I
Спасательная команда в Тегеране теперь состояла из Саймонса, Кобёрна, Поше, Скалли и Швибаха. Саймонс решил, что Булвэр, Дэвис и Джэксон в Тегеран не поедут. Замысел спасти Пола и Билла посредством лобовой атаки приказал долго жить, так что ему теперь не нужна была большая команда. Он послал Гленна Джэксона в Кувейт для изучения конечного пункта дороги в южном направлении из Ирана. Булвэр и Дэвис вернулись в Штаты в ожидании дальнейших указаний.
Маджид сообщил Кобёрну, что генерала Мохари, ведавшего тюрьмой Гаср, не так легко подкупить, но что две его дочери учатся в школе в Соединенных Штатах. Команда мимоходом обсудила замысел похищения девочек и принуждения Мохари содействовать побегу Пола и Билла, но этот замысел был отвергнут. (Перо пришел в ярость, когда узнал, что у них хватило ума обсуждать подобную идею.) Замысел тайного вывоза Пола и Билла в багажнике автомобиля был на некоторое время отложен до созревания.
В течение двух или трех дней они сосредоточились на том, что будут делать, если Пола и Билла выпустят под домашний арест. Разведчики отправились взглянуть на дома, в которых заключенные проживали до ареста. Похищение не составляло труда, если только Дадгар не поместит Пола и Билла под надзор. Они решили, что команда воспользуется двумя автомобилями. Первый заберет Пола и Билла. Во втором, следующем на некотором расстоянии, будут сидеть Скалли и Швибах, на которых будет возложена ответственность за устранение любого, кто попытается сесть на хвост первому автомобилю. Убойному дуэту вновь надлежало прибегнуть к кровопролитию.
Они решили, что оба автомобиля будут поддерживать связь с помощью коротковолнового передатчика. Кобёрн позвонил Мерву Стофферу в Даллас и заказал нужное оборудование. Булвэр доставит передатчики в Лондон: Швибах и Скалли отправятся в Лондон для встречи с ним и заберут их. Во время пребывания в Лондоне, убойный дуэт попытается раздобыть хорошие карты Ирана для использования при побеге из страны, если команде придется уходить по сухопутному маршруту. (В Тегеране было невозможно найти приемлемые карты страны, как в более счастливые времена разузнал «Джип-клуб»: Гейден сказал, что персидские карты были составлены по принципу «поверни налево у дохлой лошади».)
Саймонс хотел также подготовиться и к третьему варианту — на тот случай, если Пол и Билл будут освобождены толпой, штурмующей тюрьму. Что будет делать команда, когда события примут такой оборот? Кобёрн постоянно следил за положением дел в городе, обзванивая знакомых в военной разведке США и нескольких надежных иранских сотрудников: если на тюрьму пойдут приступом, он будет об этом извещен. Что тогда? Кому-то придется искать Пола и Билла и доставить их в безопасное место. Но кучка американцев, появляющихся в гуще бунта, напрашивалась на неприятности: Пол и Билл окажутся в большей безопасности, смешавшись с толпой разбегающихся заключенных. Саймонс приказал Кобёрну поговорить с Полом об этой возможности при следующем посещении тюрьмы и проинструктировать его, чтобы они направились в отель «Хайатт».
Однако можно будет послать какого-нибудь иранца поискать Пола и Билла во время бунта. Саймонс попросил Кобёрна порекомендовать иранского сотрудника «ЭДС», который действительно хорошо знал город.
Кобёрну немедленно пришел на ум Рашид.
Он был смуглым, довольно приятной внешности двадцатитрехлетним молодым человеком из состоятельной тегеранской семьи. Рашид закончил курс обучения в «ЭДС» для системных инженеров. Он был неглуп, находчив и обладал неотразимым обаянием. Кобёрн припомнил последний раз, когда Рашид продемонстрировал свой талант к импровизации. Сотрудники Министерства здравоохранения, участвовавшие в частичной забастовке, отказались вводить данные для системы платежной ведомости, но Рашид собрал вместе все входные данные, отвез их в «Банк Омран», уговорил кого-то выполнить введение данных, затем прогнал программу на компьютере министерства. Недостаток Рашида заключался в том, что за ним был нужен глаз да глаз, потому что этот молодой человек никогда ни с кем не советовался перед претворением в жизнь своих замыслов, не укладывавшихся в рамки обыденной действительности. Введение данных таким образом, каким он провернул это дельце, означало штрейкбрехерство и могло повлечь за собой большие неприятности для «ЭДС» — действительно, когда Билл услышал об этом, он испытал больше волнения, нежели удовлетворения от улаженной проблемы. Рашид был легко возбудимым и импульсивным, по-английски говорил неважно, так что у него была сильная склонность рвануть на выполнение своих отчаянных замыслов, не сказав никому ни слова, — склонность, которая чрезвычайно нервировала его начальников. Он всегда выходил сухим из воды. Молодой человек мог любому заморочить голову по любому поводу. В аэропорту, встречая людей или провожая их, Рашид всегда ухитрялся проходить через все барьеры под вывеской «Только для пассажиров», хотя никогда не предъявлял ни посадочного талона, ни билета, ни паспорта. Кобёрн хорошо знал его и благосклонно относился к молодому человеку, несколько раз даже приглашал его к себе домой на ужин. Кобёрн также полностью доверял ему, в особенности со времен забастовки, когда Рашид являлся одним из информаторов Кобёрна среди враждебно настроенных иранских служащих.
Однако Саймонс не собирался доверять Рашиду просто на основании слов Кобёрна. Точно так же, как полковник настоял на предварительной встрече с Кином Тейлором перед раскрытием ему секрета, он равным образом хотел поговорить с Рашидом.
И Кобёрн устроил эту встречу.
Когда Рашиду было восемь лет, он хотел стать президентом Соединенных Штатов.
В двадцать три года он понял, что ему никогда не стать президентом, но он все еще хотел поехать в Америку, и его билетом должна была стать «ЭДС». Рашид знал, что обладает всеми качествами, чтобы стать крупным бизнесменом. Он изучал психологию человека, и ему понадобилось совсем немного времени, чтобы понять ментальность сотрудников «ЭДС». Им нужны были результаты, а не отговорки. Если вам давали задание, всегда лучше было сделать немного больше того, чего от вас ждут. Если по какой-либо причине задание было сложным или даже невозможным, лучше всего было не говорить об этом: в корпорации не нравилось, когда люди скулили по поводу проблем. Ни в коем случае не следовало говорить: «Я не могу сделать этого потому, что…» Надо было всегда говорить: «Пока что я сделал вот это, а над этой проблемой работаю как раз сейчас…» Получилось так, что подобный подход прекрасно устраивал Рашида. Он сделал себя полезным для «ЭДС» и знал, что компания ценит его услуги.
Самым выдающимся его достижением была установка компьютерных терминалов в офисах, где иранский персонал был настроен подозрительно и враждебно. Это сопротивление было столь велико, что Пэту Скалли удавалось устанавливать не более двух штук в месяц. Рашид же ухитрился установить оставшиеся восемнадцать за два месяца. Он планировал сыграть на этом. Рашид сочинил письмо Россу Перо, который — как он понимал — был главой «ЭДС», с просьбой разрешить ему завершить обучение в Далласе. Он был намерен просить всех менеджеров «ЭДС» в Далласе подписать это письмо. Но события опередили его: большинство менеджеров были эвакуированы, а «ЭДС» в Иране развалилась. Рашид так и не отправил это письмо. Так что он решил придумать что-нибудь еще.
Для Рашида не было ничего невозможного. Молодой человек мог добиться чего угодно. Его даже демобилизовали из армии. В то время, когда тысячи молодых иранцев из среднего класса тратили целые состояния на взятки во избежание службы в армии, Рашид, после нескольких месяцев пребывания под ружьем, убедил докторов, что он неизлечимо страдает от судорог. Его товарищи и офицеры-начальники знали, что новобранец здоров как бык, но каждый раз при виде врача у него непроизвольно начинались судороги. Он проходил медицинские комиссии, где его часами терзали судороги, — совершенно изматывающее дело, как он обнаружил. Наконец многие доктора подтвердили его заболевание, и ему выдали заключение на комиссование. Это выглядело умопомрачительно, смехотворно, невозможно, но сотворение невозможного было для Рашида обычным делом.
Так что он знал, что поедет в Америку. Ему еще не было известно, каким именно образом, но осторожное и тщательное планирование — это не про него. Рашид был человеком, действовавшим по обстоятельствам, импровизатором, хватавшимся за любую возможность, подвернувшуюся под руку. Его шанс еще улыбнется ему, и уж он его не упустит.
Мистер Саймонс заинтересовал его. Он не был похож на других менеджеров «ЭДС». Им всем было за тридцать или за сорок, а Саймонс приближался к шестидесяти. Его длинные волосы, седые усы и крупный нос выглядели более иранскими, нежели американскими. Наконец он не выкладывал напрямую то, что было у него на уме. Люди типа Скалли и Кобёрна имели обыкновение говорить:
— Положение сложилось вот таким образом, а вот это — то, что я хотел бы, чтобы вы сделали к завтрашнему утру…
Саймонс просто сказал:
«Пойдем прогуляемся».
