I
Джон Хауэлл, как частенько вспоминала его мать, родился на девятой минуте девятого часа девятого дня 1946 года.
Он был невысоким небольшим человечком с прыгающей походкой. В его прекрасных светлокаштановых волосах рано появились залысины, глаза слегка косили, голос был хрипловат, как будто Хауэлл страдал непрекращавшейся простудой. Говорил он чрезвычайно медленно и часто мигал.
В свои тридцать два года Хауэлл был компаньоном в далласской юридической фирме Тома Люса. Подобно многим людям в окружении Росса Перо, Хауэлл достиг ответственного положения в достаточно молодом возрасте. Его самым ценным качеством как адвоката был огромный запас жизненных сил: «Джон выигрывает тем, что превосходит противника своей работоспособностью», — имел обыкновение говорить Люс. По большей части либо субботу, либо воскресенье своих уик-эндов Хауэлл имел обыкновение проводить в своем офисе, подчищая мелкие недоделки, заканчивая дела, прерванные телефонным звонком, и подготавливаясь к предстоящей неделе. Он чрезвычайно огорчался, когда дела семейные лишали его этого шестого рабочего дня. Вдобавок Джон часто работал допоздна и пропускал ужин дома, что расстраивало его жену Анджелу.
Как и Перо, Хауэлл родился в Тексаркане. Как и Перо, он был человеком невысокого роста и высокого духа. Тем не менее в полдень 14 января он был перепуган. Ему предстояло встретиться с Дадгаром.
В предыдущий день, тотчас же после прибытия в Тегеран, Хауэлл побеседовал с Ахмадом Хоуманом, новым местным адвокатом «ЭДС». Доктор Хоуман порекомендовал ему не встречаться с Дадгаром, по меньшей мере пока: высока вероятность, что Дадгар намеревался арестовать всех американцев с «ЭДС», которых только сможет найти. В их числе могли оказаться и адвокаты.
Хауэл нашел, что Хоуман производит внушительное впечатление. Крупный, дородный человек на шестом десятке, по иранским понятиям хорошо одетый, он был экс-президентом «Ассоциации иранских юристов». Хотя английский у него был неважный — вторым языком у него являлся французский, — адвокат выглядел уверенным в себе и знающим человеком.
Совет Хоумана соответствовал тому, что Хауэллу подсказывал его нюх. Ему всегда нравилось тщательно готовиться к любому столкновению. Он верил в старую поговорку адвокатов, выступающих в суде: никогда не задавай вопрос, если не знаешь заранее на него ответ.
Совет Хоумана был подкреплен сообщением Банни Флейшейкер. Будучи американской девушкой с иранскими друзьями в Министерстве юстиции, Банни предупредила Джея Кобёрна еще в декабре, что Пола и Билла собираются арестовать, но в то время ей никто не поверил. События задним числом подтвердили обоснованность ее предупреждений, и поэтому к ней отнеслись серьезно, когда в начале января она как-то вечером позвонила в одиннадцать часов Ричу Галлахеру.
Этот разговор напомнил Галлахеру телефонные звонки в фильме «Вся президентская рать», в котором нервные информаторы разговаривали с газетными репортерами посредством импровизированного кода. Банни начала словами:
— Вы знаете, кто это?
— Думаю, что да, — ответил Галлахер.
— Вам говорили обо мне?
— Да.
Телефоны «ЭДС» прослушивались, а разговоры записывались на пленку, объяснила она. Причиной ее звонка было желание сообщить о сильной вероятности того, что Дадгар арестует еще нескольких руководящих сотрудников «ЭДС». Она рекомендовала им либо покинуть страну, либо переехать в отель, где проживает большое число журналистов. Ллойд Бриггс, который как № 3 после Пола представлял собой наиболее вероятную цель для Дадгара, покинул страну — ему было необходимо вернуться в Штаты, чтобы в любом случае проинформировать юристов «ЭДС». Прочие, Галлахер и Кин Тейлор, переехали в «Хайатт».
Дадгар не арестовал очередных сотрудников «ЭДС» — но это пока.
Хауэлла больше не требовалось убеждать. Он собирался не попадаться Дадгару на пути, пока не будет уверен в основных правилах игры.
Затем в восемь тридцать этим утром Дадгар совершил налет на «Бухарест».
Он появился с полудюжиной следователей и потребовал показать папки с делами «ЭДС». Хауэлл, прятавшийся в кабинете на другом этаже, позвонил Хоуману. После быстрого обсуждения тот посоветовал всему персоналу «ЭДС» сотрудничать с Дадгаром.
Дадгар хотел видеть дела Чьяппароне. Шкаф с делами в кабинете секретаря Пола был заперт, и никто не мог найти ключ. Конечно, это еще более подстегнуло интерес Дадгара к этим папкам. Кин Тейлор решил проблему в характерной для него прямой манере: взял монтировку и взломал дверцу.
Тем временем Хауэлл улизнул из здания, встретился с Хоуманом и отправился в Министерство юстиции.
Это было равным образом ужасно, ибо ему пришлось продираться через буйную толпу, которая устроила демонстрацию у министерства против удержания в тюрьме политических заключенных.
Хауэлл и Хоуман встретились с доктором Кианом, начальником Дадгара.
Хауэлл поведал Киану, что «ЭДС» является компанией с хорошей репутацией, которая не совершила ничего дурного и стремится к сотрудничеству в любом расследовании, дабы обелить свое имя, но хочет вызволить своих сотрудников из тюрьмы.
Киан заявил, что он давал указание одному из своих помощников просить Дадгара пересмотреть это дело.
Все это прозвучало для Хауэлла пустыми словами.
Он уведомил Киана, что хотел бы поговорить о снижении суммы залога.
Разговор велся на фарси, а Хоуман переводил. Хоуман сказал, что Киан не занимает непоколебимую позицию по снижению залога. По мнению Хоумана, они могут рассчитывать на снижение наполовину.
Киан снабдил Хауэлла запиской, позволяющей ему навестить Пола и Билла в тюрьме.
Эта встреча была практически безрезультатной, подумал Хауэлл после ее завершения, но, по крайней мере, Киан не арестовал его.
Когда адвокат вернулся в «Бухарест», он обнаружил, что Дадгар также никого не арестовал.
Чутье адвоката все еще подсказывало ему избегать встречи с Дадгаром, но теперь тот же самый нюх боролся с другой стороной его личности: нетерпением. Были времена, когда Хауэлл испытывал усталость от расследования, подготовки, прогнозирования, планирования, — времена, когда он хотел двигаться вперед, решая проблему вместо того, чтобы размышлять о ней. Ему нравилось брать на себя инициативу, чтобы противник реагировал на его действия, нежели наоборот. Эта склонность теперь была усилена присутствием в Тегеране Росса Перо, всегда первым встававшим с постели по утрам, задававшим сотрудникам вопросы, чего они достигли вчера и какие задачи намереваются выполнить сегодня, вечно гоняясь за всеми по пятам. Так что нетерпение пересилило осторожность, и Хауэлл решил встретиться лицом к лицу с Дадгаром.
Вот почему он был перепуган.
Если уж Хауэлл впал в уныние, то его жена и подавно.
Анджеле Хауэлл нечасто доводилось видеть мужа за последние два месяца. Он провел большую часть ноября и декабря в Тегеране, пытаясь убедить министерство оплатить счет «ЭДС». Вернувшись в Штаты, муж пропадал на «ЭДС» допоздна, работая над проблемой Пола и Билла, за исключением тех дней, когда он вылетал в Нью-Йорк для встреч с иранскими юристами. 31 декабря Хауэлл прибыл домой во время завтрака, проработав всю ночь на «ЭДС», и обнаружил Анджелу с девятимесячным младенцем Майклом, сжавшимися в комок перед горящими дровами в камине в холодном темном доме: ледяная буря вызвала отключение электричества. Он переселил их в квартиру сестры и вновь убыл в Нью-Йорк.
Анджела уже была всем сыта по горло, и, когда Хауэлл объявил, что вновь едет в Тегеран, жена расстроилась.
— Ты знаешь, что там происходит, — простонала она. — Почему ты должен вернуться?
Проблема заключалась в том, что у него не нашлось бы простого ответа на этот вопрос. Было не совсем ясно, что он собирается делать в Тегеране. Хауэлл собирался работать над этой проблемой, но пока ему еще не было известно, каким образом. Если бы он мог сказать: «Смотри, вот что надо сделать, и это под мою ответственность, и я — единственный, кто может сделать это», — Анджела поняла бы.
— Джон, у нас ведь семья, мне нужна твоя помощь, чтобы справиться со всем этим, — прошептала она, имея в виду младенца, ледяную бурю и отключение электричества.
— Прости меня. Прилагай все усилия, на которые ты только способна. Я постараюсь держаться на связи, — попытался утешить ее Хауэлл.
