— А разве по мосту Аустерлиц не одностороннее встречное движение? — вспомнив вдруг этот маршрут, спрашиваю я у шофера.
— С чего бы это? — удивляется он.
Упс… сумничал, называется…! Лучше бы промолчал. Но ведь когда я жил в Париже в нулевых, на этом мосту и, правда, уже было одностороннее автомобильное движение — только с правого берега на левый. Видимо, до этого нужно еще дожить. Смущенно замолчав, перевожу взгляд в окно.
Чуть в стороне, перед вокзалом, вижу большую стоянку со множеством машин такси. Они разного цвета — и белые, и желтые, и черные, но одно в них неизменно: вывеска на крыше «taxi parisien». Таксисты в Париже — это «мафия» похлеще, чем даже в Нью-Йорке. Они и в нулевых-то считали себя хозяевами столицы, сражаясь с мэрией и полицией за вольницу, а сейчас — в 79-м — на них, наверное, вообще управы нет. Странно только, почему их профсоюз молчит по поводу нашей аварии, ведь погибла пассажир такси, и пострадавший водитель — поди тоже член их профсоюза.
— Сергей Сергеевич, а как вы смотрите на то, чтобы притормозить и пообщаться с таксистами? Хочу задать им пару животрепещущих вопросов.
— С таксистами? — морщит лоб безопасник — А что? Это неплохая идея.
Вот и я так думаю. Нам сейчас любые союзники не помешают, а таксисты — это мощная сила.
Посольская машина перед светофором ловко уходит вправо и вскоре тормозит на стоянке. Группа таксистов о чем-то оживленно беседует между собой, не обращая ни на кого внимания, но дружно поглядывая при этом на часы. Видимо ждут прихода какого-то поезда и большого потока пассажиров. Меня они замечают, только когда я подхожу к ним вплотную и снимаю очки.
— Доброе утро, господа. Если конечно его можно назвать добрым.
С минуту они все, молча, рассматривают меня, потом один — самый молодой — недоверчиво спрашивает.
— Victor Seleznioff… de Etoiles Rouges?
— А что, не похож, выгляжу паршиво? — зло скалюсь я — Ну, извини, брат, я только из госпиталя — навещал своего друга Доналда, заодно и к вашему Эмилю Пино заглянул.
— Как он там?
Меня обступают плотной толпой, стараются услышать каждое слово.
— А вам это еще интересно? Что-то я никого там из ваших не встретил. У вас вообще свой профсоюз есть? Почему он бездействует? Почему отдельную палату Эмилю оплатил посторонний человек? Или ваши боссы только профсоюзные взносы собирать и тратить горазды?
— Послушай, Виктор… — пробивается ко мне пожилой таксист — ты не прав. Мы вчера звонили в профсоюз, но нас там просили ничего не предпринимать, пока не будет полицейского заключения.
— Парни, вас обманули — это заключение было готово еще вчера вечером! Эмиль Пино ничего не нарушал, и вина полностью лежит на папарацци, которые его подрезали в тоннеле и спровоцировали аварию. Если бы ваши боссы сильно захотели, то знали бы это тоже еще вчера. И чтобы вы понимали, Эмиль вряд ли выживет, а если и выживет, то останется на всю оставшуюся жизнь прикованным к инвалидному креслу — у него нет части черепа. Так что не знаешь, что и лучше… — вздыхаю я.
Вокруг меня поднимается ропот, похоже, парни впадают в тихое бешенство. Самое время обозначить цель.
— Но со своими профсоюзными боссами вы разбирайтесь сами. А вот если мы сейчас ничего не предпримем, полиция все спустит на тормозах и виновные опять выйдут сухими из воды.
— Их еще нужно установить — этих виновных… — пожилой таксист мнется, вытирает пот со лба. Август в Париже и правда выдался жарким.
— Смеешься что ли?!! — взрываюсь я — Чего их устанавливать, если все фотографии, сделанные ими до приезда полиции, подписаны и за них получены деньги в кассе?! Просто подними трубку, и редакции обязаны назвать полицейским все фамилии. У каждой этой твари, заработавшей на смерти людей, есть имя и фамилия — полиция их уже прекрасно знает! Но молчит, видимо не желая связываться с желтой прессой. Вот если бы погиб какой политик или полицейский, они бы засуетились, и виновные давно бы оказались за решеткой. Но таксист для них не человек! И молодую девушку им не жалко — подумаешь, советская певичка! Комми…
Толпа взрывается негодованием, к нам присоединяются все новые и новые таксисты. Их машины заполонили уже всю стоянку, и наш разговор с водителями постепенно перерастает в стихийный митинг — про бедных пассажиров уже никто и не вспоминает.
— ВиктОр, что собираешься делать?! — кричит мне кто-то из толпы.
— Сейчас у меня будет пресс — конференция. А потом я разошлю обращение во все центральные газеты Европы, и Америки, обращусь за поддержкой к знаменитым певцам и артистам.
— Что ты творишь?! — шипит на ухо Сергей Сергеевич — Веверс нас убьет!
— И если после этого не увижу от полиции внятных действий — продолжаю я, игнорируя безопасника — Я прикую себя наручниками к ограде Елисейского дворца и не уйду оттуда до тех пор, пока ваш президент не призовет их к ответу.
