Весь Кен Фоллетт в одном томе — страница 205 из 395

Глава 6

В поезде, тянувшемся на юг через сосновые леса Суррея к Саутхемптону, Элизабет, сестра Маргарет Оксенфорд, сделала ошеломляющее заявление.

Семья Оксенфорд ехала в особом вагоне, предназначенном для пассажиров «Клипера». Маргарет стояла в конце вагона одна и смотрела в окно. Душа ее металась между отчаянием и нетерпением. Она была возмущена и чувствовала себя несчастной из-за того, что ее увозят из родной страны в час беды, но не могла не испытывать волнения от предстоящего полета в Америку.

Сестра, оставив родителей, подошла к ней с необычно серьезным выражением лица. Ясно, что она хотела что-то сказать, но колебалась, и все же из ее уст прозвучало:

— Я очень люблю тебя, Маргарет.

Маргарет была тронута этими словами. В последние годы, когда сестры повзрослели и могли уже разбираться в борьбе идей, охватившей мир, они оказались по разные стороны баррикад и начали отдаляться друг от друга. Но Маргарет не хватало прежнего ощущения близости с сестрой, отчуждение ее печалило. Как было бы хорошо снова стать друзьями!

— Я тоже тебя люблю, — сказала она и прижалась к старшей сестре.

— Я в Америку не еду, — сказала Элизабет после паузы.

У Маргарет даже дыхание перехватило от неожиданности.

— Как тебе это удастся?

— Я просто скажу родителям, что не еду с ними. Мне двадцать один, они не могут меня заставить.

Маргарет не была уверена, что сестра права, но сейчас ее волновало другое:

— Куда ты поедешь?

— В Германию.

— Но Боже мой, тебя убьют! — в ужасе воскликнула Маргарет.

— Не только социалисты готовы отдать жизнь за идею, — с вызовом сказала Элизабет.

— Ты готова погибнуть за нацизм?!

— Не только, — покачала головой Элизабет, и в глазах ее блеснули странные огоньки. — За всех чистокровных белых, которым грозит опасность раствориться в море чернокожих и полукровок. За белую расу.

Все внутри Маргарет протестовало против этих слов. Мало того, что она теряет сестру — Маргарет теряет ее из-за какой-то злобной идеи! Но сейчас ей не хотелось возобновлять старые политические споры: теперь ее больше волновала безопасность сестры.

— На что ты будешь жить? — только и спросила она.

— У меня есть свои деньги.

Маргарет вспомнила, что они обе получили в наследство деньги от дедушки, которыми могут распоряжаться по достижении двадцати одного года. Не так уж много, но вполне достаточно, чтобы на эти средства жить.

Она подумала о другом.

— Но ведь твой багаж зарегистрирован для отправки в Нью-Йорк.

— Эти чемоданы наполнены старыми скатертями. Другие я упаковала раньше и уже отправила их, куда надо, в понедельник.

Маргарет изумилась. Выходит, Элизабет все заранее рассчитала и осуществила свой замысел в полной тайне. С горечью она поняла, насколько легкомысленной и непродуманной была ее собственная попытка сбежать из дома. Пока она размышляла, отказывалась от еды, Элизабет заказывала билеты и отправляла багаж. Конечно, ей уже больше двадцати одного, а Маргарет не достигла еще совершеннолетия, но все это меркнет в сравнении с тщательным планированием и хладнокровным выполнением замысла. Маргарет было стыдно, что сестра, выглядевшая столь глупой и заблуждающаяся в вопросах политики, вела себя гораздо целеустремленнее в осуществлении своего плана.

