— Ты меткий стрелок, Питер. Попробуй подстрелить одного для себя, а другого для нас.
Все встали вдоль кромки поля, чтобы не попасть под выстрелы, и один из работников скосил остатки травы, выгнав кроликов на открытое пространство. Их оказалось четыре, и Доукинз первым же зарядом уложил сразу двоих, а потом еще одного. При звуках выстрелов Алекс болезненно морщился.
Уолден забрал свое ружье, прихватил одного из кроликов, и они с Алексом пошли обратно к дому. Алекс не мог скрыть восхищения.
— Вы поразительно умеете общаться с народом, — заметил он. — Мне же никогда не удается совместить доброжелательность со строгостью в нужной пропорции.
— Это приходит с опытом, — сказал Уолден, демонстрируя убитого кролика. — На нашей кухне он совсем ни к чему, но я тем не менее забрал свою долю добычи, чтобы лишний раз напомнить, что кролики принадлежат мне и если фермерам что-то перепадает, то как мой подарок, а не по праву собственников.
«Будь у меня сын, — подумал при этом Уолден, — именно так я и учил бы его вести хозяйство».
— То есть проблемы с ними нужно обсуждать и решать к обоюдному удовлетворению, — сделал вывод Алекс.
— Да. Это лучший метод, даже если приходится в чем-то уступать.
— Что опять навело меня на мысли о Балканах, — улыбнулся Алекс.
«Хвала небесам, как раз вовремя!» — подумал Уолден.
— Позволите начать с изложения нынешней ситуации? — продолжил Алекс. — Итак, мы готовы воевать с немцами в союзе с вами, а вы согласны признать наше право на проводку кораблей через Босфор и Дарданеллы. Однако одного только права недостаточно. Нам нужен способ осуществлять его на практике. Наше предложение о том, чтобы Великобритания признала все Балканы от Румынии до Крита зоной российского влияния, не получило одобрения с вашей стороны. Не сомневаюсь, вы посчитали это слишком большой уступкой. Таким образом, моей задачей стало выработать несколько более скромные требования, которые по-прежнему открывали бы России свободный проход между морями, но не вынуждали вас проводить на Балканах безоговорочно пророссийскую политику.
— Именно так, — согласился Уолден и подумал: «У него ум точный, как ланцет хирурга. Еще пару минут назад я давал ему отеческие советы, а сейчас мы говорим совершенно на равных — и это мягко выражаясь. Наверное, нечто подобное происходит неизбежно, когда из твоего сына вырастает настоящий мужчина».
— Прискорбно, что потребовалось много времени, — сказал Алекс. — Но мне пришлось обмениваться шифрованными телеграммами с Петербургом через посольство, а обсуждение вопросов на таком расстоянии просто невозможно завершить столь быстро, как мне бы того хотелось.
— Понимаю, — кивнул Уолден, мысленно подгоняя собеседника: «Ну, давай же, выкладывай!»
— Между Константинополем и Адрианополем есть регион площадью примерно в десять тысяч квадратных миль. Речь идет о половине территории Фракии[285], которая сейчас принадлежит Турции. Береговая линия там начинается на Черном море, проходит вдоль Босфора, Мраморного моря и Дарданелл, заканчиваясь на море Эгейском. Иными словами, с нее можно контролировать всю протяженность прохода между Черным и Средиземным морями.
Он сделал паузу.
— Отдайте нам контроль над этим районом, и мы — на вашей стороне.
Уолден не без труда скрыл волнение. На этом действительно можно сторговаться. Но вслух сказал:
— Одна проблема остается нерешенной. Это не наша территория, чтобы так просто отдать ее вам.
— Давайте рассмотрим варианты, которые возникнут с началом войны, — настаивал Алекс. — Вариант первый. Если Турция окажется в союзе с нами, право прохода мы получим так или иначе. Вариант второй. Турция соблюдает нейтралитет. Тогда Британия сможет потребовать права прохода для российских судов как доказательство подлинности нейтралитета Турции, а в случае ее отказа поддержит наше вторжение во Фракию. И вариант третий, он же наиболее вероятный. Турция воюет на стороне Германии. В подобной ситуации Британия легко признает Фракию российской, как только мы сумеем взять ее силой своего оружия.
— А как на это отреагируют сами фракийцы? — с сомнением спросил Уолден.
— Уверен, они предпочтут власть России господству турок.
— Мне почему-то кажется, что они выбрали бы независимость.
Алекс улыбнулся лукавой, мальчишеской улыбкой.
— Давайте начистоту. Ни вы, ни я, ни оба наших правительства ни в малейшей степени не обеспокоены тем, что предпочитает население Фракии.
— В целом согласен, — кивнул Уолден, понимая, что согласиться его вынудили. Необычное сочетание в Алексе юношеского обаяния и зрелого циничного ума выбивало графа из привычной колеи. Всякий раз, когда ему казалось, что он держит ход переговоров под контролем, Алекс вносил в них неожиданный поворот, демонстрируя, кто на самом деле занимает позицию лидера.