Обвожу всех взглядом и жестко добавляю:
— Дело совести каждого из вас — поддержать меня и Эмиля Пино, или трусливо отступить. Но помните: завтра на месте Эмиля может оказаться каждый из вас. И я могу. И любой человек может. Потому что за дутую сенсацию эти выродки никого не пожалеют. Они и мать родную за тридцать серебряников продадут!
— Твари! Мало им сегодня ночью редакции разгромили!
Толпа начинает напирать, атмосфера гудит от напряжения.
— Погромы — это не выход. Молодежь сделала это скорее от безысходности. А вы можете продемонстрировать свою волю другим способом — организованным. Не мне вас учить, как заставить полицию считаться с собой — слышал, что парижские таксисты покруче нью-йоркских будут! Так докажите полиции, что у вас стальные яйца!
— Точно!
— Надо связаться с диспетчерами и объявить сбор у полицейского управления 16 округа! — пожилой таксист срывает кепку, бросает ее на землю — Пусть нам сначала расскажут, почему виновные до сих пор на свободе!
— А потом перекроем им весь 16 округ!
— Президент пусть сегодня тоже под домашним арестом посидит!
Сергей Сергеевич резко тянет меня за рукав, показывает на часы. Да. Дальше здесь теперь и без меня отлично справятся. Главное сделано: запал к пороховой бочке поднесен, и скоро в Париже рванет так, что ночные погромы властям пустяком покажутся. И пусть еще перекрестятся, что в Сорбонне сейчас каникулы — иначе я бы и студентов на баррикады вывел! Устроил бы им 68-й год…
Мы возвращаемся к машине, рядом тормозят все новые такси — радиосвязь у парижских таксистов налажена прекрасно. Сергей Сергеевич обеспокоенно наклоняется к моему уху:
— Витя, ты здесь хочешь устроить второй Кельн?
— Нет — я спокойно смотрю в глаза безопасника — Второй, сука, Сталинград.
Он осуждающе качает головой.
— Твоя кровожадность может привести к дипломатическим осложнениям…
— Они и так уже есть. Французские власти нагло проигнорировали убийство советской подданной, а наши дипломаты вместо того, чтобы выразить официальный протест на бездействие полиции, трусливо попрятали головы в песок. И ждут, не дождутся, когда мы с вами улетим в Москву, чтобы снова начать изображать здесь советско-французскую дружбу. Им даже перед убитым горем Александром Павловичем не стыдно.
— Послушай…
— Нет, это вы меня послушайте! — зло наставляю я на полковника указательный палец — Нельзя давать вытирать о себя ноги! Никогда. Ни при каких условиях. Чтобы не случилось. В любой стране мира — жизнь советского гражданина должна быть священна и неприкосновенна! — рублю я воздух ладонью.
— И никак иначе. Позволим неуважение один раз — и о нас начнут вытирать ноги все, кому не лень. Докатимся до того, что гвинейские папуасы начнут нас считать ниже себя. А потом и африканские макаки.
— Ты преувеличиваешь.
— Неужели?! Носимся с этой Францией, как с писанной торбой, а они взяли — и плюнули нам в лицо! Предлагаете мне утереться? А я предпочту дать сдачи! Причем так, чтобы они об этом долго еще помнили.
— Виктор, есть французские власти, а есть народ Франции.
— Это вы мне рассказываете?! Вон, послу нашему расскажите, который второй день отсиживается в своей резиденции на улице Гренель. Обязательно по прилету в Москву расскажу все Примакову!
Сергей Сергеевич делает страшные глаза и показывает мне на водителя, который явно греет уши. Да, насрать мне на него, пусть бежит доносит! На наше счастье мы уже приехали и дальше можно только пешком — вся проезжая часть перед пострадавшей редакцией перегорожена волнорезами.
Я не могу открыто сказать полковнику, что и здесь посол ничем не лучше Полянского. Посмотрел я послужной список товарища Червоненко, когда был у Веверса. Его главное достоинство — принадлежность к украинской группировке и личная преданность Брежневу. Еще при Хрущеве неизвестно за какие заслуги он из лекторов попал в послы, да так им и остался, только Китай на Чехословакию сменил, а потом на Францию. А ведь следующим послом во Франции должен стать отличный дипломат — Юлий Михайлович Воронцов. И вот хрен ли нам ждать еще четыре года — нужно срочно посла менять! Нет, завтра обязательно найду время переговорить с Евгением Максимовичем. Хотя чего откладывать — вот сейчас вернемся в посольство, и сразу же позвоню ему. Нужно в красках расписать трусливое поведение посла.
…Разрисованный фасад редакции и заколоченные фанерой окна вызывают у меня прилив бодрости и хорошего настроения. Красота…! Хоть уборщики уже и подмели тротуар, но мелкая крошка битого стекла приятно похрустывает под нашими ногами. Эх, был бы у меня баллончик с краской, ей богу — сам расписался бы здесь, как на Рейхстаге! Но в принципе, фанаты и без меня отлично справились. Вон даже Сергей Сергеевич не может сдержать довольной ухмылки.
Меня, конечно, же сразу узнали, нас тут же окружили зеваки — люди начали пожимать мне руки, выражая солидарность и сочувствие. А через минуту через толпу пробился и какой-то репортеришко с телекамерой.
— Виктор, признайтесь, вам стыдно за своих поклонников?