Внезапно она поняла, что ей будет сильно не хватать Элизабет. Хотя они давно уже не близкие подруги, сестра все равно всегда была рядом. Как правило, они ссорились, каждая из них отстаивала свои идеи, но Маргарет будет скучать и по этому тоже. К тому же они неизменно поддерживали друг друга в невзгодах. Элизабет всегда сильно страдала от болей, когда наступал обычный кризисный срок, и Маргарет укладывала ее в постель, приносила горячий шоколад и журналы. Элизабет очень переживала, когда погиб Ян, хотя и не одобряла его решение поехать в Испанию, и, как могла, утешала Маргарет.

— Мне будет очень тебя не хватать, — сказала Маргарет с глазами, полными слез.

— Только не поднимай шума. — Элизабет все-таки волновалась. — Я пока не хочу, чтобы они знали.

Маргарет взяла себя в руки.

— Когда ты им скажешь?

— В последнюю минуту. Пожалуйста, до тех пор постарайся меня не выдать.

— Хорошо. — Она через силу улыбнулась. — Я буду, как всегда, тебе дерзить.

— О, Маргарет! — Элизабет и сама была готова залиться слезами. — Займи их разговором, пока я приду в себя.

Маргарет сжала ее руку и вернулась на свое место.

Мать листала модный журнал «Вог» и отдельные абзацы читала отцу вслух, забыв, что это ему совсем не интересно.

— «Носят кружева», — прочитала она и добавила: — А я этого совсем не заметила, а ты? — Тот факт, что ответа на вопрос не последовало, нисколько ее не смутил. — «Самый модный цвет сейчас — белый». Но я его не люблю. Мне от него просто дурно.

Отец выглядел невыносимо респектабельным. Он был очень доволен собой, в частности — Маргарет это понимала — и тем, что утвердил свою родительскую власть, подавив ее бунт. Но он еще не знает, что старшая дочь подложила ему бомбу с часовым механизмом.

Хватит ли у Элизабет смелости дойти до конца? Одно дело — рассказать Маргарет, и совершенно другое — отцу. У нее в последнюю минуту могут не выдержать нервы. Маргарет сама хотела дать отцу бой, но тоже отложила решающий разговор напоследок.

Даже если Элизабет все ему выложит, это еще не значит, что ей удастся исчезнуть. Ей двадцать один, и у нее могут быть личные деньги, но отец — человек исключительно сильной воли и способен безжалостно добиваться своей цели. Если только он придумает способ помешать Элизабет, то использует его без колебаний. Маргарет это хорошо понимала. В принципе отец не против присоединения Элизабет к фашистам, но он будет взбешен ее отказом следовать со всей семьей его плану.

Маргарет уже не раз ввязывалась в стычки с отцом. Он был вне себя, узнав, что она без его ведома научилась водить машину, что ходила слушать речи Мэри Стоупс, взбалмошной сторонницы противозачаточных средств; от этой последней новости его едва не хватил удар. Но во всех случаях она добивалась своего, лишь действуя у него за спиной. В прямом столкновении она ни разу не вышла победительницей. Он запретил ей, шестнадцатилетней девушке, на праздники поехать за город с ночевкой с двоюродной сестрой Кэтрин и ее друзьями, хотя все мероприятие проводилось под надзором викария и его жены: отец воспротивился, потому что в этой компании были и мальчики тоже. Самая крупная стычка между ними произошла из-за школы. Маргарет умоляла, взывала, кричала, рыдала, хныкала, чтобы ей разрешили ходить в школу, но отец неумолимо стоял на своем. «Школа девочкам ни к чему. Они вырастают и выходят замуж», — повторял он.

Но не может же он вечно запугивать своих дочерей и командовать ими?

Маргарет не находила себе места. Она встала, начала передвигаться по вагону, лишь бы чем-то себя занять. Другие будущие пассажиры «Клипера», как и она сама, пребывали в том же двойственном настроении — возбуждения и страха. Когда садились в поезд на вокзале Ватерлоо, кругом слышались возбужденные голоса и смех. Там же, на вокзале, когда они регистрировали багаж, поднялась суматоха вокруг пароходного сундука матери, который во много раз превышал разрешенный вес, но мать решительно отмела все возражения служащих «Пан-Американ», и сундук в конце концов приняли. Молодой человек в форме взял их билеты и посадил в специальный вагон. Когда поезд миновал окраины Лондона, все более или менее успокоились, словно каждый про себя прощался со страной, которую, может быть, не доведется больше увидеть.