Они не принадлежали к тому типу супружеских пар, которые выражают свои чувства, осыпая друг друга воплями. В тех частых случаях, когда Джон огорчал ее, работая допоздна, оставляя ее сидеть в одиночестве и съедать ужин, приготовленный для него, некоторый холодок был самым сильным проявлением близости к размолвке. Но этот отъезд был еще хуже, нежели пренебрежение ужином: муж бросал ее и ребенка как раз тогда, когда они испытывали в нем крайнюю нужду.
Тем вечером у них состоялся долгий разговор. В конце его Анджеле не стало легче, но по меньшей мере она смирилась со своей участью.
С тех пор Хауэлл позвонил Анджеле несколько раз, из Лондона и из Тегерана. Жена наблюдала за беспорядками по телевидению и волновалась за него. Она волновалась бы еще больше, если бы знала, что муж собирался сейчас сделать.
Хауэлл в мыслях отодвинул домашние заботы на задний план и пошел искать Абулхасана.
Абулхасан был старшим сотрудником-иранцем. Когда Ллойд Бриггс убыл в Нью-Йорк, Абулхасана оставили главным по «ЭДС» в Иране. (Рич Галлахер, единственный оставшийся там американец, не был менеджером.) Затем вернулся Кин Тейлор, принял на себя общее руководство, и это оскорбило Абулхасана. Тейлору совершенно не была присуща дипломатичность. (Билл Гейден пустил в оборот саркастическую фразу: «Чувствительность Кина, воспитанная службой в военно-морских силах».) Возникли трения. Но Хауэлл прекрасно ладил с Абулхасаном, который мог не только переводить с фарси, но также вводить американских сотрудников в курс относительно персидских обычаев и способов действовать.
Дадгар был знаком с отцом Абулхасана, видным адвокатом, и сам встречался с Абулхасаном на допросах Пола и Билла, так что нынче утром этот иранец был назначен выступать в роли связного со следователями Дадгара, и ему были даны указания обеспечить, чтобы у них было все, что они запросят.
Хауэлл сказал Абулхасану:
— Я решил, что мне следует встретиться с Дадгаром. Что вы думаете об этом?
— Безусловно, — ответил Абулхасан. Он был женат на американке и говорил по-английски с американским акцентом. — Не думаю, что это будет проблемой.
— О’кей. Пошли.
Абулхасан повел Хауэлла в комнату совещаний Пола Чьяппароне. Дадгар и его помощники сидели вокруг большого стола, изучая финансовые отчеты «ЭДС». Абулхасан попросил Дадгара зайти в соседнюю комнату, кабинет Пола; затем он представил Хауэлла.
Дадгар по-деловому пожал ему руку.
Они сели за стол в углу кабинета. Для Хауэлла Дадгар выглядел не как чудовище, а просто как довольно усталый лысеющий мужчина среднего возраста.
Хауэлл начал с повторения Дадгару того, что уже сказал доктору Киану:
— «ЭДС» является компанией с хорошей репутацией, которая не совершила ничего противозаконного, и мы стремимся сотрудничать в вашем расследовании. Однако для нас нестерпимо, что два наших старших сотрудника находятся в тюрьме.
Его удивил ответ Дадгара, переведенный Абулхасаном:
— Если вы не совершили ничего дурного, почему вы не заплатили залог?
— Между этими двумя фактами нет совершенно никакой связи, — пустился излагать свое видение дела Хауэлл. — Залог является гарантией того, что некто появится на суде, и не является суммой, которая должна быть конфискована, если он виновен. Залог возвращается, как только человек под обвинением появляется в суде, независимо от вердикта. — Пока Абулхасан переводил, Хауэлл гадал, является ли английское слово «залог» правильным английским переводом любого слова на фарси, использованного Дадгаром для поименования 12 750 000 долларов, которые он требовал. К тому же теперь Хауэлл вспомнил еще кое-что, что могло иметь значение. В день ареста Пола и Билла он говорил по телефону с Абулхасаном, который сообщил, что 12 750 000, по словам Дадгара, являются общей суммой, которую Министерство здравоохранения выплатило до сих пор «ЭДС». Доводом Дадгара было то, что, если контракт был отдан «ЭДС» на коррупционной основе, тогда «ЭДС» не имела права на эти средства. (В то время Абулхасан не перевел это замечание Полу и Биллу.)
На самом деле министерство заплатило «ЭДС» намного больше, чем тринадцать миллионов долларов, так что это замечание не имело большого смысла, и Хауэлл не принял его в расчет. Возможно, это было ошибкой: возможно, просто подсчеты Дадгара были неправильны.
Абулхасан перевел ответ Дадгара:
— Если люди невиновны, нет причины, почему они не должны явиться в суд, так что вы ничем не рискуете, оплачивая залог.
— Американская корпорация не может сделать этого, — сказал Хауэлл. Он не лгал, но намеренно был неискренним. — «ЭДС» является компанией с акциями, имеющими хождение на открытом рынке, и, согласно американским законам по ценным бумагам, она может использовать свои средства только во благо ее акционеров. Пол и Билл являются свободными физическими лицами: компания не может гарантировать, что они явятся в суд. Следовательно, мы не можем тратить деньги компании таким образом.
Это была первоначальная переговорная позиция, которую предварительно сформулировал Хауэлл, но, по мере того как Абулхасан переводил, он видел, что это не производило на Дадгара особого впечатления.
— Оплатить залог теперь должны их семьи, — продолжил он. — Как раз сейчас они добывают деньги в Штатах, но не может быть и речи о тринадцати миллионах долларов. Так что, если бы залог был снижен до более разумной цифры, они смогли бы оплатить его. — Безусловно, все это было враньем: залог собирался заплатить Росс Перо, если ему придется сделать это и если Том Уолтер сможет найти способ перевести деньги в Иран.
Теперь настала очередь Дадгара изумиться.
— Это правда, что вы не можете заставить ваших сотрудников явиться в суд?
— Конечно, это правда, — заверил его Хауэлл. — И каким образом можно сделать это, надеть на них цепи? Мы не представляем собой полицейскую власть. Видите ли, вы содержите физические лица в тюрьме за предполагаемые преступления корпорации.
Ответ Дадгара был следующим:
— Нет, они находятся в тюрьме за то, что совершили лично.
— Что именно?
— Они получили средства от Министерства здравоохранения посредством поддельных отчетов о выполнении работы.
— Это явно не может относиться к Биллу Гейлорду, потому что министерство не оплатило никаких счетов, выставленных с того времени, как он прибыл в Тегеран, — тогда в чем его обвиняют?
— Он сфальсифицировал отчеты, и я не потерплю, чтобы вы подвергали меня перекрестному допросу, мистер Хауэлл.
До адвоката внезапно дошло, что Дадгар может упечь и его в тюрьму.
Дадгар продолжал:
— Я продолжаю расследование. Когда оно будет завершено, я либо выпущу ваших клиентов, либо буду преследовать их в судебном порядке.
Хауэлл сказал:
— Мы хотим сотрудничать с вашим расследованием. Тем временем, что можем мы сделать, чтобы Пола и Билла освободили?
— Заплатить залог.
— А если они будут выпущены под залог, им позволят покинуть Иран?
— Нет.
II
Джей Кобёрн прошел через двойные раздвигающиеся стеклянные двери в холл отеля «Шератон». Справа располагалась длинная стойка регистрации. Слева были магазины отеля. В центре холла стоял диван.
В соответствии с полученными им указаниями он купил в киоске журнал «Ньюсуик» и сел на диван лицом к дверям, чтобы видеть любого входящего, и притворился, что читает журнал.
Он чувствовал себя действующим лицом в шпионском фильме.
План по спасению пребывал в режиме ожидания, пока Маджид искал подходы к полковнику, возглавлявшему тюрьму. Тем временем Кобёрн выполнял задание Перо.
У него была назначена встреча с человеком по кличке Прохиндей (по прозвищу скрытно действующего человека, который «без права ссылки на источник» сообщает информацию репортеру Бобу Вудворду в фильме «Вся президентская рать»). Этот Прохиндей был американским консультантом по менеджменту, устраивавшим семинары для иностранных руководящих корпоративных работников на тему, как вести дела с иранцами. Перед арестом Пола и Билла Ллойд Бриггс нанял Прохиндея для содействия «ЭДС» в получении оплаты по счетам, выставленным Министерству здравоохранения. Тот предупредил Бриггса, что «ЭДС» вляпалась в дурную историю, но за мзду в два с половиной миллиона долларов они могут все уладить. В то время «ЭДС» пренебрегла этим советом: ведь правительство должно было деньги «ЭДС», а не наоборот; именно иранцам следовало все уладить.
Последовавший за этим арест подтвердил правоту Прохиндея (как и Банни Флейшейкер), и Бриггс вновь связался с ним.