Они бродили по улицам Тегерана. Рашид обнаружил, что говорит о своей семье, о своей работе на «ЭДС» и взглядах на психологию человеческого существа. До их слуха доносилась непрерывная стрельба, а улицы кишели маршировавшими и распевавшими людьми. Они видели повсюду следы разрушения от прошлых столкновений, перевернутые автомобили и выгоревшие здания.
— Марксисты разбивают дорогие автомобили, а мусульмане громят магазины с алкогольными напитками, — сообщил Рашид Саймонсу.
— Почему так? — полюбопытствовал Саймонс.
— Для иранцев пришло время проявить себя, воплотить свои замыслы в жизнь и завоевать свободу.
Они оказались на площади Гаср, перед тюрьмой. Рашид пояснил:
— В этих тюрьмах много иранцев просто потому, что они требовали свободы.
Саймонс указал на женщин в чадрах:
— Что они здесь делают?
— Их мужья и сыновья несправедливо содержатся в заключении, поэтому они собираются здесь, вопя истошными голосами и рыдая перед охранниками, чтобы те выпустили арестантов.
Саймонс вздохнул:
— Ну, мне кажется, я испытываю в отношении Пола и Билла те же самые чувства, что и эти женщины по поводу своих мужчин.
— Да, и я тоже, я очень беспокоюсь о Поле и Билле.
— А что ты делаешь для них? — спросил Саймонс.
Рашид был захвачен врасплох.
— Я делаю все, что могу, чтобы помочь моим американским друзьям, — сказал он. Ему пришли на ум собаки и кошки. Одной из его задач в этот момент было заботиться о всех домашних животных, которых оставили эвакуированные сотрудники «ЭДС», включая четырех собак и двенадцать кошек. У Рашида никогда не было домашних животных, и он представления не имел, как обращаться с крупными агрессивными собаками. Каждый раз, когда ему приходилось навещать квартиру, в которую для кормления собрали всех собак, он был вынужден нанимать на улице двух-трех человек, чтобы те удерживали животных. Рашид дважды вывозил их всех в аэропорт в клетках, прослышав, что вылетает рейс, который сможет принять их всех, но оба раза этот рейс отменяли. Он думал рассказать Саймонсу об этом, но каким-то образом понимал, что эта деятельность не произведет на него должного впечатления.
Саймонс что-то задумал, пронеслась мысль в голове Рашида, и это не имело отношения к бизнесу. Саймонс произвел на него впечатление умудренного опытом человека — это можно было понять, просто взглянув на его лицо. Рашид не верил в опыт. Он верил в быстрое обучение. Революция, а не эволюция. Ему нравилось срезать углы и повороты, идти напрямую, нравилось ускоренное развитие событий и нагнетатели в двигателе. Саймонс был другим. Ему было присуще терпение, и Рашид, анализируя психологию Саймонса, предположил, что это терпение проистекает от сильной воли. Когда он будет готов, подумал Рашид, он даст мне знать, чего от меня хочет.
— Знаешь ли ты что-нибудь о Французской революции? — спросил Саймонс.
— Немного.
— Это место напоминает мне Бастилию — символ угнетения.
Хорошее сравнение, подумал Рашид.
Саймонс продолжил:
— Французские революционеры взяли Бастилию штурмом и выпустили всех заключенных.
— Я думаю, что здесь произойдет то же самое. По крайней мере, это возможно.
Саймонс кивнул головой:
— Если это случится, кто-то должен быть здесь, чтобы позаботиться о Поле и Билле.
«Обязательно. Это буду я», — подумал Рашид.
Они стояли вместе на площади Гаср, глядя на высокие стены, огромные ворота и причитавших женщин в черных одеждах. Рашид вспомнил принцип: всегда делай немного больше, чем «ЭДС» от тебя требует. Что, если толпы проигнорируют тюрьму Гаср? Возможно, ему следует позаботиться о том, чтобы этого не случилось. Толпа была, собственно говоря, всего-навсего скопищем людей вроде Рашида — молодых недовольных иранцев, которые хотели изменить свою жизнь. Он мог не просто присоединиться к толпе — он мог возглавить ее. Он мог возглавить наступление на тюрьму. Он, Рашид, мог спасти Пола и Билла.
Для него не было ничего невозможного.
II
Кобёрн не знал всего, что происходило в этот момент в голове Саймонса. Он не был осведомлен о разговорах полковника с Перо и Рашидом, а Саймонс ни с кем не делился информацией. Из того, что было известно Кобёрну, — три возможности — вывоз в багажнике автомобиля, перевод под домашний арест и похищение и штурм Бастилии — все выглядело довольно-таки туманно. Более того, Саймонс не предпринимал ничего, чтобы это произошло, но, казалось, был вполне доволен сидеть в доме Дворанчика, все более детально обсуждая варианты. Однако это никоим образом не беспокоило Кобёрна. Во всяком случае, он был оптимистом и, подобно Россу Перо, считал, что не было смысла порицать крупнейшего на свете эксперта по спасению.
В то время как все три возможности потихоньку дозревали, Саймонс сосредоточился на путях выезда из Ирана — той проблеме, о которой Кобёрн думал не иначе как «улизнуть тайком».
Кобёрн искал пути организовать вылет Пола и Билла. Он совал свой нос в склады в аэропорту, обдумывая идею отправить Пола и Билла под видом груза. Он разговаривал со служащими в различных авиакомпаниях, пытаясь наладить контакты. В конце концов у него состоялось несколько встреч с начальником службы безопасности «Пан Американ», причем Кобёрн посвятил его во все, за исключением имен Пола и Билла. Они разговаривали о том, как протащить двух беглецов на рейс по расписанию в форме членов летной команды «Пан Американ». Начальник службы безопасности хотел оказать помощь, но ответственность авиакомпании в конце концов оказалась непреодолимой проблемой. Затем Кобёрн подумывал о краже вертолета. Он произвел разведку в районе вертолетной базы на юге города и пришел к выводу, что кража возможна. Но, учитывая хаос, царивший среди иранских военных, он подозревал, что за этим летательным аппаратом не было должного ухода, к тому же ни для кого не составляло секрета, что существовал дефицит запчастей. Затем, опять-таки, некоторые из летательных аппаратов могли быть заправлены загрязненным горючим.
Он довел все это до сведения Саймонса. Полковник уже испытывал недоверие к аэропортам, а подводные камни, обнаруженные Кобёрном, утвердили его в этих предубеждениях. Вокруг аэропортов всегда кишели полицейские и военные; если что-нибудь пойдет не так, скрыться не представлялось возможным — аэропорты были спроектированы таким образом, чтобы помешать проникновению людей туда, где их нахождение не предусмотрено; в аэропорту вы всегда отдавали себя в руки других. Более того, в такой ситуации вашими худшими врагами могли оказаться сами беглецы: им следовало быть чрезвычайно хладнокровными. Кобёрн считал, что Пол и Билл обладали достаточной отвагой, чтобы пройти через нечто подобное, но не было смысла говорить об этом полковнику: Саймонс всегда должен был произвести собственную оценку характера человека, а ему не доводилось встречаться с Полом или Биллом.
Итак, в конце концов, команда сосредоточилась на вывозе по автомобильной дороге.
Набралось шесть вариантов.
На севере находился СССР, отнюдь не гостеприимная страна. К востоку располагался Афганистан, равным образом негостеприимный, и Пакистан, чья граница отстояла слишком далеко — почти за тысячу миль, по большей части проходящая по пустыне. На юге находился Персидский залив с дружественным Кувейтом, всего за пятьдесят или сто миль водным путем. Это выглядело обещающе. На западе лежал недружественный Ирак; на северо-западе — дружественная Турция.
Кувейт и Турция были местами назначения, к которым они отнеслись наиболее благосклонно.
Саймонс попросил Кобёрна найти надежного иранского служащего компании, чтобы проехать до самого Персидского залива с целью разведать, является ли путь проезжим, а местность — мирной. Кобёрн обратился по этому поводу к Мотоциклисту, получившему эту кличку потому, что он носился по Тегерану на мотоцикле. Системный инженер-стажер вроде Рашида, Мотоциклист, примерно двадцати пяти лет от роду, был невысок ростом и являл собой самого настоящего лихача. Он обучался английскому языку в школе в Калифорнии и мог болтать с каким угодно местным американским выговором — южным, пуэрториканским, любым. «ЭДС» приняла его на работу, невзирая на отсутствие степени, присуждаемой по результатам обучения в колледже. Дело в том, что он набирал примечательно высокое количество баллов в тестах на проверку способностей. Когда иранские сотрудники «ЭДС» устроили забастовку, Мотоциклист удивил всех, неистово порицая своих коллег и высказываясь в пользу работодателей. Он не делал секрета из своих проамериканских настроений, однако же Кобёрн был совершенно уверен в том, что Мотоциклист связан с революционерами. Однажды он попросил у Кина Тейлора автомобиль. Тейлор предоставил таковой в его распоряжение. На следующий день он попросил еще один. Тейлор оказал ему такую любезность. Однако же Мотоциклист всегда разъезжал на своем мотоцикле. Тейлор и Кобёрн были стопроцентно уверены, что эти автомобили были взяты для революционеров. Им это было безразлично: главное, что Мотоциклист теперь оказался в долгу перед ними.