Среди пассажиров оказалась знаменитая американская кинозвезда, чем отчасти можно было объяснить всеобщее волнение. Звали ее Лулу Белл. Перси устроился с ней рядом и беседовал с Белл так, словно знал ее всю жизнь. Маргарет тоже хотелось поговорить со звездой, но у нее не хватало духа просто так подойти и вступить в разговор. Перси был куда смелее.

Во плоти Лулу Белл выглядела гораздо старше, чем на экране. Маргарет решила, что ей основательно за тридцать, хотя она до сих пор играет дебютанток и невест. Все равно очень хорошенькая. Маленькая, живая, она чем-то напоминала птичку — ласточку или воробья.

Маргарет ей улыбнулась.

— Ваш брат отменно меня развлекает, — сказала Лулу.

— Надеюсь, он не слишком назойлив? — осведомилась Маргарет.

— Что вы, он рассказывает мне про вашу бабушку Рашель Фишбейн. — Голос Лулу сделался торжественно-серьезным, словно речь шла о каком-то героическом персонаже. — Она, должно быть, была необыкновенной женщиной.

Маргарет смешалась. Перси ведет себя глупо, рассказывая незнакомым людям свои небылицы. Что он наговорил этой даме? Она загадочно улыбнулась, чтобы скрыть волнение, — этому трюку Маргарет научилась у матери.

Перси всегда был зловредным, а в последнее время еще и осмелел. Он становился выше ростом, голос его мужал, а его розыгрыши едва удерживались на грани приличия. Он все еще побаивался отца и шел против родительского авторитета, только если Маргарет принимала его сторону, но она уже видела, что недалек тот день, когда Перси поднимет открытый бунт. Как к этому отнесется отец? Припугнет сына, как обычно поступал с дочерьми? Маргарет предчувствовала, что все будет совсем иначе.

В дальнем конце прохода она заметила высокого мужчину, который показался ей смутно знакомым. Высокий, с горящими глазами, он выделялся среди всех этих хорошо одетых и откормленных людей, потому что выглядел ужасно худым и носил далеко не новый костюм из толстой суровой ткани. Волосы его были коротко подстрижены, почти как у заключенного. На лице мужчины лежала печать беспокойства и напряжения.

Он поймал ее взгляд, и тут она сразу вспомнила, кто это такой. Разумеется, встречаться с ним ей не доводилось, но она видела его фотографию в газете. Это был Карл Хартманн, немецкий социалист и ученый. Набравшись смелости и как бы подражая брату, Маргарет села напротив него и представилась. Долголетний противник Гитлера, Хартманн был героем в среде молодых людей вроде Маргарет. Потом он исчез почти год назад, и все опасались худшего. Очевидно, подумала она, ему удалось бежать из Германии. Вид Хартманна говорил о том, что ему пришлось пройти не один круг ада.

— Весь мир волновался, не случилось ли чего с вами, — сказала она ему.

Ученый ответил на хорошем английском, хотя и с сильным акцентом:

— Меня посадили под домашний арест, но позволили заниматься наукой.

— А потом?

— Мне удалось бежать, — просто сказал он. Хартманн представил сидевшего рядом с ним человека. — Вы знаете моего друга барона Габона?

Маргарет доводилось слышать это имя. Филипп Габон был французским банкиром, который тратил свои деньги на еврейских беженцев, а также на сионистское движение, из-за чего у него возникли проблемы с английским правительством. Он почти все время разъезжал по свету, убеждая руководителей разных стран принять еврейских беженцев из нацистской Германии. Это был маленький, довольно полный человек с аккуратной бородкой, в стильном черном костюме с голубовато-серой жилеткой и серебристым галстуком. Маргарет подумала, что он наверняка заплатил за билет Хартманна. Она подала ему руку и вновь обратилась к Хартманну:

— О вашем побеге в газетах не было ни слова.

