубом сером цементе они смотрятся так неуместно и чужеродно, словно из другой вселенной. Мы молчим, склонив головы. Молчит и народ на площади. Только стрекочет вертолет телевизионщиков, заходя над Сеной на второй круг…
…Обратно мы возвращаемся по встречной полосе авеню, чтобы снова не оказаться в толпе, разгоряченной моим выступлением. Но даже и там народа хватает — площадь уже не вмещает всех желающих. И мало того — на площади, кажется, назревает потасовка между журналистами и разъяренной толпой. Хорошо, что наши машины припаркованы совсем рядом. Около перехода я вижу большой рекламный щит и оборачиваюсь к Гору.
— Майкл, договорись пожалуйста, об аренде этого рекламного места, и если нужно, перекупи его у нынешнего арендатора, цена не важна. Завтра там должен висеть портрет Веры. И под ним три слова: «Помним. Любим. Скорбим.»
Наш кортеж срывается с места и направляется в сторону посольства. Ехать совсем недалеко, но времени обсудить наши дальнейшие планы хватает. Для начала Сергей Сергеевич сообщает тоном, не терпящим возражений:
— Виктор сейчас пообедает и немного отдохнет.
Словно с ребенком малым общается! Да, еще в третьем лице. Бесит, блин…
— Я не хочу спать!
— Во-первых, это тебе так только кажется. А во-вторых, тебя никто не спрашивает. Имант Янович приказал не отходить от тебя ни на минуту, но мне сейчас нужно срочно отъехать. И ты знаешь, почему. Так что побудешь в посольстве вплоть до моего возвращения.
Пожимаю плечами. Ну… надо, так надо. Спорить с полковником все равно бесполезно. И к тому же неразумно. Не усну — так посмотрю новости.
— А мне что сейчас делать? — Майкл так уже влился в наш тесный коллектив, что, кажется, тоже ждет распоряжений Сергея Сергеевича. Вот оно советское «тлетворное» влияние! И полковник уже тоже воспринимает это, как само собой разумеющееся. Единоначалие, блин…
— Вы, Майкл, сейчас позвоните адвокату и договоритесь, чтобы он часа через два приехал в посольство. Нам нужно будет съездить в комиссариат и пообщаться с инспектором, ведущим дело об аварии. Его помощь там не помешает.
— И нужно их познакомить с отцом Веры — добавляю я — Александру Павловичу необходимо подписать договор, чтобы адвокат на законных основаниях представлял интересы семьи Кондрашовых во Франции.
— Правильно — кивает полковник — на вечерней пресс-конференции присутствие адвоката тоже не помешает. Надо бы еще узнать о состоянии таксиста и навестить его завтра в госпитале.
— И Доналда Трампа заодно — добавляет Майкл.
— Век бы эту заразу не видеть! — морщусь я.
Нет, ну почему такая вселенская несправедливость?!! Вот кто должен бы гнить в могиле, а не доверившаяся ему Вера!
— Надо, Виктор — мягко настаивает Гор — иначе это будет очень странно выглядеть. Ты же в полиции будешь настаивать на версии, что они только друзья?
Мне приходится признать правоту Майкла. Пускать наглых журналистов в личную жизнь Веры и пачкать ее светлую память нельзя. А Трамп и его семья тем более не заинтересованы, чтобы правда об их романе выплыла наружу. Поэтому да — придется сцепить зубы и сделать вид, что мы с ним в прекрасных дружеских отношениях. Хотя на самом деле, я бы с огромным удовольствием придушил этого рыжего козла.
…Самое удивительное, что я буквально провалился в сон, стоило прилечь после обеда. А когда проснулся, понял что мне действительно стало лучше и нервный срыв больше не грозит. Все события прошедшего утра словно подернулись в памяти легкой пеленой, и меня немного отпустило. Прохладный душ тоже сделал свое благое дело, и в холл гостиницы я спустился во вполне адекватном состоянии.
А там меня уже ждали. Пока я спал, Майкл привез в посольство французского адвоката Робера Эрсана. И мидовцы даже успели провести с ним небольшое совещание, обсудив на нем всякие юридические тонкости и план совместных действий. Поскольку я и в прошлой жизни не был большим специалистом по международному праву, то даже не стал во все это встревать. Сами разберутся. А мне сейчас нужно сосредоточиться совсем на другом.