— Ну, они просто обозлились на вас, — сообщил консультант. — Теперь уладить это будет еще труднее, чем когда-либо, но я посмотрю, что можно сделать.
Вчера Прохиндей позвонил сам и заявил, что может решить проблему, но потребовал личной встречи с Россом Перо.
Тейлор, Хауэлл, Янг и Галлахер единодушно пришли к согласию, что Росс Перо ни в коем случае не должен лично появляться на этой встрече. Они уже пришли в ужас от того, что Прохиндею был известен сам факт пребывания Перо в городе. Так что Перо спросил Саймонса, не может ли тот направить вместо него Кобёрна, и полковник согласился.
Кобёрн позвонил Прохиндею и сообщил, что будет представлять Перо.
— Нет, нет, — запротестовал Прохиндей, — это должен быть сам Перо.
— Тогда все дела отменяются, — отрезал Кобёрн.
— О’кей, о’кей, — пошел на попятный Прохиндей и дал Кобёрну инструктаж.
Кобёрн должен подойти к определенной телефонной будке в районе Ванак, недалеко от дома Кина Тейлора, в восемь вечера.
Ровно в восемь телефон в будке зазвонил. Прохиндей велел Кобёрну явиться в «Шератон», расположенный по соседству, и сесть в холле, занявшись чтением «Ньюсуик». Они встретятся там и узнают друг друга по паролю. Прохиндей спросит:
— Не знаете ли вы, где авеню Пахлави?
Авеню находилось на расстоянии квартала от отеля, но Кобёрн должен ответить:
— Нет, не знаю, я новичок в этом городе.
Вот почему Кобёрн чувствовал себя как шпион в кинофильме.
По совету Саймонса, он надел свое длинное мешковатое пальто-пуховик, которое называл «мишленовским». Замысел состоял в том, чтобы узнать, не будет ли Прохиндей его обыскивать. Если нет, он сможет на будущих встречах прятать под пуховиком магнитофон и записывать разговор.
Кобёрн перелистывал страницы «Ньюсуик».
— Не знаете ли вы, где авеню Пахлави?
Кобёрн направил свой взор вверх и увидел человека примерно своего роста и комплекции, возрастом слегка за тридцать, с темными прилизанными волосами и в очках.
— Нет, не знаю, я новичок в этом городе.
Прохиндей нервно огляделся.
— Пройдемте, — процедил он сквозь зубы, — вон туда.
Кобёрн поднялся и последовал за ним в заднюю часть отеля. Они остановились в темном проходе.
— Я вынужден обыскать вас, — прошипел Прохиндей.
Кобёрн поднял руки.
— Чего вы боитесь?
Прохиндей презрительно усмехнулся.
— Никому нельзя доверять. В этом городе больше не существует никаких правил. — Он закончил обыск.
— Мы пойдем обратно в холл?
— Нет. За мной могут следить. Я не могу рисковать, чтобы нас увидели вместе.
— О’кей. Что вы предлагаете?
Прохиндей вновь презрительно усмехнулся.
— Вы, ребята, вляпались как следует, — сказал он. — Вы уже наворочали дел однажды, отказавшись слушать людей, которые досконально знают эту страну.
— И каким же образом мы наворочали дел?
— Вы думаете, что здесь Техас. Отнюдь нет!
— Но каким же образом мы все запороли?
— Вы могли бы выпутаться из этого дела за два с половиной миллиона долларов. Теперь это обойдется вам в шесть.
— В чем заключается вся сделка?
— Подождите минутку. В прошлый раз вы подвели меня. Это будет ваш последний шанс. На этот раз никакого попятного в последний момент.
Прохиндей постепенно начал вызывать у Кобёрна омерзение. Парень был не промах. Вся манера его поведения говорила: «Вы такие дураки, а я знаю настолько больше, нежели вы, что для меня тяжко опуститься до вашего уровня».
— Кому мы платим деньги? — поинтересовался Кобёрн.
— На номерной счет в Швейцарии.
— А как мы узнаем, что получим то, за что платим?
Прохиндей расхохотался:
— Послушайте, в этой стране все делается так, что вы не выпускаете деньги из рук, пока товар не доставлен. Вот как надо обстряпывать все здесь.
— О’кей, так как это будет устроено?
— Ллойд Бриггс встречается со мной в Швейцарии, и мы открываем счет эскроу[307] и подписываем согласительное письмо, которое отдается на хранение в банк. Эти деньги разблокируются, когда Чьяппароне и Гейлорд выходят на свободу, что будет сделано немедленно, если вы дадите мне возможность заняться этим.
— Кто получает деньги?
Прохиндей презрительно покачал головой.
Кобёрн сказал:
— Хорошо, а как мы узнаем, что вы действительно дали ход этому делу?
— Послушайте, я просто передаю информацию от людей, близких к человеку, который создает вам проблему.
— Вы имеете в виду Дадгара?
— Вы никогда не будете знать этого, ясно?
Наряду с ознакомлением с предложением Прохиндея Кобёрн должен был произвести личную оценку этого человека. Ну, теперь он сделал ее: Прохиндей был натуральным дерьмом.
— О’кей, — тряхнул головой Кобёрн, — будем держаться на связи.
Кин Тейлор налил в большой стакан немного рома, добавил льда и долил стакан кока-колой. Таков был его обычный напиток.
Тейлор представлял собой крупного мужчину, ростом шесть футов два дюйма, весом 210 фунтов, с бочкообразной грудной клеткой. Во время службы в военно-морском флоте он играл в футбол. Кин проявлял заботу о своей одежде, отдавая предпочтение костюмам с сильно вырезанными спереди жилетами и рубашкам с воротничками, пристегнутыми пуговицами. На носу красовались очки в золотой оправе. Ему исполнилось тридцать девять лет, и волосы у него начали редеть.
Молодой Тейлор был буяном — исключен из колледжа, разжалован из сержанта в военно-морских силах за дисциплинарные проступки, — и по-прежнему терпеть не мог пребывание под непосредственным надзором начальства. Он предпочитал работать в филиалах «ЭДС» по всему миру, подальше от головного офиса.
Теперь он попал под непосредственный надзор. Пробыв четыре дня в Тегеране, Росс Перо озверел.
Тейлор с ужасом думал о вечерних совещаниях со своим боссом. После того как он и Хауэлл провели этот день, мотаясь по городу, сражаясь с уличным движением, демонстрациями и непримиримостью иранского чиновничества, они затем должны были объяснить Перо, почему у них буквально ничего не вышло.
Что еще хуже, Перо большую часть времени был ограничен четырьмя стенами отеля. Он покинул его всего лишь дважды: один раз для посещения посольства США и еще раз — главного штаба вооруженных сил США. Дабы отбить у Перо всякое желание пойти прогуляться, Тейлор позаботился о том, чтобы никто не додумался передать ему ключи от автомобиля или некоторую толику местных денег. Но результатом стало то, что Перо уподобился зверю, запертому в клетке, и принимать участие в совещании с ним было равнозначно вхождению в клетку с хищником.
По меньшей мере Тейлор не должен был больше притворяться, что он не знает о спасательной команде. Кобёрн повел его на встречу с Саймонсом, и они проговорили три часа — скорее говорил Тейлор: Саймонс только задавал вопросы. Они сидели в гостиной дома Тейлора, Саймонс сбрасывал пепел на ковер хозяина, а Тейлор рассказывал ему, что Иран уподобился зверю с отрезанной головой: голова — министры и чиновники — все еще пыталась отдавать приказы, но тело — иранский народ — делало свое собственное дело. Следовательно, политическое давление не освободит Пола и Билла: их надо либо выкупать под залог, либо спасать. В течение трех часов Саймонс ни разу не изменил тон своего голоса, не высказал никакого мнения и даже не поднялся со стула.
Но легче было иметь дело с ледяной непроницаемостью Саймонса, нежели с неуемным пылом Перо. Каждое утро босс стучал в дверь, когда Тейлор брился. Кин каждый день вставал с постели немного раньше, дабы быть готовым к приходу Перо, но босс также каждый день поднимался с кровати раньше, пока Тейлору не пришла на ум фантазия, что Перо всю ночь подслушивал под дверью его номера, ожидая застать подчиненного за бритьем. Из Перо били через край замыслы, нахлынувшие на него ночью: новые доводы невиновности Пола и Билла, новые планы по убеждению иранцев освободить их. Тейлор и Джон Хауэлл — верзила и коротышка, как Бэтман и Робин, — отправлялись на «Бэтмобиле» в Министерство юстиции или Министерство здравоохранения, где чиновники за несколько секунд разбивали замыслы Перо в прах. Перо никак не мог отказаться от правового, рационального американского подхода и, по мнению Тейлора, ему еще предстояло осознать, что иранцы не играют по этим правилам.