— Мы не хотели об этом шуметь, пока я не выбрался благополучно из Европы.

Это прозвучало весьма зловеще. Как если бы нацисты шли по его следу.

— Чем вы займетесь в Америке? — спросила она.

— Я направляюсь в Принстон, буду работать там на физическом факультете, — сказал Хартманн. Злая гримаса пробежала по его лицу. — Я не хотел уезжать из своей страны. Но если бы я остался, моя работа могла способствовать победе нацистов.

О его работе Маргарет не имела представления, знала лишь, что он ученый. Ее интересовала его политическая позиция.

— Ваша храбрость вдохновила многих людей. — Она подумала о Яне, который переводил речи Хартманна в те дни, когда тому разрешалось еще их произносить.

Ее восхищение вызвало в нем чувство неловкости.

— Я хотел продолжать делать то, что и раньше, — сказал он. — Мне жаль, что пришлось от этого отказаться.

— Вы ни от чего не отказались, Карл, — вмешался барон Габон. — Не терзайте себя. Вы сделали единственное, что было возможно в вашем положении.

Хартманн кивнул, и Маргарет поняла, что умом он соглашался с Габоном, но сердцем был убежден, что подвел свою родину. Ей хотелось сказать что-нибудь ему в утешение, но она ничего не могла придумать. Ее сомнения разрешил служащий «Пан-Американ», который прошел мимо, объявив:

— Завтрак подан в следующем вагоне. Просьба пройти и занять свои места.

Маргарет встала.

— Для меня большая честь познакомиться с вами. Надеюсь, у нас будет еще возможность поговорить.

— Конечно, — сказал Хартманн и впервые улыбнулся. — Нам вместе предстоит путь длиной в три тысячи миль.

Она прошла в ресторан и села со своей семьей. Мать с отцом заняли одну сторону столика, трое детей кое-как втиснулись с другой, Перси оказался между сестрами. Маргарет искоса бросила взгляд на Элизабет. Когда она взорвет свою бомбу?

Официант разлил по стаканам воду, отец заказал бутылку белого рейнского. Элизабет молчала, глядя в окно. Маргарет выжидала. Мать словно почувствовала какое-то напряжение в воздухе:

— Что с вами, девочки?

Маргарет промолчала.

— Я должна сообщить вам нечто важное, — сказала Элизабет.

Официант принес сметану к грибному супу. Элизабет ждала, когда он поставит ее на стол и отойдет. Мать попросила принести салат.

Когда он ушел, мать спросила:

— В чем дело, дорогая?

Маргарет затаила дыхание.

— Я решила не ехать в Америку, — объявила Элизабет.

— Что за чушь ты несешь? — раздраженно произнес отец. — Конечно, ты едешь — мы уже едем!

— Нет, я с вами не полечу, — спокойно возразила Элизабет.

Маргарет не сводила с нее глаз. Голос сестры звучал ровно, но ее длинное, некрасивое лицо побелело от напряжения. Маргарет всем сердцем была с ней.

— Не говори глупостей, Элизабет, отец уже купил тебе билет, — попыталась погасить конфликт мать.

— Ну, нам за него вернут деньги, — сказал Перси.

— Помолчи, дурак! — прикрикнул на него отец.

— Предупреждаю: я в любом случае откажусь пойти на посадку. Надеюсь, ты понимаешь, отец, что авиакомпания не допустит, чтобы в самолет вносили брыкающегося и кричащего человека.

Как умно и вовремя она все это говорит, подумала Маргарет. Сестра подловила отца в тот самый момент, когда он оказался более всего уязвим. Он не может силой посадить ее в самолет, не может и остаться для решения возникшей проблемы, потому что власти вот-вот его арестуют как фашиста.