Таким образом, в оплату за оказанные в прошлом любезности Мотоциклист поехал к Персидскому заливу.
Молодой человек вернулся несколькими днями позже и сообщил, что нет ничего невозможного, если у вас есть деньги. Можно было добраться до залива и купить или арендовать катер.
Но он не имел представления о том, что произойдет, если вы высадитесь в Кувейте.
На этот вопрос ответил Гленн Джэксон.
Являясь охотником и баптистом, Гленн Джэксон был еще и ракетчиком. Сочетание первоклассных математических мозгов и способности сохранять спокойствие в стрессовой ситуации привели его в отдел контроля полетов Центра управления полетами НАСА в Хьюстоне в качестве диспетчера полетов. Его задачей было проектировать и управлять компьютерными программами, которые рассчитывают траектории для маневрирования в полете.
Невозмутимость Джэксона была самым жестким образом испытана в день Рождества 1968 года во время последнего полета, над которым он работал — облет Луны. Когда летательный аппарат вышел из-за Луны, астронавт Джим Ловелл снял показания приборов, обозначил данные, которые показывали Джэксону, насколько летательный аппарат был близок к его запланированному курсу. Джэксон перепугался: данные вышли далеко за пределы приемлемых границ погрешности. Джэксон потребовал, чтобы оператор связи космической службы попросил астронавта вновь снять эти показания для двойной проверки. Затем он заявил руководителю полета, что, если эти данные были подлинными, трем астронавтам грозила неминуемая смерть, ибо в наличии не было достаточного количества горючего для корректировки такого огромного отклонения.
Джэксон попросил Ловелла снять показания приборов в третий раз, сверхтщательно. Они оказались точно такими же. Затем Ловелл заявил:
— Ох, погодите минутку, я неправильно их снимаю…
Когда были получены настоящие показания, оказалось, что маневр был близок к идеальному.
Все это было так далеко от налета на тюрьму.
Однако дело все больше выглядело так, что Джэксону никогда не выпадет шанс совершить нападение на тюрьму. Он в течение недели несколько охладил свой пыл, когда получил от Саймонса указание отправиться в Кувейт через Даллас.
Он вылетел в Кувейт и поселился в доме Боба Янга. Янг убыл в Тегеран, чтобы оказать содействие команде по переговорам, а его жена Крис и новорожденный ребенок находились в Штатах на отдыхе. Джэксон сказал Мэллою Джонсу, который в отсутствие Янга исполнял обязанности управляющего филиалом в данной стране, что прибыл оказать помощь по первичному технико-экономическому обоснованию, подготавливаемому «ЭДС» для Центрального банка Кувейта. Он проделал кое-какую работу в подтверждение своей легенды, а затем начал осматриваться.
Джэксон провел некоторое время в аэропорту, наблюдая за чиновниками иммиграционной службы. Как ему удалось вскоре выяснить, вели они себя чрезвычайно жестко. В Кувейт прилетали сотни иранцев без паспортов: на них надевали наручники и выпроваживали обратно следующим рейсом. Джэксон сделал вывод, что Пол и Билл никоим образом не могут лететь в Кувейт.
Если предположить, что они могут приплыть на лодке, позволят ли им позднее уехать без паспортов? Джэксон пошел на встречу с американским консулом, заявив, что один из его детей потерял паспорт, и спросил, какова процедура его замены. В ходе длинной и сбивчивой беседы консул открыл ему, что у кувейтцев был способ проверки при выдаче выездной визы, въехал ли этот человек в страну на законных основаниях.
Это представляло собой проблему, но, возможно, не столь уж неразрешимую: едва оказавшись в Кувейте, Пол и Билл будут защищены от опасности со стороны Дадгара, и, определенно, посольство США вернет им их паспорта. Главный вопрос был таков: если предположить, что беглецы смогут достигнуть юга Ирана и отплыть на небольшой лодке, удастся ли им сойти незамеченными на берег Кувейта? Джэксон проехал шестьдесят миль по побережью Кувейта, от границы с Ираком на севере до границы с Саудовской Аравией на юге. Он провел много часов на пляжах, собирая зимой морские раковины. Как ему сказали, обычно патрулирование побережья было весьма поверхностным. Но исход из Ирана изменил все. Появились тысячи иранцев, которые стремились покинуть свою страну почти так же отчаянно, как Пол и Билл, и эти иранцы, подобно Саймонсу, могли взглянуть на карту и возложить свои упования на Персидский залив к югу, на границу с дружественным Кувейтом, расположенным как раз за водной преградой. Береговая охрана Кувейта прекрасно осознавала все это. Куда бы ни посмотрел Джэксон, он видел в открытом море по меньшей мере один патрульный катер. И они, похоже, останавливали все небольшие плавсредства.
Прогноз был безрадостным. Джэксон позвонил Мерву Стофферу в Даллас и сообщил, что выезд через Кувейт невозможен.
Оставалась одна Турция.
Саймонс с самого начала отдавал предпочтение Турции. Путь туда был короче, нежели в Кувейт. Более того, Саймонс знал Турцию. Он служил там в пятидесятых годах, выполняя часть программы американской военной помощи по обучению турецкой армии. Он даже немного говорил на их языке.
Так что он послал Ралфа Булвэра в Стамбул.
Ралф Булвэр вырос в барах. Его отец, Бенджамин Рассел Булвэр, был крутым и независимым чернокожим, который имел целую вереницу небольших дел: продовольственный магазин, собственный жилой дом, торговлю запрещенным к продаже товаром, но по большей части бары. Теория воспитания детей Бена Булвэра заключалась в том, что, если он знал, где находятся его отпрыски, ему было известно, чем они занимаются, так что ему приходилось держать своих сынишек под присмотром, по большей части в баре. Такое детство было не бог весть каким, и у Ралфа возникло чувство, что он всю свою жизнь был взрослым.
Он понял, что отличается от других мальчиков его возраста, когда пошел в колледж и обнаружил, что его однокашники с ума сходят по азартным играм, выпивке и женщинам. Ему уже было все известно об азартных играх, пьяницах и проститутках. Ралф бросил колледж и вступил в военно-воздушные силы.
За девять лет службы в военно-воздушных силах он никогда не нюхал пороху, и, тогда как в целом его это радовало, Булвэра не покидала мысль, обладает ли он тем, что требуется для участия в войне с боевыми действиями. Ралф счел, что спасение Пола и Билла может предоставить ему шанс узнать это, но Саймонс отправил его из Парижа обратно в Даллас. Похоже было на то, что они опять будут представлять собой наземную команду. Затем поступил новый приказ.
Он был передан через Мерва Стоффера, правой руки Перо, который теперь стал связующим звеном между Саймонсом и разбросанной спасательной командой. Стоффер отправился в магазин радиоаппаратуры и купил шесть пятиканальных дуплексных радиопередатчиков, десять зарядных устройств, запас батареек и приспособление для управления радиопередатчиками с прикуривателя для сигарет на приборной панели. Он передал это оборудование Булвэру и приказал ему встретиться со Скалли и Швибахом в Лондоне перед вылетом в Стамбул.
Стоффер также снабдил его сорока тысячами долларов наличными на расходы, взятки и общие цели.
В ночь перед отъездом Булвэра жена устроила ему головомойку по поводу денег. Он взял тысячу долларов из банка, не известив ее, перед отъездом в Париж — Ралф предпочитал пользоваться наличными, — и Мэри впоследствии обнаружила, как мало осталось на их счете. Булвэр не хотел объяснять ей, почему он взял деньги и как потратил их. Мэри настаивала, что ей нужны деньги. Булвэра это не особо волновало: она оставалась с хорошими друзьями, и ему было известно, что о ней позаботятся. Но жена не принимала его отговорки и, как это часто случалось, когда та действительно хотела настоять на своем, муж решил ублаготворить ее. Ралф пошел в спальню, где оставил коробку с радиопередатчиками и сорока тысячами долларов и отсчитал пятьсот. Мэри вошла, когда он занимался этим, и увидела, что было в коробке.
Булвэр дал ей пятьсот долларов и спросил:
— Ты продержишься с этим?
— Да, — подтвердила жена.
Она бросила взгляд на коробку, затем перевела его на своего мужа.
— Я даже не собираюсь задавать вопросы, — бросила Мэри и вышла из комнаты.
На следующий день Булвэр улетел. Он встретился в Лондоне со Скалли и Швибахом, отдал им пять из шести радиопередатчиков и вылетел в Стамбул.
Из аэропорта он прямиком направился в контору турагента, господина Фиша.
Господин Фиш встретил его в офисе без перегородок, вмещавшем, помимо него, еще три или четыре человека.
— Меня зовут Ралф Булвэр, и я работаю на «ЭДС», — начал Булвэр. — Полагаю, вы знакомы с моими дочерьми, Стейси Элейн и Кисией Николь. — Эти девочки играли с дочерьми господина Фиша во время остановки эвакуированных в Стамбуле.
Господин Фиш был не особенно приветлив.
— Мне необходимо побеседовать с вами, — заявил Булвэр.
— Прекрасно, беседуйте.
