— Сергей Сергеевич, а генерал дал какие-то особые распоряжения по поводу его казни?
— Нет. Сказал, все на твое усмотрение, хоть харакири ему делай. Он только просил тебя вспомнить, как расправились с каким-то хорошо известным тебе итальянцем. Но если честно, то я не понял, кого он имел ввиду.
Я тоже на минуту задумываюсь — итальянцем…? Каким еще итальянцем? А потом начинаю хохотать, как ненормальный. Нет, у генерала все-таки есть чувство юмора! Просто юмор этот черный. Веверс прямым текстом намекнул мне на смерть Кальви, когда его в моей прошлой жизни повесили под мостом Блэкфрайерс в Лондоне. Так вот почему мы сейчас здесь! Ай да Веверс, ай да сукин сын! Это будет таким своеобразным предупреждением ЦРУ от КГБ: «Под мостами не вешать! Эксклюзив.» Потому что без црушников в том случае с Кальви явно не обошлось — может, они сами и разработали операцию по его устранению.
— Длинная веревка есть?
— Найдем.
— Ну, и прекрасно, перекиньте ее через вон ту балку. На эту гниду даже жалко патрон тратить.
Саттер с ужасом смотрит на меня, отказываясь верить, что сейчас ему придется умереть. Спрашивает трясущимися губами.
— Не понял… ты… ты что — правда, агент КГБ?!
— Да, я уже практически его директор.
— Кто?!!
— Дьявол в пальто! — огрызаюсь я. И театрально расставляю руки в стороны, задрав лицо к небу — А на самом деле, я ангел мести, посланный истреблять таких тварей, как ты.
Наши тихо хмыкают, а Саттер хватает ртом воздух, не понимая, что я сейчас несу и кажется, принимая меня за сумасшедшего. Но в психиатрии ведь как — кто первым халат надел, тот и доктор. Другой вопрос: почему мне никто не хочет верить, когда я говорю чистую правду, а?
— Короче, передай в аду персональный привет от меня Збигневу Бжезинскому и главе МИ-5 Говарду Смиту. Они тебе сами расскажут, кто я. Ну, и готовься встречать там свою семью — сыновей и жену. Их адрес мы нашли, и скоро они к тебе тоже присоединятся.
— Вы не посмеете! — визжит црушник — Моя семья ни при чем!!!
— Ничего личного, Саттер. Око за око, зуб за зуб — с издевкой утешаю я его — Видит бог, ты же начал войну первым.
Он пытается вскочить и оттолкнуть ребят, но те подхватывают его под руки, и через минуту он уже балансирует на шатком ящике, с петлей, накинутой на шею. Жалкий, сломленный и ничем не напоминающий того наглого подонка, который взялся играть людскими жизнями.
— Ну, что… Именем Союза Советских Социалистических Республик ты признан виновным в убийстве и покушениях на убийство и приговорен к смертной казни. Приговор будет приведен в исполнение немедленно. Гореть тебе в аду, тварь!
Ударом ноги я вышибаю ящик из-под негодяя. Саттер хрипит, извивается в веревке. И знаете что? В этот момент ничего у меня в душе действительно не дрогнуло. Вообще ничего.
— Виктор, надеюсь, ты не собираешься мстить его семье? — встревожено спрашивает полковин, глядя как корчится црушник.
— Нет, конечно… Иначе чем я буду отличаться от этой твари. А он пусть теперь и на том свете трясется от страха.
— Суровый ты парень… Может, не ту профессию выбрал? Подумай…
Ага… вот всю жизнь мечтал црушников убивать… Хотя если посчитать всех тех гадов, что я отправил здесь на тот свет, я не просто ангел мщения — я бич божий! Карающая десница.
До посольства добираемся в тишине. Разговаривать совсем не тянет, да и вопросов у меня нет. Снова пересаживаемся на полпути в другую машину, и снова едем по пустынному шоссе под дождем. Только теперь он уже постепенно превращается в полноценный летний ливень, словно сама природа помогает нам стереть все следы нашего ночного выезда.
— Тебе хоть легче стало? — не выдерживает Сергей Сергеевич, когда мы возвращаемся в гостиницу и идем подземными коридорами.
— …Нет. …Не знаю. Если немного… Наверное, лучшая терапия для меня сейчас — это работа. Потому что, даже придушив до кучи Трампа и журналюг, мне все равно не вернуть Веру. Вот в чем беда…
Полковник, вздохнув, кивает.
— Я отправлю кого-нибудь из ребят подежурить у твоего номера. Если будет совсем тяжко, скажешь им — они тебе снотворное принесут …или коньяка нальют.
— Обойдусь. Если каждый свой стресс я начну запивать, через полгода конченным алкоголиком стану. А на хрена мне такое счастье?
На этом вопросы у гэбиста тоже заканчиваются, и до моего номера мы идем молча. Он понял, что истерики от меня ждать не стоит, и видимо успокоился. Терзало ли меня раскаянье из-за казни Саттера? Вот уж нет. Я хочу быть добрее, но видит бог — такие твари просто сами нарываются. Поэтому я бы и еще раз выбил из-под его ног этот чертов ящик. А если бы это могло вернуть Веру, то и чего похуже с ним бы сделал. Мир однозначно стал чище без этого подонка…
Просыпаюсь ранним утром — на часах еще семи нет, зато сна уже ни в одном глазу. Ведь это в Париже сейчас семь, а в Москве-то около десяти, так что мне вполне хватило времени, чтобы нормально выспаться. Первым делом я включаю телевизор, чтобы узнать последние новости. Труп Саттера там, конечно, не покажут, неопознанный висельник в пригородной промзоне — это не сюжет для центрального канала. Да, и вообще сильно сомневаюсь я, что доблестная французская полиция уже нашла его. А если и нашла, то теперь замучается выяснять эту личность.