Но отец еще не сдался. Он только сейчас понял, что дочь говорит серьезно. Отец положил ложку.

— И чем же ты вознамерилась заниматься, оставшись в Европе? — спросил он насмешливо. — Пойдешь в армию, как собиралась твоя полоумная сестрица?

Маргарет залилась краской гнева, но прикусила язык и промолчала, уверенная, что сестра добьется своего.

— Я поеду в Германию, — сказала Элизабет.

От неожиданности отец не нашелся что ответить. Вместо него отреагировала мать:

— Дорогая, тебе не кажется, что ты заходишь чересчур далеко?

Перси, с удивительной точностью имитируя отца, изрек назидательным тоном:

— Вот что бывает, когда девочкам разрешают рассуждать о политике. Во всем виновата эта дрянь Мэри Стоупс.

— Заткнись, Перси! — Маргарет ткнула его локтем в ребро.

Пока официант убирал суп, к которому они так и не притронулись, все молчали. Вот она и осуществила задуманное, подумала Маргарет, ей хватило смелости открыто заявить о своих намерениях. Пройдет ли это для нее безнаказанно?

Маргарет видела, что отец обескуражен. Ему легко было позорить ее, когда она заявила о своем намерении сражаться с фашистами, но Элизабет, которая всегда держала сторону отца…

Однако моральные сомнения недолго его терзали. Как только официант ушел, отец объявил:

— Я решительно тебе это запрещаю. — Тон был не терпящим возражений, данное заявление как бы завершало дискуссию.

Маргарет посмотрела на Элизабет. Как она ему ответит? Ведь он с ней даже не стал спорить: просто приказал.

С удивительной мягкостью Элизабет сказала:

— Боюсь, ты не можешь мне это запретить, дорогой отец. Мне двадцать один год, и я могу поступать по своему усмотрению.

— Когда не будешь от меня зависеть.

— Я обойдусь без твоей поддержки. У меня есть свой небольшой доход.

Отец залпом осушил бокал вина и объявил:

— Я подобного не допущу, и на этом точка.

То была пустая угроза. Маргарет чувствовала, что Элизабет добьется своего. Она не знала, радоваться ли ей, что сестра победила отца, или возмущаться тем, что Элизабет собирается присоединиться к фашистам.

Им подали дуврскую камбалу. Ел только Перси. Элизабет сидела белая от напряжения, но крепко сжатые губы говорили о ее решимости. Маргарет не могла не восхищаться твердостью сестры, хотя и презирала ее идеи.

— Если ты не едешь в Америку, зачем ты села в поезд? — спросил Элизабет Перси.

— У меня забронирован билет на пароход из Саутхемптона.

— Ты не можешь отплыть отсюда на пароходе в Германию, — торжествующе сказал отец.

Маргарет похолодела. Конечно, это невозможно. Неужели Элизабет просчиталась? Не рухнет ли весь ее план из-за такой оплошности?

Но Элизабет и бровью не повела.

— Я поплыву в Лиссабон, — сказала она спокойно. — Я перевела туда деньги в банк и зарезервировала номер в гостинице.

— Лживая девчонка! — вспылил отец. Он сказал это так громко, что люди за соседним столиком оглянулись.

Элизабет продолжала говорить, как бы не слыша отца:

— Оттуда я смогу отплыть в Германию.

— А что будет потом? — спросила мать.

— В Берлине у меня есть друзья, мама, тебе это известно.

Мать вздохнула:

— Да, дорогая. — Она опечалилась, и Маргарет поняла, что мать примирилась с отъездом старшей дочери.

— У меня тоже есть друзья в Берлине, — громко произнес отец.

Люди за соседними столиками снова оглянулись.

— Тише, дорогой, — сказала мать. — Мы тебя очень хорошо слышим.