Булвэр осмотрелся вокруг.
— Мне надо поговорить с вами с глазу на глаз.
— Почему?
— Вы поймете, когда я поговорю с вами.
— Это мои партнеры. У меня нет от них секретов.
Господин Фиш ставил Булвэру палки в колеса, и тот мог предположить почему. В первую очередь после всего того, что господин Фиш сделал во время эвакуации, Дон Норсворти дал ему на чай 150 долларов, что, с точки зрения Булвэра, было смехотворным. («Я не знал, что и делать! — сокрушался Норсворти. — Он выставил счет на двадцать шесть тысяч долларов. Сколько же мне было давать ему чаевых — десять процентов?»)
Во-вторых, Пэт Скалли попытался втюхать господину Фишу явно липовую историю о провозе контрабандой компьютерных лент в Иран. По предположению Булвэра, турагент не был ни дураком, ни преступником; и, безусловно, он отказался иметь что-либо общее с махинациями Скалли.
Теперь господин Фиш явно придерживался того мнения, что сотрудники «ЭДС» были (а) крохоборы и (б) опасные правонарушители-дилетанты.
Но турок был мелким бизнесменом. Булвэр прекрасно разбирался в повадках мелких бизнесменов — его отец был таковым. Они знали только два языка: разговор начистоту и деньги наличными на бочку. Деньги наличными решат проблему (а) и проблему разговора начистоту (б).
— О’кей, давайте начнем все сначала, — не отступал Булвэр. — Когда люди с «ЭДС» были здесь, вы на самом деле помогли им, прекрасно относились к детям и вообще многое для нас сделали. Когда эвакуированные уехали, произошло недоразумение, связанное с суммой оценки ваших трудов. Мы чрезвычайно смущены тем, что это не было улажено должным образом, и я обязан урегулировать эту задолженность.
— Это несущественный вопрос.
— Мы чрезвычайно сожалеем об этом, — промолвил Булвэр и вручил господину Фишу тысячу долларов стодолларовыми банкнотами.
В помещении воцарилась гробовая тишина.
— Итак, я собираюсь поселиться в «Шератоне», — сообщил Булвэр. — Возможно, мы побеседуем попозже.
— Я поеду с вами, — засуетился господин Фиш.
Он лично помог Булвэру заселиться в отель, удостоверился, что ему выделили хороший номер, затем согласился встретиться с ним за ужином в кафе отеля тем же вечером.
Господин Фиш является высококлассным пронырой, размышлял Булвэр, распаковывая свой багаж. Человек вынужден быть ловкачом, чтобы иметь то, что с виду выглядело весьма процветающим бизнесом в этой нищей стране. История с эвакуацией продемонстрировала, что у господина Фиша было достаточно предпринимательской сметки для дел большего размаха, нежели выписка авиабилетов и бронирование номеров в отеле. Судя по тому, как он лихо протащил весь багаж через таможню, у него имелись нужные связи для смазывания колесиков бюрократической машины. Господин Фиш также помог решить проблему приемного иранского младенца без паспорта. Ошибкой «ЭДС» было разгадать в нем проныру, но пренебречь тем фактом, что он был высококлассным пройдохой, — возможно, их обманула его невзрачная внешность: турок был весьма тучен и неряшливо одет. Булвэр, учившийся на прошлых ошибках, пришел к выводу, что договориться с господином Фишем можно.
Этим вечером за ужином Булвэр поведал ему, что хочет поехать на ирано-турецкую границу, чтобы встретить кое-каких людей, пересекающих ее.
Господин Фиш пришел в ужас.
— Вы не понимаете, — воскликнул он. — Это омерзительное место. Там живут курды и азербайджанцы — горцы, они совершенно не подчиняются никаким властям. Вы знаете, чем они там промышляют? Контрабандой, грабежом и убийствами. Лично я не осмелился бы и нос туда сунуть. Если вы, американец, отправитесь в эти места, вы не вернетесь обратно. Ни за что!
Булвэр счел, что его сотрапезник, возможно, преувеличивает.
— Я вынужден ехать туда, даже если это опасно, — заявил он. — Вот что, я могу купить здесь легкий самолет?
Господин Фиш покачал головой:
— В Турции частным лицам не разрешается иметь в собственности самолеты.
— Вертолет?
— То же самое.
— Хорошо, я могу зафрахтовать самолет?
— Это возможно. Вы можете зафрахтовать его туда, куда нет маршрутных рейсов.
— А в этот приграничный район есть рейсовые маршруты?
— Нет.
— Прекрасно.
— Однако фрахтование — дело настолько необычное, что вы наверняка привлечете внимание властей…
— У нас нет планов совершать нечто противозаконное. В то же самое время нам не нужны препоны в виде расследования. Так что давайте выберем вариант с фрахтом. Справьтесь о цене и наличии самолета, но воздержитесь от бронирования. Тем временем я хочу узнать побольше о поездке туда на автомобиле. Если вы не хотите сопровождать меня, что ж, пускай, но, может быть, вы найдете кого-нибудь, кто согласится на это.
— Я посмотрю, что можно сделать.
В течение последующих дней они встречались несколько раз. Первоначальная холодность турка улетучилась, и Булвэр почувствовал, что они становятся друзьями. Господин Фиш держал ухо востро и ясно излагал свои мысли. Хотя он не имел никакой склонности к правонарушениям, турок был готов преступить закон, если размер вознаграждения оправдывал такой риск, сделал вывод Булвэр. Ралф сам в некоторой степени не противился подобному подходу — он также при определенных обстоятельствах пошел бы на нарушение закона. Природа отнюдь не обделила господина Фиша сообразительностью в отношении выведывания тайн умело поставленными вопросами, и мало-помалу Булвэр рассказал ему всю историю. У Пола и Билла, возможно, не будет паспортов, признался он, но, очутившись в Турции, оба получат новые в ближайшем американском консульстве. У обоих также могут возникнуть определенные трудности с выездом из Ирана, сообщил Ралф, и ему надо было самому подготовиться к пересечению границы, возможно, в легком летательном аппарате, чтобы вывезти сотрудников корпорации. Ничто из всего этого так не тревожило господина Фиша, как замысел путешествовать по бандитской местности.
Однако несколькими днями позже он познакомил Булвэра с человеком, у которого была родня среди горных разбойников. Господин Фиш прошептал, что этот человек — преступник, да этот тип явно и выглядел таковым со своим шрамом на лице и глазками-бусинками. Он заявил, что может гарантировать Булвэру безопасный проход к границе и обратно, а в случае необходимости его родственники могут даже перевести американца через границу в Иран.
Булвэр позвонил в Даллас и изложил этот план Мерву Стофферу. Стоффер передал эту новость Кобёрну, закодировав ее; а Кобёрн довел до сведения Саймонса. Саймонс наложил свое вето. Если этот человек является преступником, сказал полковник, нам не стоит доверять ему.
У Булвэра это вызвало раздражение. Неужели Саймонс счел, что ему было легко найти этих людей? А если вы собираетесь путешествовать по бандитской местности, кто же другой, кроме разбойника, отправится сопровождать вас? Но Саймонс был шефом, и у Булвэра не оставалось другого выбора, кроме как попросить господина Фиша начать все с самого начала.
Тем временем Скалли и Швибах прилетели в Стамбул.
Убойный дуэт вылетел в самолете рейсом из Лондона в Тегеран через Копенгаген, когда иранцы вновь закрыли свой аэропорт, так что Скалли и Швибах присоединились к Булвэру в Стамбуле. Бросив якорь в отеле, они ждали дальнейших событий, и все трое испытывали неприятные последствия длительного пребывания в ограниченном пространстве. Швибах старался войти в роль «зеленого берета» и сделал попытку заставить их поддерживать форму с помощью пробежек вверх-вниз по лестницам отеля. Булвэр отважился на это один раз, а затем отказался от подобного занятия. Они уже потеряли всякое терпение в отношении Саймонса, Кобёрна и Поше, которые просиживали штаны в Тегеране и, по всей видимости, даже пальцем не пошевелили: почему эти парни не стараются приблизить события? Затем Саймонс отправил Скалли и Швибаха обратно в Штаты. Они оставили радиопередатчики у Булвэра.
Когда господину Фишу попались на глаза радиопередатчики, у него случился припадок. Он просветил Булвэра, что иметь радиопередатчик в Турции было в высшей степени преступно. Даже обычные транзисторные радиоприемники подлежали регистрации в правительственных ведомствах — из страха, что их детали могут быть использованы для сборки аппаратуры для террористов.
— Разве вам не понятно, насколько ваше поведение бросается в глаза? — укорял он Булвэра. — Вы названиваете на пару тысяч долларов каждую неделю и платите наличными. У вас нет здесь никакого бизнеса. Горничные, безусловно, видели радиопередатчики и болтали о них. Теперь вы наверняка находитесь под наблюдением. Забудьте о своих друзьях в Иране — в тюрьме окажетесь именно вы.