Меня сейчас больше интересует реакция официальных властей Франции и простых парижан на мое вчерашнее появление на месте аварии. В полдень у нас будет пресс-конференция в посольстве, нужно к этому моменту хорошо представлять реакцию мировой общественности, и вообще то, что происходит сейчас здесь, в Париже.
Вот, например, какой-то ночной погром в новостях показывают …судя по всему, где-то в самом центре города.
Я добавляю звук погромче, вслушиваюсь в возмущенный голос репортера с трудом переключаясь на быстрый французский.
— …Разгромлены редакции не только «France coir» и «Paris Match», хотя они пострадали больше остальных. Досталось также и зданиям, где расположены «France Dimanche» и «Clocer». Как видите, разгоряченные фанаты «Red Stars» ночью не только разбили стекла в окнах этих зданий, но и разрисовали двери, стены и даже тротуары гневными надписями, обвиняющими журналистов этих изданий в гибели советской певицы Веры Кондрашевой.
На экране показывают кадры с Верой с концерта. Я делаю глубокий вдох.
Ох, ни фига ж себе… Оказывается, не только мы этой ночью были делом заняты! Вера пропадает, камера переходит с нервного лица репортера на светло-серый дом за его спиной, и я довольно хмыкаю. Вся стена словно в кровавых подтеках — надписи ярко-красной краской: «Tueurs!», «Honte!», «Bâtards sanglants!» и «Vous brûler en enfer!» доходят, чуть ли не до второго этажа. Молодцы, ребятки, хоть кто-то назвал все происходящее своими именами!
— Возмущение молодежи в чем-то можно понять, но называть журналистов «убийцами» и «кровавыми ублюдками», оскорблять их и предлагать им «гореть в аду» — это уже чересчур! Ничем иным, как злостным, возмутительным хулиганством признать недостойное поведение поклонников советской группы нельзя — пафосно заканчивает свой спич репортер.
Ах, ты ж, боже мой…!!! Какие, оказывается, французские журналисты ранимые! Пусть еще скажут спасибо, суки, что фанаты не пришли туда с вилами и факелами. Надо будет как-то завуалировано поблагодарить парижан за проявленную солидарность. Хотя чего стесняться? Могу им и в открытую сказать: «Merci les amis!». А что мне французские власти сделают — штраф выпишут? Ну, ну… пусть только попробуют! Сейчас мне здесь все с рук сойдет, даже если я лично перебью все стекла в этих редакциях. Простые французы все равно будут на моей стороне, а желтую прессу давно пора на место поставить.
Сюжет в новостях меняется, теперь показывают нарезку кадров вчерашних репортажей из разных стран: Москва, Токио, Киото, Рим, Лондон, Вена, Бонн, Вашингтон… И везде одна и та же картина — народ несет букеты цветов к советским посольствам, портреты Веры, свечи и самодельные плакаты с искренними словами прощания. Диктор говорит, что люди иногда стоят в очереди часами, чтобы сделать личную запись в книге соболезнований. Это все так неожиданно для меня, и так трогательно… Саму Веру тоже бы потрясло такое трепетное отношение к ее персоне — не каждый знаменитый артист удостаивается такого прощания…
И снова кадры из Парижа: показывают мое вчерашнее появление на месте аварии. На экране я выгляжу крайне подавленным, но как для прессы, картинка получилась просто идеальной — высокий светловолосый парень во всем черном и с белоснежными розами в руках. Правда, подавленным я выглядел ровно до тех пор, пока не прозвучали слова тупого журналиста о «несчастном случае». В этот момент у меня вдруг стало такое зверское лицо, словно я сейчас наброшусь на него и растерзаю в клочья. Очень удачно заснято, как я трясу перед людьми ненавистными газетами и журналами — только слепой не увидел названия. Обращение к людям на площади получилось тоже эмоциональным — не удивительно, что народ вечером погромы устроил.
Выступают медики скорой, полицейские, случайные свидетели аварии. Бесконечная череда коротких интервью с самыми разными людьми, и равнодушных лиц нет. Может, сами журналисты и рады бы уделять поменьше внимания гибели Веры, да только им деваться некуда — конкуренцию еще никто не отменял. Не напишешь ты — напишут другие. И снимут репортаж, и покажут в новостях. Все торопятся заработать на чужом горе, потому что летом таких сенсационных тем вообще мало — вся страна в отпусках.
— Видел уже новости? — в мой номер, постучав, заходит бодрый Сергей Сергеевич — Молодцы парижане, теперь на неделю разговоров будет только об этих погромах.
— Думаете, смерть Саттера на этом фоне пройдет незамеченной?
— А кому сейчас в полиции есть дело до безвестного самоубийцы из Клиши? Вот если бы они его под мостом Александра 3 нашли или на столбе у Елисейского дворца — тогда совсем другое дело.