Это было еще не все, что камнем лежало на сердце Тейлора. Жена Мэри с детьми Майком и Доном проживали у его родителей в Питсбурге. И матери Тейлора, и отцу было за восемьдесят, здоровье у обоих сильно пошатнулось. У матери неважно обстояли дела с сердцем. Мэри приходилось самой справляться со всем этим. Жена не жаловалась, но он мог ощутить, когда разговаривал с ней по телефону, что ей приходится тяжко.
Тейлор вздохнул. Он не мог справиться одновременно со всеми мировыми проблемами. Кин долил свою выпивку, затем со стаканом в руке покинул комнату и отправился в люкс Перо для вечерней головомойки.
Перо шагал взад-вперед по гостиной своего номера люкс, ожидая, когда соберется переговорная команда. Дела в Тегеране шли плохо, и он знал это.
В посольстве США ему оказали ледяной прием. Его провели в кабинет Чарльза Нааса, заместителя посла. Наас держался любезно, но изложил Перо ту же самую старую историю о том, как «ЭДС» для освобождения Пола и Билла должна действовать через юридическую систему. Перо настоял на встрече с послом. Он пролетел через полмира, чтобы встретиться с Салливеном, и не собирался уезжать, не поговорив с ним. В конце концов Салливен явился, пожал Перо руку и заявил, что тот поступил чрезвычайно неразумно, приехав в Иран. Было ясно, что Перо представлял для него проблему, а Салливен не хотел больше никаких проблем. Посол побеседовал с ним некоторое время, но не сел и вскоре удалился. Перо не привык к подобному обращению. В конце концов, он был влиятельным американцем, и при нормальных обстоятельствах такой дипломат, как Салливен, должен был вести себя если уж не почтительно, то хотя бы любезно. Перо также встретился с Лу Гёлцем, который, казалось, испытывал искреннее беспокойство по поводу Пола и Билла, но не предложил конкретной помощи.
У кабинета Нааса он натолкнулся на группу военных атташе, которые его узнали. Со времен кампании за освобождение военнопленных Перо всегда мог рассчитывать на теплый прием у американских военных. Он присел вместе с ними и поведал о своих проблемах. Они откровенно признались, что не в их силах ему помочь.
— Послушайте-ка, забудьте то, что вы читаете в газетах, забудьте то, что говорит на публику Госдеп, — дал ему совет один из них. — У нас здесь нет никакой власти, никакого влияния — в посольстве США вы просто теряете ваше время.
Перо также потерял время и в главном штабе вооруженных сил США. Шеф Кэйти Галлахер, полковник Кейт Барлоу, начальник командования тылового обеспечения вооруженных сил США в Иране, послал бронированный автомобиль к «Хайатту». Перо сел в него вместе с Ричем Галлахером. Водитель был иранцем: Перо принялся гадать, на чьей стороне этот человек.
Они встретились с генералом военно-воздушных сил Филиппом Гастом, начальником группы военных советников США в Иране и генералом «Голландцем» Хайзером. Перо был слегка знаком с генералом и запомнил его как сильного динамичного человека; но теперь вид у него был изможденный. Перо почерпнул из газет, что Хайзер здесь выступал в роли эмиссара президента Картера, имея целью убедить иранских военных стать опорой обреченного правительства Бахтияра. Судя по всему, Перо предположил, что генерал не обладал качествами, требуемыми для решения этой задачи.
Хайзер откровенно признался, что он хотел бы помочь Полу и Биллу, но в настоящий момент не обладает рычагами воздействия на иранцев: ему нечего было предложить взамен. Даже если оба сотрудника выйдут из тюрьмы, сказал генерал, им здесь будет угрожать опасность. Перо сказал, что позаботился об этом: «Бык» Саймонс находится в Тегеране с заданием присматривать за Полом и Биллом, когда они выйдут на свободу. Хайзер расхохотался, и минутой позже Гаст понял эту шутку: они знали Саймонса и понимали, что полковник запланировал нечто большее, чем состоять при них нянькой.
Гаст предложил обеспечивать Саймонса горючим, но этим все дело и кончилось. Теплые слова от военных, холодные заверения от посольства; мало или вообще никакой помощи с любой стороны. И ничего, кроме отговорок, от Хауэлла и Тейлора.
Сидение целый день напролет в гостиничном номере доводило Перо до сумасшествия. Сегодня Кэйти Галлахер попросила его позаботиться о ее пуделе Баффи. Она обставила это так, будто оказывает ему этим честь, — мерка ее высокой оценки Перо, — и он был настолько ошарашен, что согласился. Сидя и наблюдая за животным, Перо осознал, что это было смешное занятие для главы крупной международной компании, и дивился сам себе, какого черта он позволил втянуть себя в эту затею. Перо не ощутил никакого сочувствия со стороны Кина Тейлора, который счел эту историю ужасно забавной. Через несколько часов Кэйти вернулась из парикмахерской или оттуда, куда ее там еще занесло, и забрала собачонку, но настроение Перо так и осталось мрачнее тучи.
В дверь номера Перо постучали, и явился Тейлор со своей обычной выпивкой в руке. За ним следовали Джон Хауэлл, Рич Галлахер и Боб Янг. Все уселись.
— Итак, — начал Перо, — вы сказали им, что мы гарантируем явку Пола и Билла для допроса где угодно в США или в Европе, с предварительным извещением за тридцать суток в любое время в последующие два года?
— Для них это не представляет собой интереса, — промолвил Хауэлл.
— Что вы имеете в виду — «не представляет собой интереса»?
— Я говорю вам то, что сказали нам они.
— Но, если это расследование, а не попытка шантажа, все, что им требуется, — это уверенность в том, что Пол и Билл будут доступны для допроса.
— Они уже полностью уверены в этом. Предполагаю, что они не видят причин менять что-либо.
Это было сплошное умопомрачение. Похоже, не существовало никакого способа урезонить иранцев, никакого средства до них достучаться.
— Вы предложили, чтобы они выпустили Пола и Билла под надзор посольства США?
— Они отвергли и это предложение.
— Почему?
— Они не сказали.
— А вы спрашивали их?
— Росс, им нет нужды приводить свои основания. Они здесь хозяева и осознают это.
— Но они же несут ответственность за безопасность своих заключенных.
— Похоже, эта обязанность не представляет для них особой важности.
Тейлор вставил:
— Росс, они не играют по нашим правилам. Заключение двух человек в тюрьму не выглядит для них чем-то из ряда вон выходящим. Безопасность Пола и Билла не представляет для них никакого интереса…
— Тогда по каким правилам они играют? Можете вы мне сказать это?
В дверь постучали, и вошел Кобёрн в своем мешковатом пальто и толстой вязаной шапочке. Лицо Перо осветилось: возможно, он принес хорошие новости.
— Ты встретился с Прохиндеем?
— Конечно, — ответил Кобёрн, снимая пальто.
— Прекрасно, выкладывай.
— Он говорит, что может добиться освобождения Пола и Билла за шесть миллионов долларов. Эти деньги должны быть переведены на эскроу-счет в банке Швейцарии и разблокированы, когда Пол и Билл покинут Иран.
— Черт побери, это неплохо, — воскликнул Перо. — Мы отделаемся пятьюдесятью центами вместо доллара. По законам США это даже будет легально — это выкуп. Что за парень этот Прохиндей?
— Я не доверяю этому выродку, — признался Кобёрн.
— Почему?
Кобёрн пожал плечами:
— Не знаю, Росс… Он скользкий, психованный… Дерьмо… Я бы не послал его в магазин с шестьюдесятью центами за пачкой сигарет. Я чувствую это нутром.
— Но, послушай, а чего же ты ожидал? — удивился Перо. — Это — взяточничество, столпы общества не снисходят до таких вещей.
Хауэлл заявил:
— Ты точно назвал это. Это — взяточничество. — Его размеренный гортанный голос звучал необычно страстно. — Я этого на дух не переношу.
— Так и мне это не нравится, — подтвердил Перо. — Но вы все твердите мне, что иранцы не играют по нашим правилам.
— Да, но выслушайте же меня, — горячо заговорил Хауэлл. — Соломинка, за которую я держался во всей этой истории, была тем, что мы не совершили ничего противозаконного — и когда-нибудь, каким-то образом, где-то кто-то признает это, и тогда все станет на свои места. …Я не хотел бы отказываться от этой соломинки.
— Не слишком нам это помогло.
— Росс, я верю, что со временем и при терпении мы добьемся успеха. Но, если мы ввяжемся во взяточничество, нам будет не на что опереться!
Перо повернулся к Кобёрну:
— Откуда нам известно, что Прохиндей обговорил сделку с Дадгаром?
— Нам это неизвестно, — сказал Кобёрн. — Его довод таков: мы не платим, пока не получим результат, так что мы теряем?
— Все, — отрезал Хауэлл. — Не важно, что это легально в Соединенных Штатах, это может похоронить нашу судьбу в Иране.