Они поднялись по склону холма к заднему двору Уолден-Холла. Граф заметил, как телохранитель пристально всматривается в глубь зарослей по обе стороны от них. Его тяжелые коричневые ботинки покрылись толстым слоем пыли. Земля иссохла. Дождя не пролилось ни капли за последние три месяца. Уолден пребывал в легком возбуждении, обдумывая новое предложение Алекса. Что скажет на это Черчилль? Наверняка согласится отдать русским часть Фракии. Кому вообще есть до нее дело — до этой самой Фракии?
Они прошли через примыкавший к кухне огород. Помощник садовника поливал из шланга грядки с листьями салата. Он отсалютовал хозяевам. Уолден лихорадочно старался вспомнить его имя, но Алекс неожиданно опередил его:
— Прекрасный вечер, а, Стэнли?
— Нам бы не повредил дождичек, ваше высочество.
— Только не слишком затяжной.
— Упаси Боже, ваше высочество.
«Алекс все схватывает на лету», — отметил Уолден.
Войдя в дом, он тут же звонком вызвал лакея.
— Я сейчас же пошлю телеграмму Черчиллю и назначу встречу с ним на утро. После завтрака на машине отправлюсь в Лондон.
— Прекрасно, — сказал Алекс. — Времени у нас остается все меньше.
Шарлотта не ожидала столь бурной реакции от слуги, открывшего ей дверь.
— О, слава Богу, вы вернулись домой, леди Шарлотта! — воскликнул он.
— Не понимаю, почему надо поднимать по этому поводу шум, Уильям. — Шарлотта отдала ему свой плащ.
— Леди Уолден вся извелась, — ответил слуга. — Велела послать вас к ней немедленно, как только вы появитесь.
— Я должна сначала привести себя в порядок.
— Но леди Уолден так и сказала — «немедленно»…
— А я говорю, что сначала поднимусь к себе и приведу себя в порядок. — И Шарлотта отправилась в свою спальню.
Она умылась и вынула из прически заколки. В области живота все еще ощущалась тупая боль от удара, а ладони были расцарапаны, но не слишком сильно. На коленках точно остались синяки, но ее коленок никто никогда и не видел. Зайдя за ширму, она сняла платье. Ни одной прорехи. «Глядя на меня, никто не скажет, что я побывала в дерущейся толпе», — подумала она. В этот момент дверь спальни открылась.
— Шарлотта! — донесся мамин голос.
Она поспешно надела халат, думая: «Господи, кажется, будет истерика!» И вышла из-за ширмы.
— Мы просто с ума сходили от беспокойства.
Вслед за ней в комнату вошла Мария с написанным на лице негодованием и стальным холодом во взгляде.
— Ну а теперь ты видишь, что я дома живая и здоровая, так что уже можно перестать волноваться.
Мать побагровела.
— Ты еще смеешь дерзить, несносная девчонка! — взвизгнула она и, шагнув к дочери, влепила ей звонкую пощечину.
Шарлотта отшатнулась и тяжело опустилась на кровать. Она была в шоке, но не от пощечины, а от одной лишь мысли, что такое возможно. Мама никогда прежде не поднимала на нее руку. И оттого это ощущалось больнее любых тычков и ударов, полученных в бесновавшейся толпе. Она перехватила взгляд Марии, и от нее не укрылось довольное выражение лица гувернантки.
Взяв себя в руки, Шарлотта процедила:
— Этого я тебе никогда не прощу.
— Ты? Это ты-то не простишь меня? — Зашедшись от злости, мать заговорила по-русски. — Ты, стало быть, думаешь, я сама запросто прощу тебе участие в бесчинствах перед Букингемским дворцом?
— Откуда ты знаешь? — выдохнула в испуге Шарлотта.
— Мария видела, как ты маршировала по Мэлл вместе с этими… Этими суфражистками! Мне так стыдно! Одному Богу известно, кто еще тебя там заметил. Если слухи дойдут до короля, нам всем откажут в приеме при дворе.
— Понятно. — Шарлотта все еще переживала полученную пощечину и добавила ядовито: — Так тебя волновала не моя безопасность, а только семейная репутация?
Мать выглядела растерянной и уязвленной. Влезла Мария:
— Мы, естественно, беспокоились и о том и о другом.
— А тебе, Мария, лучше бы помолчать, — сказала Шарлотта. — Ты уже достаточно наболтала своим длинным языком.
— Мария поступила абсолютно правильно, — вступилась мать. — Как она могла не сообщить мне о подобных вещах?
— Значит, ты не считаешь, что женщинам следует предоставить избирательное право?
— Разумеется, нет, и ты должна думать точно так же!
— Но я придерживаюсь другого мнения, — сказала Шарлотта. — И его высказываю.
— У тебя не может быть своего мнения. Ты еще ребенок.
— Этим всегда все кончается, не так ли? Я — еще дитя и ничего не понимаю. А кто несет ответственность за мое невежество? Предполагалось, что последние пятнадцать лет моим образованием занималась Мария, верно? И если я дитя, как ты считаешь, то это противоречит твоим же намерениям. Ты была бы вне себя от счастья, выдав меня к Рождеству замуж. А ведь есть девочки, которые уже в тринадцать лет становятся матерями независимо от того, замужем они или нет.
Теперь в шоке была Лидия.
— Кто рассказывает тебе о таких ужасах?
— Уж конечно, не Мария! За всю мою жизнь она ни разу не говорила со мной о чем-то действительно важном. Как, впрочем, и ты сама.