Булвэр согласился отделаться от радиопередатчиков. Паршивым в явно бесконечном терпении Саймонса было то, что дальнейшее промедление создавало новые проблемы. Теперь Скалли и Швибах не могли возвратиться в Иран, однако никто все еще не был обеспечен радиопередатчиками. Тем временем Саймонс продолжал твердить «нет» и другим вариантам. Господин Фиш указал, что есть два пункта перехода из Ирана в Турцию, один — в Серо, другой — в Барзагане. Саймонс выбрал Серо. Барзаган является более крупным и цивилизованным местечком, заметил господин Фиш: все будут там находиться в большей безопасности. Саймонс настоял на своем: «нет».
Был найден новый сопровождающий для доставки Булвэра к границе. У господина Фиша был коллега по бизнесу, чей зять служил в «Милли Истихбарат Тескилати», или МИТ, — турецкий аналог ЦРУ. Имя этого тайного агента было Илсман. Его удостоверение личности обеспечит для Булвэра защиту армии в разбойничьей местности. Без такого удостоверения, заверил господин Фиш, обычный гражданин подвергался опасности не только со стороны бандитов, но и турецкой армии.
Господин Фиш испытывал чрезвычайное беспокойство. По пути на встречу с Илсманом он заставил Булвэра пройти через весь обычный ритуал приемов рыцарей плаща и шпаги со сменой автомобилей и даже пересадкой на автобус на одном отрезке пути, будто бы стараясь отделаться от хвоста. Булвэр не видел необходимости во всем этом, если они действительно собирались навестить кристально честного гражданина, которому просто выпал жизненный жребий работать в разведывательной среде. Но Булвэр был иностранцем в чужой стране, вынужденным подчиняться и доверять господину Фишу.
Они в конце концов оказались в большом запущенном многоквартирном доме в незнакомой части города. Электричество было отключено, как и в Тегеране, так что у господина Фиша ушло некоторое время на то, чтобы найти в темноте нужную квартиру. Вначале он не мог добиться никакого ответа. В этот момент его попытка соблюсти тайну провалилась, ибо ему пришлось чуть ли не полчаса барабанить в дверь, а тем временем буквально все обитатели дома имели возможность как следует поглазеть на посетителей. Булвэр стоял там с ощущением белого человека, попавшего в Гарлем. В конце концов дверь отворила женщина, и они вошли внутрь.
Это была небольшая грязная квартира, набитая старомодной мебелью и тускло освещенная парой свечей. Илсман оказался невысоким мужчиной, возрастом примерно как Булвэр — лет тридцати пяти. Он давно не видел ступней своих ног — настолько был ожиревшим. Вид этого человека воскресил в памяти Булвэра стереотипный образ тучного полицейского сержанта в кинофильмах, в слишком тесной и пропитанной потом рубашке и скрученном галстуке, обмотанном вокруг места, где должна была бы располагаться его шея, если бы он обладал таковой.
Они сели, и, по предположению Булвэра, госпожа Илсман подала чай — как это было принято в Тегеране! Булвэр изложил свою проблему, господин Фиш переводил. Илсман весь исходил подозрением. Он подверг Булвэра перекрестному допросу о двух американцах-беглецах. Как мог Булвэр быть уверен в их невиновности? Почему у них не было паспортов? Что они привезут в Турцию? В конце концов он, казалось, убедился в том, что Булвэр откровенен с ним, и предложил доставить Пола и Билла от границы в Стамбул за восемь тысяч долларов, все включено.
Булвэр ломал голову, не разыгрывает ли Илсман комедию. Контрабандный ввоз американцев в страну был забавным времяпрепровождением для агента разведки. А если Илсман действительно был таковым, кто, в таком случае, по мнению господина Фиша, мог следовать за ним и Булвэром по городу?
Возможно, Илсман действовал по собственной инициативе. Восемь тысяч долларов были для Турции огромной суммой. Возможно, Илсман даже доложит своему начальству о том, что он делает. В конце концов Илсман мог рассчитать: если история Булвэра была подлинной, нет никакого вреда в оказании помощи; если же Булвэр лжет, наилучшим способом вызнать, что же он действительно задумал, было сопровождение его к границе.
Во всяком случае, в этот момент Илсман представлял собой наилучшее, что мог раздобыть Булвэр. Ралф согласился на названную цену, и Илсман открыл бутылку виски.
В то время как прочие члены спасательной команды нервничали в различных частях света, Саймонс и Кобёрн ехали в автомобиле по дороге из Тегерана к турецкой границе.
Слово «разведка» было девизом Саймонса, и он хотел ознакомиться с каждым дюймом маршрута побега перед тем, как отправиться в путь с Полом и Биллом. Много ли вооруженных стычек происходило в этой части страны? Каково было наличие полиции? Были ли дороги проезжими зимой? Работали ли станции бензозаправки?
На самом деле к Серо, выбранному им пункту пересечения границы, вели два пути. (Полковник предпочел Серо, поскольку он представлял собой редко используемый пункт погранперехода в крошечной деревушке, так что народа там было мало и граница должна охраняться слабо, тогда как Барзаган — альтернативный вариант, настоятельно рекомендуемый господином Фишем, — был более оживленным.) Ближайшим большим городом по соседству с Серо был Резайе. Прямо на пути из Тегерана в Резайе располагалось озеро Резайе длиной сто миль: вы были вынуждены объезжать его, либо в северном, либо в южном направлении. Северное направление протянулось через большие города, и дороги там были лучше. Поэтому Саймонс предпочел южный маршрут при условии, что дороги там были приемлемыми. Полковник принял решение, что в этой разведывательной поездке они проверят оба маршрута, северный по дороге к границе и южный на обратном пути.
Он счел, что наилучшим видом машины для этой поездки является «Рейнджровер». Теперь в Тегеране не было ни действующих представительств фирмы, ни магазинов продажи подержанных автомобилей, так что Саймонс дал задание Мотоциклисту найти два «Рейнджровера». Решение Мотоциклистом этой проблемы было характерно оригинальным. Он напечатал объявление с указанием номера своего телефона, гласившее: «Если вы хотите продать свой «Рейнджровер», позвоните по этому номеру». Затем молодой человек объехал город на своем мотоцикле и поместил объявление на «дворник» лобового стекла каждого припаркованного «Рейнджровера».
Он раздобыл два автомобиля по цене 20 000 каждый, а также купил инструменты и запчасти для всех видов ремонта, за исключением самого ответственного.
Саймонс и Кобёрн прихватили с собой двух иранцев: Маджида и его двоюродного брата, который был профессором сельскохозяйственного колледжа в Резайе. Этот профессор приехал в Тегеран, чтобы отправить свою супругу-американку и детей самолетом в Штаты: отвезти его обратно в Резайе было прикрытием Саймонса для этой поездки.
Они покинули Тегеран рано утром, с одной из 55-галлоновых канистр горючего Кина Тейлора в багажнике. Первые сто миль до Казвина тянулась современная скоростная автострада. После Казвина дорога стала двусторонней с асфальтово-щебеночным покрытием. Холмы по сторонам дороги были покрыты снегом, но сама дорога оставалась чистой. Если она окажется такой на всей ее протяженности, до границы, подумал Кобёрн, то мы за день туда доберемся.
Они остановились в Зенджане, за двести миль от Тегерана и на таком же расстоянии от Резайе, и побеседовали с местным начальником полиции, родственником профессора. (Кобёрн никогда так и не смог постичь семейные связи иранцев: похоже, они использовали понятие «двоюродный брат» весьма произвольно.) Эта часть страны была мирной, сообщил начальник полиции, если они столкнутся с какими-то проблемами, это наверняка произойдет в районе Тебриза.
Всю вторую половину дня они колесили по узким, но хорошим провинциальным дорогам. Еще через сто миль автомобили въехали в Тебриз. Там проходила демонстрация, но это было ничто по сравнению с тем, к чему их приучил Тегеран, и поэтому они чувствовали себя в достаточной безопасности, чтобы пройтись по базару.
По дороге Саймонс разговаривал с Маджидом и профессором. Это выглядело случайной болтовней, но теперь Кобёрну была известна технология Саймонса, и он знал, что полковник прощупывает этих двоих, решая, можно ли им доверять. Пока что перспектива выглядела неплохой, ибо Саймонс начал делать намеки на реальную цель путешествия.
Профессор сообщил, что население местности вокруг Тебриза было настроено прошахски, поэтому перед отъездом Саймонс установил на лобовое стекло фотографию шаха.
Первые признаки беды появились за несколько миль к северу от Тебриза, где их остановил дорожный блокпост. Это было любительское сооружение, просто два древесных ствола, положенных поперек дороги таким образом, чтобы автомобили могли объехать их, но не могли проехать на скорости. Охрана состояла из жителей деревни, вооруженных топорами и палками.
Маджид и профессор заговорили с крестьянами. Профессор показал свое университетское удостоверение и объяснил, что американцы являются научными работниками, приехавшими помочь ему с научно-исследовательским проектом. Ясно, подумал Кобёрн, что спасательной команде потребуется взять с собой иранца, когда и если они отправятся в путь с Полом и Биллом, дабы улаживать подобные ситуации.
Жители деревни пропустили их.
Немного позже Маджид остановился и помахал автомобилю, двигавшемуся в противоположном направлении. Профессор несколько минут поговорил с водителем этого автомобиля, затем сообщил, что следующий город, Кой, настроен антишахски. Саймонс убрал фотографию шаха с лобового стекла и заменил ее изображением аятоллы Хомейни. Далее они регулярно останавливали встречные автомобили и меняли фотографию в соответствии с местными политическими настроениями.