Тейлор промолвил:
— Это дурно пахнет. Вся затея дурно пахнет.
Перо был удивлен их реакцией. Ему также претила сама идея подкупа, но он был готов пойти на компромисс со своими принципами, чтобы вызволить Пола и Билла из тюрьмы. Доброе имя «ЭДС» было драгоценно для него, и ему было омерзительно, чтобы оно ассоциировалось с коррупцией, так же как и Джону Хауэллу. Однако Перо было известно то, чего не знал Хауэлл: полковник Саймонс и спасательная команда стояли перед лицом более серьезных рисков.
Перо сказал:
— Пока что наше доброе имя не принесло Полу и Биллу никакой пользы.
— Это не просто наше доброе имя, — стоял на своем Хауэлл. — Дадгар теперь должен быть уверен в том, что мы не виноваты в коррупции, — но, если он поймает нас на взятке, он все еще может спасти свое лицо.
Это был серьезный довод, подумал Перо.
— А это может оказаться ловушкой?
— Да!
Это выглядело разумным. Не будучи в состоянии раздобыть какое-либо свидетельство против Пола и Билла, Дадгар притворно сообщает Прохиндею, что его можно подкупить, затем — когда Перо клюнет на эту приманку — объявляет всему миру, что «ЭДС» в конечном счете является коррумпированной компанией. Затем их всех упекут в тюрьму в дополнение к Полу и Биллу. И, будучи виновными, они там и останутся.
— Хорошо, — неохотно согласился Перо. — Позвони Прохиндею и скажи ему: «Благодарю вас, нет».
Кобёрн поднялся на ноги.
— О’кей.
Еще один бесполезный день, подумал Перо. Иранцы допекали его со всех сторон. Они не обращали внимания на политическое давление. Подкуп мог лишь усугубить все дело. Если «ЭДС» оплатит залог, Пол и Билл все равно будут удерживаться в Иране.
Команда Саймонса все еще выглядела наилучшим вариантом.
Но он не собирался говорить об этом с командой для переговоров.
— Хорошо, — сказал он, — завтра мы просто сделаем еще одну попытку.
III
17 января долговязый Кин Тейлор и коротышка Джон Хауэлл, подобно Бэтмену и Робину, сделали еще одну попытку. Захватив с собой Абулхасана в качестве переводчика, они подъехали к зданию Министерства здравоохранения на авеню Эйзенхауэра и встретились с Дадгаром в 10 часов утра. Вместе с Дадгаром пришли чиновники Организации социального обеспечения — того отдела министерства, который управлялся с помощью компьютеров «ЭДС».
Хауэлл решил отказаться от своей первоначальной переговорной позиции, заключавшейся в том, что «ЭДС» не может оплатить залог из-за американского закона о ценных бумагах. Было равным образом бесполезно требовать изложить обвинения против Пола и Билла, а также привести имеющиеся на то свидетельства: Дадгар мог увильнуть от ответа, заявив, что расследование все еще ведется. Но у Хауэлла не было в распоряжении новой стратегии для замены старой. Он играл в покер, не имея карт на руках. Возможно, сегодня Дадгар сдаст ему кое-какие.
Дадгар начал с объяснения, что персонал Организации социального обеспечения хочет передачи ей «ЭДС» того, что было известно как «Центр данных 125».
Этот небольшой компьютер, вспомнил Хауэлл, управлял платежной ведомостью и пенсиями для персонала Организации социального обеспечения. Все, чего хотели эти люди, так это получать свое собственное жалованье, невзирая на то, что иранцы, в общем-то, не получали свои пособия по социальному обеспечению.
Кин Тейлор сказал:
— Эта задача не так проста. Подобная передача была бы чрезвычайно сложной операцией, требующей большого числа квалифицированных специалистов. Конечно, все они теперь находятся в Штатах.
Дадгар ответил:
— Тогда вы должны вернуть их сюда обратно.
— Я не настолько глуп, — отрезал Тейлор.
Сработала быстрая реакция, приобретенная за время службы в военно-морских силах, подумал Хауэлл.
Дадгар заявил:
— Если он будет выражаться подобным образом, то отправится в тюрьму.
— Как и мой персонал, если я возвращу его в Иран, — сказал Тейлор.
В разговор вклинился Хауэлл:
— Не могли бы вы предоставить юридическую гарантию, что любой из возвратившихся не будет арестован или каким-либо образом подвергнут преследованию?
— Я не могу предоставить официальной гарантии, — ответил Дадгар. — Однако я лично дам вам мое честное слово.
Хауэлл бросил тревожный взгляд на Тейлора. Тейлор не проронил ни слова, но выражение его лица яснее ясного гласило, что он не даст и ломаного гроша за честное слово Дадгара.
— Безусловно, мы могли бы изучить способы организации этой передачи, — сказал Хауэлл. Дадгар наконец дал ему что-то для ведения торга, хотя это было немного. — Конечно, должны быть гарантии. Например, вы должны подтвердить, что оборудование было передано вам в хорошем состоянии… — Хауэлл боксировал с воображаемым спарринг-партнером. Если центр данных и будет передан, то ценой станет освобождение Пола и Билла.
Дадгар разрушил этот замысел следующим же предложением.
— Каждый день моим следователям подаются новые жалобы против вашей компании, жалобы, которые оправдывают увеличение залога. Однако, если вы будете сотрудничать в передаче «Центр данных 125», я могу взамен проигнорировать эти жалобы и воздержаться от увеличения залога.
Тейлор воскликнул:
— Черт побери, это не что иное, как шантаж!
Хауэлл понял, что «Центр данных 125» был отвлекающим маневром. Дадгар поднял этот вопрос, несомненно, по требованию чиновников министерства, но он не интересовал его настолько, чтобы предложить какие-либо серьезные уступки. Что же на самом деле его интересовало?
Хауэллу пришел на ум Лючо Рандоне, бывший сокамерник Пола и Билла. Предложение Рандоне о помощи было принято менеджером «ЭДС» Полом Буча, который отправился в Италию навести справки в компании Рандоне «Кондотти д’аква». Буча сообщил, что эта компания строила жилые дома в Тегеране, когда у их иранских финансистов иссякли средства. Естественно, компания прекратила строительство, однако же многие иранцы уже внесли деньги за строившиеся квартиры. С учетом создавшейся атмосферы было неудивительно, что обвинили во всем иностранцев, а Рандоне в качестве козла отпущения посадили в тюрьму. Компания нашла новый источник финансирования и возобновила строительство, а Рандоне в это время вышел из тюрьмы; весь пакет сделки был устроен иранским адвокатом Али Азмайешем. Буча также сообщил, что итальянцы не переставали твердить: «Помните, Иран всегда останется Ираном, он никогда не меняется». Он воспринял это как намек, что частью сделки была взятка. Хауэллу также было известно, что традиционным каналом для уплаты взятки был гонорар адвоката: адвокат выполнит работу, скажем, на тысячу долларов, но будет уплачена взятка в десять тысяч, затем он выставит своему клиенту счет на одиннадцать тысяч долларов. Этот намек на коррупцию нервировал Хауэлла, но, невзирая на это, он отправился на встречу с Азмайешем, сообщившим ему: «У «ЭДС» не юридическая проблема, а деловая». Если «ЭДС» сможет достичь делового соглашения с Министерством здравоохранения, Дадгар исчезнет. Азмайеш не упоминал про взятку.
Все это началось, подумал Хауэлл, как деловая проблема: покупатель не в состоянии заплатить, поставщик отказывается продолжать работу. Возможен ли компромисс, по которому «ЭДС» включит компьютеры, а министерство заплатит по меньшей мере хоть какие-то деньги? Он решил задать вопрос Дадгару напрямую.
— Посодействует ли этому, если «ЭДС» проведет переговоры по изменению ее контракта с Министерством здравоохранения?
— Это могло бы чрезвычайно посодействовать, — ответил Дадгар. — Это не было бы юридическим решением нашей проблемы, но это могло бы стать практическим решением. В противном случае было бы жаль всю работу, проделанную по компьютеризации министерства.
Интересно, подумал Хауэлл. Они хотят современную систему социального обеспечения или вернуть деньги обратно. Заключение Пола и Билла в тюрьму с залогом в тринадцать миллионов долларов было их способом поставить «ЭДС» перед выбором из двух вариантов — и никаких других. Наконец-то мы дошли до прямого разговора.
Он решил идти напролом.
— Конечно, не может быть и речи о начале переговоров, пока Чьяппароне и Гейлорд все еще в тюрьме.
Дадгар ответил:
— Все равно, если вы берете обязательство по честным переговорам, министерство свяжется со мной, и обвинения могут быть изменены, залог может быть уменьшен, а Чьяппароне и Гейлорд даже могут быть освобождены под свои личные гарантии.
Ничто не может быть проще этого, подумал Хауэлл. «ЭДС» лучше бы связаться с Министерством здравоохранения.