На окраине Коя располагался еще один блокпост.
Подобно первому, он имел самодеятельный вид и был укомплектован гражданскими лицами; но на сей раз оборванные мужчины и подростки, стоявшие за стволами деревьев, были вооружены ружьями.
Маджид остановил автомобиль, и все они вышли.
К ужасу Кобёрна, подросток нацелил на них оружие.
Кобёрн остолбенел.
Оружие было 9-миллиметровым пистолетом системы «Llama». Подростку на вид было лет шестнадцать. Возможно, раньше ему никогда не приходилось держать в руках оружие, подумал Кобёрн. Любители с оружием были опасны. Паренек вцепился в оружие так отчаянно, что косточки пальцев у него побелели.
Кобёрн перепугался. В него множество раз стреляли во Вьетнаме, но сейчас его больше пугала вероятность, что его прикончит чертова случайность.
— Русский, — сказал паренек. — Русский.
Он думает, что я — русский, мелькнуло в голове у Кобёрна.
Возможно, он подумал так из-за его рыжей бороды и маленькой шапочки из черной шерсти.
— Нет, американец, — возразил Кобёрн.
Паренек не спускал его с мушки прицела.
Кобёрн уставился на эти побелевшие косточки пальцев и подумал: «Уповаю на то, что этот подонок не чихнет».
Крестьяне обыскали Саймонса, Маджида и профессора. Кобёрн, не спускавший глаз с паренька, услышал слова Маджида: «Они ищут оружие». Их единственным оружием был небольшой перочинный ножик, который Кобёрн держал в футляре за спиной под рубашкой.
Крестьяне принялись обыскивать Кобёрна, и наконец паренек опустил свой пистолет.
Кобёрн вновь свободно вздохнул. Затем он стал гадать, что произойдет, когда они обнаружат нож.
Обыск не был дотошным, и ножа не нашли.
Стражи поверили в историю о научно-исследовательском проекте. «Они извиняются за обыск старика», — перевел Маджид. «Стариком» был Саймонс, который выглядел почти натуральным крестьянином-иранцем преклонных лет.
— Мы можем ехать, — добавил Маджид.
Они сели обратно в машину.
За Коем они повернули на юг, петляя по побережью верхнего конца озера, и въехали по западному берегу на окраину Резайе.
Профессор направлял их в город кружными путями, и они не наткнулись ни на один блокпост. Путешествие из Тегерана заняло у них двенадцать часов, и теперь они находились в часе езды от пункта пересечения границы в Серо.
Этим вечером они все поужинали — челла кебабом, иранским блюдом из риса и ягненка, — с квартирным хозяином профессора, который оказался сотрудником таможни. Маджид осторожно выведывал у него информацию и узнал, что на пограничном участке Серо очень небольшая оживленность.
Они провели ночь в доме профессора, трехэтажной вилле на окраине города.
Утром Маджид и профессор проехали до границы и обратно. Они сообщили, что блокпостов не было, а дорога безопасна. Затем Маджид отправился в город искать источники, в которых можно было закупить огнестрельное оружие, а Саймонс и Кобёрн поехали на границу.
Они увидели там небольшой пограничный пост всего с двумя часовыми. Пост состоял из таможенного склада, весовой установки для грузовиков и здания охраны. Дорога была перегорожена низко висящей цепью, натянутой между столбом с одной стороны и стеной дома охраны с другой. За цепью простиралось около двухсот ярдов нейтральной зоны, затем виднелся другой пограничный пост, поменьше, уже на турецкой стороне.
Они вылезли из автомобиля, чтобы осмотреться. Воздух был чистым и бодряще холодным. Саймонс указал на склон горы.
— Видите колею?
Кобёрн посмотрел в направлении пальца Саймонса. В снегу, недалеко за пограничным постом, виднелась колея, где небольшой караван пересек границу в дерзостной близости к часовым.
Саймонс вновь указал пальцем, на сей раз над их головами.
— Часовых легко нейтрализовать. — Кобёрн посмотрел вверх и увидел одинокий телефонный провод, протянувшийся вниз по холму от станции. Быстрое движение ножницами для разрезания проволоки — и часовые будут изолированы.
Они вдвоем спустились вниз по горе и вышли на боковую дорогу, всего-навсего грязную колею, уходившую в горы. Через милю или около того показалась небольшая деревушка, примерно дюжина домов, построенных из дерева или глиняных кирпичей. На ломаном турецком языке Саймонс спросил старосту. Появился мужчина средних лет в мешковатых штанах, жилете и головном уборе. Кобёрн прислушивался к разговору, ничего не понимая из того, что говорил Саймонс. Наконец полковник пожал руку старосты, и они удалились.
— О чем шла речь? — полюбопытствовал Кобёрн, когда они отошли подальше.
— Я сказал ему, что хочу пересечь границу ночью верхом на лошади с несколькими друзьями.
— И что он ответил?
— Сказал, что может устроить это.
— Откуда вы знаете, что люди именно в этом районе промышляют контрабандой?
— Посмотрите по сторонам, — велел ему Саймонс.
Кобёрн посмотрел на покрытые снегом голые склоны.
— И что вы увидели?
— Ничего.
— Верно. Здесь нет ни сельского хозяйства, ни промышленности. Чем, как вы думаете, люди зарабатывают себе на жизнь? Здесь все — контрабандисты.
Они вернулись в «Рейнджровер» и поехали обратно в Резайе. Тем вечером Саймонс объяснил свой план Кобёрну.
Саймонс, Кобёрн, Поше, Пол и Билл отправятся из Тегерана в Резайе на двух автомобилях. В качестве переводчиков они возьмут с собой Маджида и профессора. В Резайе сделают остановку в доме профессора. Вилла была идеальным местом: больше там никто не жил, здание располагалось в отдалении от прочих домов, и от него вел спокойный выезд из города. Между Тегераном и Резайе они будут ехать невооруженными: судя по тому, что произошло на блокпостах, оружие только накличет на них беду. Однако в Резайе будет куплено оружие. Маджид нашел в городе человека, который продаст им автоматы 12-миллиметрового калибра системы «Браунинг» по шесть тысяч долларов за штуку. Тот же самый человек может также обеспечить их пистолетами «Llama».
Кобёрн пересечет границу на законном основании в одном из «Рейнджроверов» и состыкуется с Булвэром, который будет ожидать их в автомобиле на турецкой стороне. Саймонс, Поше, Пол и Билл пересекут границу вместе с контрабандистами верхом на лошадях. (Вот почему им нужно было оружие: на тот случай, если контрабандисты решат «потерять» их в горах.) На другой стороне их встретят Кобёрн и Булвэр. Они все отправятся в ближайшее американское консульство и получат новые паспорта для Пола и Билла. Затем вся команда вылетит в Даллас.
«Хороший план», — подумал Кобёрн и теперь осознал, что Саймонс оказался прав, настаивая на Серо как пункте пересечения границы, ибо было бы трудно проскочить через границу в Барзагане, более цивилизованном, густо населенном районе.
На следующий день они вернулись в Тегеран. Странники пустились в дорогу поздно и проделали большую часть пути ночью, чтобы наверняка прибыть утром, когда закончится комендантский час. Они поехали южным маршрутом, пролегавшим через небольшой городок Мехабад. Дорога оказалась грязной, петляла в горах, а погода выпала самая паршивая, какую только можно себе представить: снег, лед и сильный ветер. Тем не менее все дороги оказались проходимыми, и Саймонс вознамерился использовать конкретно для побега скорее этот маршрут, нежели северный.
Если только побег когда-нибудь состоится.
III
Как-то вечером Саймонс явился в «Хайатт» и сказал Кину Тейлору, что ему к завтрашнему утру требуются двадцать пять тысяч долларов в иранских риалах.
Он не сказал зачем.
Тейлор получил двадцать пять тысяч сотенными купюрами от Гейдена, затем позвонил знакомому торговцу коврами в южной части города и согласовал обменный курс.
Шофер Тейлора Али ни за что не хотел везти его в центр города, в особенности по темноте, но после некоторых уговоров согласился.
Они зашли в магазин. Тейлор сел и выпил чаю с торговцем коврами. Зашли еще два иранца: одного представили как человека, который обменяет деньги Тейлора, другой был его охранником и имел бандитский вид.
Со времени телефонного звонка Тейлора, сказал торговец коврами, курс обмена радикально изменился — в пользу торговца, естественно.
— Я оскорблен! — сердито воскликнул Тейлор. — Я не собираюсь вести дела с вашими людьми!
— Это наилучший курс обмена, который вы можете получить, — уверил его торговец коврами.
— Черта с два!
— Для вас очень опасно находиться в этой части города с такими деньгами.
— Я не один, — соврал Тейлор. — Меня ожидают шестеро.
Он допил чай и встал. Затем медленно вышел из магазина и прыгнул в машину.
— Али, давай-ка убираться отсюда, да поскорее.
Они двинулись в путь в северном направлении. Тейлор велел Али ехать к другому торговцу коврами, иранскому еврею, имеющему магазин около дворца. Тот как раз запирал магазин, когда подъехал Тейлор.
— Мне надо поменять доллары на риалы, — заявил ему Тейлор.
— Приходите завтра, — ответил торговец.
— Нет, они нужны мне сегодня вечером.
— Сколько?
— Двадцать пять тысяч долларов.
— У меня столько нет.
— Они действительно нужны мне сегодня вечером.
— Зачем?
— Это связано с Полом и Биллом.
Торговец коврами кивнул головой. Он имел дело с несколькими людьми с «ЭДС» и знал, что Пол и Билл сидят в тюрьме.
— Посмотрю, что можно сделать.
Он позвонил из задней части магазина своему брату и вызвал его. Затем торговец открыл сейф и достал свои риалы. Он и Тейлор стояли там, пересчитывая деньги: торговец считал доллары, а Тейлор — риалы. Несколькими минутами позже вошел подросток с руками, полными риалов, и вывалил их на прилавок. Мальчишка сразу ушел, не сказав ни слова. Тейлор понял, что торговец коврами соскреб по сусекам всю наличность, которую мог найти.
На мотороллере подъехал молодой человек, припарковал его на улице и вошел с сумкой, полной риалов. Пока он находился в магазине, кто-то украл мотороллер. Молодой человек швырнул сумку и понесся за вором, вопя во все горло.
Тейлор продолжал считать.
Еще один день в революционном Тегеране.
Джон Хауэлл перерождался. С каждым прошедшим днем он становился немного менее честным американским адвокатом, в частности, начал смотреть на взяточничество с другой точки зрения.
Мехди, иранский бухгалтер, который время от времени выполнял работу для «ЭДС», объяснил ему положение дел следующим образом:
— В Иране многие вещи достигаются через дружбу. Существует несколько путей стать другом Дадгара. Что касается меня, я бы сидел у его дома каждый день, пока он не заговорит со мной. Другим способом стать его другом для меня было бы дать ему двести тысяч долларов. Если вы хотите, я могу устроить нечто подобное для вас.
Хауэлл обсудил это предложение с другими членами команды переговорщиков. Они предположили, что Мехди предлагает себя в качестве посредника для подкупа, как и Прохиндей. Но на сей раз Хауэлл не так быстро отверг идею коррупционной сделки ради свободы Пола и Билла.
Участники переговоров решили подыграть Мехди. Они смогут оказаться в состоянии вывести сделку на чистую воду и дискредитировать Дадгара. Другим вариантом было прийти к выводу, что эта сделка является надежной, и заплатить. В любом случае они хотели получить недвусмысленный знак от Дадгара, что его можно подкупить.
Хауэлл и Кин Тейлор провели ряд встреч с Мехди. Бухгалтер был таким же дерганым, как Прохиндей, и не позволял сотрудникам «ЭДС» навещать его офис в течение нормальных рабочих часов: он всегда встречался с ними рано утром или поздно вечером, в своем доме или в темных переулках. Хауэлл все теребил его на предмет безошибочного сигнала: Дадгар должен был прийти на встречу в старых носках или с галстуком, повернутым на спину. Мехди предлагал двусмысленные сигналы, такие, что Дадгар на переговорах начнет напирать на американцев. Однажды Дадгар действительно начал напирать на них, как и предсказывал Мехди, но это могло бы произойти в любом случае.
Дадгар был не единственным, кто задавал Хауэллу жару. Хауэлл разговаривал с Анджелой по телефону каждые четыре или пять дней, и она хотела знать, когда он вернется домой. Муж не мог утешить ее ничем определенным. Пол и Билл, естественно, требовали от него конкретных новостей, но его продвижение было столь медленным и неясным, что он не мог назвать им какие-то реальные сроки. Хауэлла такое положение угнетало. А когда Анджела начинала терзать его вопросами на эту же самую тему, ему приходилось подавлять в себе раздражение.
Затея Мехди окончилась ничем. Бухгалтер познакомил Хауэлла с адвокатом, уверявшим, что он близок к Дадгару. Этот адвокат не хотел взятки — всего лишь нормальный адвокатский гонорар. «ЭДС» наняла его, но на следующей встрече Дадгар заявил: «Никто не состоит в близких отношениях со мной. Если кто-то попытается внушить вам нечто иное, не верьте ему».
Хауэлл уж и не знал, как расценить все это. Неужели с самого начала что-то пошло не так? Или осторожность «ЭДС» напугала Дадгара настолько, что он не решался даже намекнуть на взятку? Адвокату так и не было суждено узнать это.
30 января Дадгар заявил Хауэллу, что его интересует Абулфатах Махви, иранский партнер «ЭДС». Хауэлл начал готовить досье о сделках «ЭДС» с Махви.
Теперь Хауэлл верил, что Пол и Билл оказались самыми настоящими коммерческими заложниками. Расследование Дадгаром коррупции могло быть подлинным, но теперь-то он знал, что Пол и Билл невиновны, поэтому, должно быть, удерживал их по приказу свыше. Первоначально иранцы хотели получить либо их обещанную компьютеризированную систему социального обеспечения, либо деньги обратно. Предоставление им их системы социального обеспечения означало пересмотр условий контракта, но новое правительство не было заинтересовано в пересмотре условий и в любом случае вряд ли оно надолго останется у власти, чтобы довести сделку до конца.
Если Дадгара нельзя подкупить, убедить в невиновности Пола и Билла или если его начальство не отдаст приказ выпустить их на основании нового контракта между «ЭДС» и министерством, для Хауэлла оставался один выход: уплатить залог. Усилия доктора Хоумана уменьшить сумму залога были потрачены впустую. Хауэлл теперь сосредоточился на способах перевода тринадцати миллионов долларов из Далласа в Тегеран.
Постепенно ему стало известно, что в Тегеране находится спасательная команда «ЭДС». Он был крайне удивлен тем, что глава американской корпорации прибегает к действиям такого рода. Это также вселило в него некоторые надежды, ибо, если он мог всего лишь вызволить Пола и Билла из тюрьмы, кто-то еще окажет помощь по вывозу их из Ирана.
Волнение привело Лиз Кобёрн буквально на грань помешательства.
Она сидела в автомобиле вместе с Тони Дворанчик и мужем Тони Биллом. Троица направлялась в ресторан «Ройял Токио». Заведение находилось на Гринвил-авеню, неподалеку от «Ресипиз», места, где Лиз и Тони пили дайкири с Мэри Скалли, и Мэри сокрушила Лиз словами:
— Полагаю, они все в Тегеране.
С этого момента Лиз пребывала в постоянном неподдельном ужасе.
Джей для нее был всем. Муж был «Капитаном Америка», он был «Суперменом», он был всей ее жизнью. Лиз не представляла себе, как может прожить без него. Мысль о том, что ей суждено потерять мужа, пугала ее до смерти.
Она постоянно звонила в Тегеран, но ей никак не удавалось связаться с ним. Лиз каждодневно докучала звонками Мерву Стофферу, допытываясь: «Когда Джей вернется домой? Здоров ли он? Вернется ли он живым?» Мерв пытался успокоить ее, но не мог ничего сообщить ей, и она требовала возможности поговорить с Россом Перо. Мерв обычно говорил ей, что это невозможно. Тогда Лиз звонила своей матери, разражалась рыданиями и выплескивала все свое беспокойство, страх и подавленность по телефону.
Супруги Дворанчик были чрезвычайно добры. Они пытались отвлечь ум потрясенной женщины от ее забот.
— Что вы делали сегодня? — спросил Тони.
— Ходила за покупками, — призналась Лиз.
— И вы купили что-нибудь?
— Да. — Лиз залилась слезами. — Купила черное платье. Потому что Джей не вернется.
В течение этих дней ожидания Джей Кобёрн узнал многое о Саймонсе.
Как-то Мерв Стоффер позвонил из Далласа с известием, что на телефоне ждет сын Саймонса Гарри, сильно обеспокоенный. Он позвонил в дом отца и поговорил с Полом Уокером, который присматривал за фермой. Уокер сказал, что о местонахождении Саймонса ему ничего не известно, и посоветовал сыну полковника позвонить Мерву Стофферу на «ЭДС». По словам Стоффера, Гарри на самом деле был встревожен. Саймонс позвонил сыну из Тегерана и успокоил его.
Саймонс поведал Кобёрну, что у Гарри в прошлом были кое-какие проблемы, но в душе он был отличным малым. Полковник говорил о сыне с какой-то сдержанной любовью. (Он ни разу не упомянул Брюса, и лишь намного позже до Кобёрна дошло, что у Саймонса два сына.)
Саймонс много говорил о своей покойной жене Люсиль и о том, как счастливы они были после выхода полковника в отставку. Кобёрн понял, что супруги были чрезвычайно близки в последние несколько лет, и, похоже, Саймонс сожалел, что ему понадобилось столько времени для осознания, насколько сильно он любил жену.
— Держитесь за свою половину, — посоветовал полковник Кобёрну. — Она — самый важный человек в вашей жизни.