С тех пор как министерство перестало оплачивать счета, сменилось два правительства. Доктора Шейхолислами-заде, отбывавшего заключение в тюрьме, сменил некий генерал; а затем, когда премьер-министром стал Бахтияр, генерала, в свою очередь, заменил новый министр здравоохранения. Кто, гадал Хауэлл, был этот парень и каков он?
— Вам звонит мистер Янг из американской компании «ЭДС», министр, — доложил секретарь.
Доктор Размара сделал глубокий вдох.
— Скажите ему, что американские бизнесмены больше не могут поднимать телефонную трубку, звонить министрам иранского правительства и ожидать того, что могут разговаривать с нами, как со своими сотрудниками, — отчеканил он. Министр повысил голос: — Эти времена прошли!
Затем он попросил досье «ЭДС».
Манучехр Размара на Рождество побывал в Париже. Получив французское образование — он был кардиологом — и женившись на француженке, доктор считал Францию своим вторым домом и бегло говорил по-французски. Размара также состоял членом Иранского национального медицинского совета и являлся другом Шахпура Бахтияра. Когда Бахтияр стал премьер-министром, он позвонил своему другу Размаре в Париж и попросил его вернуться на родину, чтобы стать министром здравоохранения.
Досье «ЭДС» было передано ему доктором Эмрани, заместителем министра по социальному страхованию. Эмрани пережил две смены правительства: он был здесь, когда начались все неприятности.
По мере того как Размара читал дело, гнев закипал в нем все сильнее. Базовая цена контракта составляла сорок восемь миллионов долларов, причем оговорка о скользящей шкале цен доводила ее до возможных девяноста миллионов. Размара вспомнил, что в Иране работали двенадцать тысяч врачей, обслуживавших население в тридцать два миллиона человек, и что там насчитывалось шестьдесят четыре тысячи деревень без водопроводов. Далее он пришел к выводу, что те, кто подписал эту сделку с «ЭДС», были либо дураки, либо предатели, либо и то и другое вместе. Каким образом они могли оправдать трату миллионов на компьютеры, когда людям не хватало основополагающих элементов здравоохранения, таких как чистая вода? Этому могло быть одно-единственное объяснение: их подкупили.
Они понесут должное наказание. Эмрани подготовил это досье для специального суда, который в уголовном порядке преследовал коррумпированных чиновников.
Три человека сидели в тюрьме: бывший министр Шейхолислами-заде и два его заместителя, Реза Негхабат и Нили Араме. С ними поступили так, как оно и следовало. Вина за передряги, в которые они попали, должна быть в первую очередь возложена на иранцев. Однако американцы также были виноваты. Американские бизнесмены и их правительство поощряли шаха в его безумных планах и наживались на них: теперь они должны пострадать. Более того, если верить этому досье, «ЭДС» была в высшей степени некомпетентна: по прошествии двух с половиной лет компьютеры все еще не работали. Однако проект по автоматизации настолько подорвал состояние департамента Эмрани, что старомодные системы также не функционировали, результатом чего стала неспособность Эмрани следить за расходами своего департамента. Это явилось главной причиной перерасходования бюджета министерством, говорилось в досье.
Размара отметил, что посольство США протестовало против заключения в тюрьму двух американцев, Чьяппароне и Гейлорда, потому что против них не выявили улик. Это было характерно для американцев. Безусловно, доказательства отсутствовали: взятки не оплачиваются чеками. Посольство также выражало беспокойство по поводу безопасности двух заключенных. Размара счел это смешным. Его беспокоила собственная безопасность. Каждый день, отправляясь на службу, он гадал, вернется ли домой живым.
Министр закрыл досье. Он не испытывал сочувствия ни к «ЭДС», ни к ее руководящим сотрудникам, заключенным в тюрьму. Даже если бы ему захотелось освободить их, он не смог бы добиться этого, подумалось ему. Антиамериканские настроения у людей возрастали до уровня лихорадочного жара. Правительство, членом которого являлся Размара, и режим Бахтияра были посажены шахом, и поэтому их широко подозревали в проамериканских симпатиях. Когда страна пребывала в таком брожении, любой министр, проявляющий беспокойство о благополучии пары алчных американских прихвостней капиталистов, будет уволен, если не линчеван, — и поделом ему. Размара обратил свое внимание на более важные дела.
На следующий день секретарь сообщил ему:
— Мистер Янг из американской компании «ЭДС» явился сюда просить вас принять его.
Высокомерие американцев было способно вывести из себя любого. Размара прорычал:
— Повторите ему то, что я сказал вам вчера, а потом дайте ему пять минут, чтобы убраться из помещения.
IV
Для Билла большой проблемой было время.
Он отличался от Пола. Для Пола — беспокойного, агрессивного, с сильной волей, амбициозного — наихудшей особенностью пребывания в тюрьме была беспомощность. Билл по нраву был более спокойным: он смирился, что ему ничего не остается, кроме молитвы, и молился. (Гейлорд не выставлял свою веру напоказ: творил молитву поздно ночью, перед тем как отойти ко сну, или рано утром, до того, как проснутся другие.) Что терзало Билла больше всего, так это мучительная медлительность, с которой ползло время. Продолжительность любого дня в реальном мире — дня разрешения проблем, принятия решений, разговоров по телефону и посещения совещаний — вообще не ощущалась; день же в тюрьме казался бесконечным. Билл разработал формулу для пересчета реального времени на тюремное.
Для Билла время приняло это новое измерение после двух или трех недель в тюрьме, когда он понял, что быстрого решения у этой проблемы не будет. В отличие от осужденного преступника его не приговорили к девяноста суткам или пяти годам, так что он не мог черпать утешение из календаря, нацарапанного на стене для отсчета дней до освобождения. Не было никакой разницы, сколько дней прошло: его оставшееся время в тюрьме не имело границ, а потому было нескончаемым.
Его персидские сокамерники, похоже, не испытывали ничего подобного. Это был разительный контраст между культурами: американцы, обученные получать быстрый результат, страдали от неопределенности; иранцы были вполне удовлетворены, ожидая «fardah» — завтра, на следующей неделе, когда-нибудь, в конце концов, — точно так же, как они поступали в бизнесе.
Тем не менее, по мере того как ослабевала хватка шаха, Биллу казалось, что он замечает признаки отчаяния в некоторых из них, и перестал доверять им. Он остерегался проговориться им, кто из Далласа был в городе или какой прогресс наблюдается в переговорах по его освобождению: у него возникли опасения, что, цепляясь за соломинку, сокамерники попытаются продать эту информацию охранникам.
Билл превращался в хорошо приноровившегося закоренелого преступника. Он научился не обращать внимание на грязь и насекомых и привык к холодной мучнистой, неаппетитной пище. Он выучился жить в пределах небольшой, четко очерченной личной границы, на территории заключенного. Он сохранял активность.
Билл нашел способы заполнить бесконечные дни. Он читал книги, учил Пола играть в шахматы, делал физические упражнения в холле, разговаривал с иранцами, чтобы не упустить ни слова из радио— и теленовостей, и молился. Им было произведено тщательное детальное обследование тюрьмы с замерами камеры, коридоров и зарисовкой чертежей и набросками. Он вел дневник, записывая каждое обыденное событие тюремной жизни, плюс все, что рассказали ему его посетители, и все новости. Вместо имен Билл использовал инициалы, а иногда вставлял придуманные события или измененные варианты настоящих событий, так что, если дневник отберут или его прочитает местное начальство, оно будет сбито с толку.
Как и узники повсюду, он ожидал посетителей с таким же нетерпением, как дитя ожидает наступления Рождества. Сотрудники «ЭДС» приносили приличную пищу, теплую одежду, новые книги и письма из дому. Однажды Кин Тейлор принес фотографию Кристофера, шестилетнего сына Билла, стоящего перед рождественской елкой. Вид его маленького сына, даже на фотографии, придал Биллу сил: мощное напоминание о том, на что ему надо надеяться, подстегнуло его решимость держаться и не впадать в отчаяние.
Билл написал письма жене и отдал листки Кину, который должен был прочитать их Эмили по телефону. Билл был знаком с Кином десять лет, и они сошлись довольно близко — после эвакуации жили в одной квартире. Билл знал, что Кин не был настолько бесчувственным, как предполагала его репутация — половина ее являла собой чистой воды притворство, — но все-таки было стеснительно писать «я люблю тебя», зная, что Кин прочитает эти слова. Билл пересилил свое смущение, потому что ему очень хотелось донести до Эмили и детей, как он их любит, просто на тот случай, если ему больше не представится возможности высказать все это лично. Письма были похожи на послания пилотов, написанные накануне вылета на опасное задание.
Самым значительным подарком, доставляемым посетителями, были новости. Эти слишком короткие встречи в низеньком здании через двор проходили в обсуждении различных усилий, предпринимаемых для спасения Пола и Билла. Биллу казалось, что ключевым фактором является время. Рано или поздно должен был сработать либо один, либо другой вариант. К несчастью, по мере того как текло время, дела в Иране шли все хуже. Движение революционных сил набирало мощь. Освободит ли «ЭДС» Пола и Билла до того, как вся страна взорвется?
Для сотрудников «ЭДС» становилось все опаснее приезжать в южную часть города, где располагалась тюрьма. Пол и Билл никогда не могли предположить времени следующего посещения, да и вообще, было неизвестно, состоится ли этот визит. Проходило четыре дня, пять, Билл начинал ломать голову, не уехали ли все остальные в Соединенные Штаты, бросив его и Пола здесь. Учитывая, что сумма залога была непомерно высокой, а улицы Тегерана — невероятно опасными, разве не могли сослуживцы счесть возможность освобождения Пола и Билла пропащим делом? Их могли вынудить уехать против их воли, чтобы спасти собственные жизни. Билл вспомнил вывод американцев из Вьетнама, когда последних сотрудников посольства США снимали с крыш вертолетами, и он мог представить себе повторение этой сцены в Тегеране.
Время от времени его подбодряло посещение сотрудников посольства. Они также рисковали, приезжая сюда, но никогда не приносили дурных новостей о попытках правительства помочь Полю и Биллу, и Билла это навело на мысль, что Госдеп оказался бессилен.
Посещения доктора Хоумана, их иранского адвоката, сначала были в высшей степени воодушевляющими; но затем Билл осознал, что Хоуман в типичной иранской манере обещал много, а делал мало. Провал встречи с Дадгаром был отчаянно угнетающим. Страх охватывал от осознания, насколько легко Дадгар обошел Хоумана и сколь непоколебимым было его намерение держать Пола и Билла в тюрьме. В ту ночь Билл не сомкнул глаз.
Когда он думал о залоге, то находил его сумму ошеломляющей. Никто никогда раньше не платил таких огромных денег — нигде на белом свете. Он вспоминал новостные истории об американских бизнесменах, похищенных в Южной Америке и удерживаемых за один или два миллиона долларов. (Обычно их убивали.) Прочие похищения миллионеров, политиков и знаменитостей влекли за собой требование трех или четырех миллионов — никогда тринадцати. Никто не будет платить столько за Пола и Билла.
Кроме того, такая сумма не купит им право покинуть страну. Возможно, они будут содержаться под домашним арестом в Тегеране, пока толпы будут набирать силу. Залог иногда казался скорее ловушкой, нежели путем к освобождению. Это была «Уловка-22».[308]
Вся эта история была уроком познания ценностей. Билл обнаружил, что может обходиться без своего прекрасного дома, своих автомобилей, изысканной еды и чистой одежды. Не было ничего особенного в проживании в грязном помещении с ползающими по стенам клопами. Все, что у него было в жизни, отобрали, и Билл обнаружил, что единственное, чем он дорожил, была его семья. Когда ты докапываешься до сущности, всем, что действительно для него имело значение, были Эмили, Вики, Джэки, Дженни и Крис.
Посещение Кобёрна несколько подбодрило его. Увидев Джея в его объемистом пуховике и вязаной шапочке, с порослью рыжих волос на подбородке, Билл предположил, что он находится в Тегеране не для того, чтобы работать через легальные каналы. Кобёрн проводил большую часть времени с Полом, и, если Пол узнал больше, он не стал передавать это Биллу. Билл был доволен: он узнает все тогда, когда ему будет нужно это знать.
Но на другой день после посещения Кобёрна пришли скверные новости. 10 января шах покинул Иран.
Установленный в холле тюрьмы телевизор в виде исключения включили после обеда. Пол и Билл вместе со всеми другими заключенными наблюдали небольшую церемонию в имперском павильоне в аэропорту Мехрабад. Там присутствовал шах, его жена, трое из их четверых детей, его теща и толпа придворных. Для проводов прибыли премьер-министр Шахпур Бахтияр и целая свора генералов. Бахтияр облобызал шаху руку, и августейшее семейство проследовало к самолету.
Заключенные в тюрьме из Министерства здравоохранения приуныли: большинство из них связывали в той или иной степени дружеские отношения либо с шахской семьей, либо с ее непосредственным кругом. Теперь их покровители уезжали: это означало по меньшей мере, что они будут вынуждены смириться с длительным пребыванием в заключении. Билл почувствовал, что шах унес с собой последний шанс проамериканского исхода событий в Иране. Теперь будет больше хаоса и неразберихи, больше опасностей для всех американцев в Тегеране и меньше шансов быстрого освобождения для Пола и Билла.
После того как телевидение показало самолет шаха, взмывающий в воздух, до Билла начал доходить отдаленный шум, будто бы от удаленной толпы, раздававшийся снаружи тюрьмы. Шум быстро усилился до гвалта из криков, одобрительных возгласов и автомобильных гудков. Телевидение показало источник этого шума: толпу из сотен тысяч иранцев, заполонившую улицы с воплями: «Shah raft!» Шах убрался! Пол сказал, что это напоминает ему новогодний парад в Филадельфии. Все автомобили ехали с зажженными фарами, и большинство непрерывно сигналили. Многие водители вытянули «дворники» лобовых стекол вперед, привязали к ним тряпки и включили их, так что они раскачивались из стороны в сторону, — этакие постоянные механические размахиватели флагами. Грузовики, набитые ликующей молодежью, носились по улицам, а по всему городу толпы сбрасывали и разбивали статуи шаха. Билл гадал, что толпы будут делать дальше. Это навело его на размышления, а как же будут поступать теперь охранники и прочие заключенные? Не станут ли американцы мишенью для истерического выхлопа сдерживавшихся эмоций иранцев?
Он и Пол до конца дня забились в свою камеру, стараясь казаться незаметными. Товарищи по несчастью лежали на своих местах, отрывочно переговариваясь. Пол курил. Билл пытался не думать об ужасных сценах, которые он видел по телевизору, но рев этой чуждой законам массы, всеобщий крик революционного торжества проникали через стены тюрьмы и заполоняли его уши, как оглушительный грохот и раскат грома поблизости за момент до удара молнии.
Двумя днями позже, 18 января, в камеру № 5 явился охранник и сказал что-то на фарси Резе Негхабату, бывшему заместителю министра. Негхабат перевел Полу и Биллу:
— Вы должны собрать свои вещи. Вас переводят.
— Куда? — полюбопытствовал Пол.
— В другую тюрьму.
В мозгу Билла прозвучал тревожный звонок. В какую тюрьму их отправят? Такую, где людей пытают и убивают? Сообщат ли «ЭДС», куда их отправили, или же они оба просто исчезнут? Место их заключения отнюдь не принадлежало к числу распрекрасных, но это был тот дьявол, которого они знали.
Охранник вновь заговорил, и Негхабад перевел:
— Он просит вас не беспокоиться, это делается для вашего же блага.
Сбор их зубных щеток, одной электробритвы на двоих и нескольких предметов запасной одежды оказался делом нескольких минут. Затем они сидели и ждали — в течение трех часов.
Оба совершенно пали духом. Билл привык к этой тюрьме и — невзирая на свою временами одолевавшую его паранойю — в принципе доверял своим сокамерникам. Он боялся, что перемена будет к худшему.
Пол попросил Негхабата попытаться довести новость о переводе до сведения «ЭДС», может быть, путем подкупа полковника, заведующего тюрьмой.
«Хозяин» камеры, старик, которого беспокоило их благополучие, был расстроен, что они уезжают. Он грустно наблюдал, как Пол снял фотографии Карен и Энн-Мари. В каком-то неведомом порыве Пол отдал фотографии старику, который явно был тронут и рассыпался в обильных благодарностях.
Наконец их вывели во двор и посадили в микроавтобус вместе с полудюжиной других заключенных из различных частей тюрьмы. Билл рассматривал других, пытаясь угадать, что у них было общего. Один был французом. Только ли иностранцев переводили в особую тюрьму для обеспечения их безопасности? Но другой был здоровенным иранцем, боссом камеры внизу, где они провели первую ночь, — обыкновенный уголовник, предположил Пол.
Когда автобус выезжал со двора, Билл заговорил с французом:
— Вам известно, куда нас везут?
— Меня должны выпустить, — сказал француз.
Сердце Билла дрогнуло. Это была хорошая новость! Возможно, их всех выпустят.
Он обратил внимание на происходящее на улицах. Билл увидел окружавший их мир впервые за три недели. Правительственные здания вокруг Министерства юстиции все были повреждены: толпа действительно озверела. Повсюду виднелись сгоревшие автомобили и битые стекла. Улицы были полны солдат и танков, но они бездействовали, не поддерживая порядок, даже не регулируя движение. Биллу показалось всего лишь вопросом времени, когда падет слабое правительство Бахтияра.