Парадоксальным образом этот совет Саймонса оказал на Кобёрна противоположное действие. Он завидовал тому духовному слиянию, которое существовало между Саймонсом и Люсиль и которого он желал для себя, но был настолько уверен, что никогда не сможет достигнуть его с Лиз, что задавался вопросом, сможет ли кто-либо еще стать его истинным духовным спутником.
Как-то вечером Саймонс рассмеялся и сказал:
— Знаете, я не сделал бы этого для кого-то другого.
Это было характерное таинственное замечание Саймонса. Иногда, как стало известно Кобёрну, вы получали объяснение, иногда — нет. На этот раз Кобёрн получил объяснение: Саймонс рассказал ему, почему он чувствовал себя в долгу перед Россом Перо.
Последствия налета на Сон Тей оказались для Саймонса горьким опытом. Хотя налетчики не привезли обратно ни одного из американских военнопленных, это была отважная вылазка, и Саймонс ожидал, что американская публика будет думать так же. Более того, он приводил свои доводы в пользу передачи новостей о налете в прессу на встрече за завтраком у секретаря по вопросам обороны Мелвина Лэрда. «Это — идеально законная операция, — заявил он Лэрду. — Это — американские военнопленные. Это — нечто такое, что американцы традиционно делают для американцев, бога ради, чего мы здесь боимся?»
Он вскоре узнал, чего именно все боятся. Пресса и публика сочли налет провалом и очередной промашкой разведки. Заголовок во всю ширину газетной полосы на первой странице номера «Вашингтон пост» на следующий день гласил: «НАЛЕТ США ДЛЯ СПАСЕНИЯ ВОЕННОПЛЕННЫХ ПРОВАЛИЛСЯ». Когда сенатор Роберт Доул представил резолюцию, прославлявшую этот налет, и подчеркнул: «Некоторые из этих людей томились в заключении в течение пяти лет», — сенатор Кеннеди выкрикнул: «И они все еще находятся там!»
Саймонс отправился в Белый дом для получения от президента Никсона креста «За выдающиеся заслуги» за «исключительный героизм». Остальных участников налета должен был награждать секретарь по вопросам безопасности Лэрд. Саймонс пришел в негодование, когда узнал, что более половины его людей получат не более чем «Ленту армейской благодарности». Это было немногим лучше, чем «Ленточка за примерное поведение», и такая награда была известна среди солдат под презрительной кличкой «Салага». Вне себя от гнева он схватил телефонную трубку и попросил соединить его с начальником штаба сухопутных войск генералом Уэстморлендом. Его соединили с исполняющим обязанности, генералом Палмером. Саймонс поставил Палмера в известность о «Салаге» и заявил: «Генерал, я не хочу оскорблять сухопутные силы, но один из моих людей, похоже, намерен засунуть «Ленту армейской благодарности» в задницу мистеру Лэрду». Он добился своего. Лэрд произвел награждение четырьмя крестами «За выдающиеся заслуги», пятьюдесятью «Серебряными звездами», о «Салагах» не было и помину.
От налета на Сон Тей военнопленные обрели огромный моральный подъем (об операции они услышали от новых военнопленных). Существенным побочным воздействием этого налета было то, что лагеря военнопленных, где многих заключенных постоянно держали в одиночном заключении, были закрыты, а все американцы свезены в две большие тюрьмы, где просто не было места для содержания их по отдельности. Тем не менее мир навесил на налет ярлык провала, и Саймонс чувствовал, что в отношении его людей была совершена огромная несправедливость.
Это разочарование терзало его в течение нескольких лет, пока в какой-то уик-энд Росс Перо не устроил грандиозную вечеринку в Сан-Франциско, убедил сухопутные силы собрать участников налета на Сон Тей со всего мира и представил их военнопленным, которых они пытались спасти. В тот уик-энд, почувствовал Саймонс, его ребята получили наконец-то ту благодарность, которую заслуживали. И устроил все это именно Росс Перо.
— Вот почему я здесь, — объяснил Саймонс Кобёрну. — Даже и говорить нечего, что ни для кого другого я бы не пошел на это.
Кобёрн, думая о своем сыне Скотте, совершенно точно знал, что имел в виду Саймонс.
IV
22 января сотни молодых офицеров военно-воздушных сил подняли мятеж на базах в Дезфуле, Хамадане, Исфахане и Мешхеде, объявив себя преданными сторонниками аятоллы Хомейни.
Значимость этого события не была очевидной для советника по национальной безопасности Збигнева Бжезинского, который все еще ожидал, что иранские военные сокрушат иранскую революцию; то же самое можно было сказать о премьер-министре Шахпуре Бахтияре, который твердил о противодействии революционному вызову с использованием минимума силы; и о шахе, который, вместо того чтобы уехать в Соединенные Штаты, застрял в Египте, ожидая, что его призовут спасти страну в трудный час.
Среди людей, увидевших его значимость, были посол Уильям Салливен и генерал Аббас Гарабаги, начальник штаба вооруженных сил Ирана.
Салливен проинформировал Вашингтон, что идея прошахского контрпереворота принадлежала к сфере чистой фантазии, революция была обречена на успех, и Соединенным Штатам лучше было бы начать думать о том, каким образом они собираются сосуществовать с новым порядком. Посол получил резкую отповедь от Белого дома с намеком, что проявляет нелояльность президенту. Салливен решил подать в отставку, но жена отговорила его от этого шага: он несет ответственность перед тысячами американцев, все еще остававшихся в Иране, указала супруга, и едва ли может сейчас бросить их на произвол судьбы.
Генерал Гарабаги также подумывал об отставке. Он оказался в невозможном положении. Генерал принес клятву верности не парламенту или правительству Ирана, а лично шаху, но шах сбежал. Пока что Гарабаги придерживался мнения, что военные обязаны хранить верность конституции 1906 года, но на практике это имело небольшое значение. Теоретически военным следовало поддерживать правительство Бахтияра. Гарабаги несколько недель задавался вопросом, может ли он положиться на то, чтобы его солдаты повиновались приказам и сражались за Бахтияра против революционных сил. Бунт офицеров показывал, что не может. Он понимал то, чего не понимал Бжезинский, — что армия не была машиной, которую включают и выключают по желанию, но людским коллективом, разделявшим стремления, гнев и возрождающуюся религию страны. Солдаты хотели революции точно так же, как и гражданские лица. Гарабаги сделал вывод, что он больше не может управлять своими вооруженными силами, и решил уйти в отставку.
В тот день, когда он объявил о своем намерении сослуживцам-генералам, посла Уильяма Салливена вызвали в администрацию премьер-министра Бахтияра в шесть часов вечера. Салливен ранее слышал от генерала США, «Голландца» Хайзера, о намерении Гарабаги уйти в отставку и решил, что Бахтияр желает поговорить именно об этом.
Бахтияр жестом попросил Салливена сесть, промолвив с загадочной улыбкой: «Nous sommes trois». Мы будем втроем. Бахтияр всегда говорил с Салливеном по-французски.
Несколькими минутами позже появился генерал Гарабаги. Бахтияр заговорил о трудностях, которые возникнут в случае выхода генерала в отставку. Гарабаги начал отвечать на фарси, но Бахтияр заставил его отвечать по-французски. Когда генерал говорил, его рука теребила в кармане нечто похожее на конверт. Салливен предположил, что это было его прошение об отставке.
Пока оба иранца спорили по-французски, Бахтияр не переставал обращаться к американскому послу за поддержкой. В глубине души Салливен считал, что Гарабаги был совершенно прав, подавая в отставку, но в указаниях от Белого дома ему вменялось поощрять поддержку Бахтияра военными, так что он упорно приводил доводы, противоречившие его собственным убеждениям, что Гарабаги не следует уходить в отставку. После получасового спора генерал ушел, не подав прошения об отставке. Бахтияр рассыпался в благодарностях Салливену за его помощь. Салливен знал, что ничего хорошего из этого не выйдет.
24 января Бахтияр закрыл тегеранский аэропорт, чтобы предотвратить прибытие в Иран Хомейни. Это было все равно что открыть зонтик против приливной волны. 26 января солдаты в уличных стычках в Тегеране убили пятнадцать сторонников Хомейни. Двумя днями позже Бахтияр предложил выехать в Париж на переговоры с аятоллой. Для находящегося у власти премьер-министра предложение навестить мятежника в изгнании было невиданным признанием слабости, Хомейни и расценил его как таковое: он отказался разговаривать с ним, пока Бахтияр — для начала — не уйдет в отставку. 29 января тридцать пять человек погибли в результате стычек в Тегеране и пятьдесят — по всей стране. Гарабаги, обойдя своего премьер-министра, начал переговоры с бунтовщиками в Тегеране и дал согласие на возвращение аятоллы. 30 января Салливен приказал эвакуировать не представляющий существенной важности персонал посольства и всех членов семей. 1 февраля Хомейни вернулся на родину.
Его лайнер компании «Эр-Франс» приземлился в 9.15. Два миллиона иранцев вышли встречать его. В аэропорту аятолла сделал свое первое публичное заявление. «Я прошу Бога отсечь руки всем злонамеренным иностранцам и всем их пособникам».
Саймонс посмотрел на все это по телевизору, а затем сказал Кобёрну:
— Вот это как раз то, что надо. Народ собирается сделать это вместо нас. Толпа возьмет штурмом эту тюрьму.