Что произошло с сотрудниками «ЭДС» — Тейлором, Хауэллом, Янгом Галлахером и Кобёрном? Они не появлялись в тюрьме со дня отъезда шаха. Не вынудили ли их бежать для спасения собственных жизней? Каким-то образом Билл был уверен, что они все еще находятся в городе, пытаясь вызволить его и Пола из тюрьмы. Он начал тешить себя надеждами, что этот перевод был устроен ими. Возможно, вместо транспортировки узников в другую тюрьму автобус повернет в сторону и отвезет их на военно-воздушную базу США. Чем больше он думал об этом, тем тверже укреплялся в мысли, что этот переезд был организован для их освобождения. Нет никакого сомнения, со дня отъезда шаха американское посольство осознало, что Пол и Билл находятся в серьезной опасности, и, наконец, принялось за это дело, вооружившись серьезными дипломатическими ресурсами. Эта поездка в автобусе представляла собой уловку, прикрытие для удаления их из Министерства юстиции, дабы избежать возбуждения подозрений враждебных иранских чиновников, таких как Дадгар.
Автобус направлялся на север, проезжая через районы, знакомые Биллу, и он начал чувствовать себя в большей безопасности, когда бурлящая южная часть города постепенно отступила назад.
К тому же база военно-воздушных сил располагалась в северном направлении.
Автобус въехал на широкую площадь, над которой возвышалось исполинское строение вроде крепости. Билл с интересом оглядел это здание. Его стены были высотой около двадцати пяти футов и усеяны сторожевыми вышками и пулеметными гнездами. Площадь была полна иранок в паранджах, традиционных черных одеяниях. Стоял ужасный гомон. Был это дворец или мечеть? Или, возможно, военная база?
Автобус приблизился к крепости и замедлил ход.
Ох, нет!
Впереди возвышалась пара гигантских стальных ворот. К ужасу Билла, автобус подъехал и остановился, уткнувшись носом в ворота. Наводящее трепет место было новым узилищем, новым кошмаром.
Ворота отворились, и автобус въехал внутрь.
Их везли не на военно-воздушную базу. «ЭДС» не удалось достигнуть соглашения, посольство и пальцем не пошевельнуло, их не собирались выпускать. Автобус вновь остановился. Стальные ворота захлопнулись за ним, и впереди появилась вторая пара дверей. Автобус проехал через них и остановился на огромной площадке, застроенной зданиями. Охранник сказал что-то на фарси, и все заключенные поднялись, чтобы выйти из автобуса.
Билл чувствовал себя подобно разочарованному ребенку. Что за поганая жизнь, подумал он. Чем я заслужил это?
Что такого я сделал?
— Не гоните так быстро, — приказал Саймонс.
Джо Поше возразил:
— Разве я лихачу?
— Нет, я просто не хочу, чтобы вы нарушали законы.
— Какие такие законы?
— Просто будьте осторожны.
Кобёрн прервал их пикировку:
— Мы приехали.
Поше остановил автомобиль.
Они все подняли глаза над головами странных женщин в черном и увидели крепость-колосс — тюрьму Гаср.
— Иисус Христос, — вырвалось у Саймонса. В его низком хрипловатом голосе прозвучали нотки страха. — Только посмотрите на это чудовище!
Они все уставились на высокие стены, циклопические ворота, сторожевые вышки и пулеметные гнезда.
— Это местечко похуже Аламо,[309] — процедил Саймонс сквозь зубы.
До Кобёрна дошло, что их маленькая спасательная команда не в состоянии атаковать это место, разве что с помощью всей армии США. Спасение, спланированное ими столь тщательно и отрепетированное столько раз, выглядело теперь совершенно неуместным. Не будет ни изменений, ни усовершенствований плана, никаких новых вариантов: весь замысел приказал долго жить.
Они некоторое время просидели в автомобиле, каждый думал свою думу.
— Кто эти женщины? — вслух полюбопытствовал Кобёрн.
— У них родственники в тюрьме, — объяснил Поше.
До ушей Кобёрна донесся странный шум.
— Прислушайтесь, — сказал он. — Что это?
— Женщины, — объяснил Поше. — Причитают.
Полковнику Саймонсу уже довелось однажды видеть неприступную крепость.
Тогда он был капитаном Саймонсом, и друзья звали его Арт, а не «Бык».
Это было в октябре 1944 года. Арт Саймонс, двадцати шести лет от роду, был командиром роты Б, 6-го диверсионно-разведывательного батальона. Американцы выигрывали войну в Тихоокеанском регионе, и им предстояла атака на Филиппинские острова. Впереди наступающих сил США шел 6-й десантный полк, производивший диверсии и беспорядок в тылу врага.
Рота Б высадилась на острове Хомонхон в заливе Лейте и не обнаружила на нем никаких японцев. Саймонс поднял звездно-полосатый флаг перед парой сотен бессловесных островитян.
Затем поступило сообщение, что японский гарнизон на соседнем острове Сюлюан зверски уничтожает мирных жителей. Саймонс запросил разрешение взять Сюлюан. В разрешении было отказано. Через несколько дней он повторил свой запрос. Ему ответили, что невозможно выделить плавсредства для транспортировки роты Б по воде. Саймонс запросил разрешение использовать местные плавсредства. На сей раз он получил «добро».
Саймонс принудительно изъял три парусные лодки, одиннадцать каноэ и назначил себя адмиралом этого флота. Он отплыл в два часа ночи во главе восьмидесяти человек. Налетел шторм, семь каноэ перевернулись. И флот Саймонса вернулся на берег, причем большинство бойцов добирались вплавь.
Они вновь пустились в путь на следующий день. На сей раз отплытие состоялось днем, и поскольку японские самолеты все еще контролировали небо, солдаты разделись, спрятали одежду и оружие на дне лодок, так что у них был вид местных рыбаков. Эта уловка сработала, и рота Б неожиданно высадилась на острове Сюлюан. Саймонс немедленно отправился на разведку в поисках японского гарнизона.
Вот когда он увидел неприступную крепость.
Японцы расположились гарнизоном на южном конце острова, в маяке наверху кораллового утеса высотой триста футов.
На западной стороне тропинка вилась до половины утеса к крутым ступенькам, выдолбленным в коралле. Вся лестница и большая часть тропинки были видны как на ладони из башни маяка высотой шестьдесят футов и трех зданий, выходящих на запад и расположенных на площадке маяка. Это была идеальная оборонительная позиция: два человека могли отбить атаку пятисот на этом пролете лестницы из коралловых ступенек.
Но всегда можно найти выход.
Саймонс решил взять маяк приступом с востока, взобравшись на утес.
В атаку пошли в час ночи 2 ноября. Саймонс и четырнадцать человек притаились у подножия утеса, прямо внизу под гарнизоном. Они покрасили в черный цвет свои лица и руки: светила яркая луна, и участок был весь как на ладони, подобно прерии в Айове. Во избежание шума они общались с помощью сигналов и натянули носки поверх берцев.
Саймонс дал сигнал, и они начали карабкаться.
Острые выступы коралла впивались в пальцы и ладони. В некоторых местах не на что было поставить ногу, и бойцы были вынуждены взбираться по плетям ползучих растений, цепляясь за них руками буквально по дюймам. Люди были полностью беззащитны: если бы какой-то любопытный часовой выглянул за площадку вниз по восточной стороне утеса, он бы немедленно увидел их и легко снял, одного за другим: легкая мишень для стрельбы.
Они одолели половину пути, когда темноту разорвал оглушительный лязг. Чья-то винтовка стукнула о коралловый выступ. Все остановились и замерли, прижавшись к поверхности утеса. Саймонс затаил дыхание в ожидании выстрела из винтовки сверху, знаменующего начало бойни. Но он так и не раздался.
Через десять минут солдаты продолжили свой путь. Подъем занял целый час.
Саймонс первым забрался наверх. Он клубком свернулся на площадке, чувствуя себя обнаженным в ярком свете луны. Японцев не было видно, но слышались голоса из одного из невысоких зданий. Капитан нацелил свою винтовку на маяк.
Начали подтягиваться остальные солдаты. Атака должна была начаться, когда установят пулемет.
Как раз когда пулемет подняли через край утеса, сонный японский солдат появился в поле зрения, направляясь в отхожее место. Саймонс дал сигнал своему дозорному, который сразил японца наповал, и завязалась перестрелка.
Саймонс немедленно повернулся к пулемету. Он держался за одну сошку и придерживал ящик с боезапасом, в то время как пулеметчик придерживал другую сошку и стрелял. Потрясенные японцы выбегали из зданий прямо под смертоносный град пуль.
Двадцатью минутами спустя все было кончено. Были уничтожены десятка полтора вражеских солдат. Команда Саймонса имела двух пострадавших, ничего серьезного. А «неприступная» крепость была взята.
Выход есть всегда.