Отец продолжал, теперь уже гораздо тише:

— У меня есть в Берлине друзья, которые отправят тебя домой в тот самый момент, когда ты сойдешь с парохода.

Маргарет прижала руку ко рту. Конечно, он может сделать так, чтобы немцы выслали Элизабет, в фашистской стране правительство способно на все. Не кончится ли бегство Элизабет на паспортном контроле в будке какого-нибудь чиновника, тупо мотающего головой и отказывающего ей во въезде?

— Они этого не сделают, — заявила Элизабет.

— Посмотрим, — сказал отец, и Маргарет услышала неуверенность в его голосе.

— Они с радостью меня примут, отец. — Элизабет произнесла это весьма убедительно. — Они дадут сообщение в печать о том, что я покинула Англию, чтобы встать на их сторону, точно так же, как делают наши жалкие газетенки, сообщая о бегстве известных германских евреев.

— Надеюсь, они не узнают про нашу бабушку Фишбейн, — брякнул Перси.

Элизабет закрылась броней от отцовских атак, но жестокий юмор брата проник сквозь эту преграду.

— Заткнись, чудовище! — крикнула она и разрыдалась.

Снова официант собрал тарелки, к которым никто, кроме Перси, не притронулся. Следующим блюдом были бараньи котлеты с овощами. Официант разлил вино в бокалы. Мать отпила глоток, что случалось нечасто и выдавало ее мрачное настроение.

Отец начал есть, бешено орудуя ножом и вилкой и энергично жуя. Маргарет смотрела на его сердитое лицо и с удивлением обнаружила на нем следы замешательства под маской гнева. Странно было видеть отца потрясенным. Изучая выражение его лица, она начала понимать, что рушится весь отцовский мир. Война положила конец его надеждам: он хотел, чтобы английский народ под руководством лорда Оксенфорда раскрыл объятия фашизму, а вместо этого страна объявила нацистам войну и отправила отца в изгнание.

По правде говоря, страна отвергла ее отца еще в середине тридцатых, но до сегодняшнего дня он мог закрывать на это глаза и притворяться перед самим собой, что в один прекрасный день к нему придут в час опасности с просьбой возглавить правительство. Вот почему он так невыносим, подумалось Маргарет, — отец жил ложью. Его пыл крестоносца выродился в навязчивую манию, уверенность сменилась хвастовством: не сумев стать английским диктатором, он сделался диктатором для собственных детей. Но больше отец не в состоянии игнорировать правду. Он покидает страну, и — Маргарет вдруг это ясно поняла — ему могут так и не разрешить вернуться на родину.

В довершение всего сейчас, когда его политические надежды явно обратились в прах, подняли бунт дети. Перси изображает из себя еврея. Маргарет попыталась сбежать из дома, а теперь и Элизабет, единственный оставшийся последователь отца, отвергла его требование.

Раньше Маргарет думала, что любая трещина в отцовской броне доставит ей радость, но получилось, что она, скорее, опечалилась. Его неумолимый деспотизм сопровождал всю ее жизнь, и Маргарет вдруг стало не по себе при мысли, что весь этот мир может рухнуть. Как угнетенный народ, оказавшийся перед лицом грядущей революции, она внезапно ощутила свою незащищенность.

Маргарет попробовала что-нибудь съесть, но еда застревала в горле. Мать возила по тарелке помидорину, затем отложила вилку и спросила:

— Может быть, в Берлине есть молодой человек, к которому ты неравнодушна?

— Нет, — сказала Элизабет.

Маргарет ей верила, но все равно вопрос матери не был лишен проницательности. Маргарет знала, что привязанность Элизабет к Германии не чисто идеологическая. Было что-то такое в высоких светловолосых солдатах в безукоризненной форме и начищенных до блеска сапогах, что волновало сестру совершенно определенным образом. И если в лондонском обществе у нее сложилась репутация довольно некрасивой ординарной девушки из эксцентричной семьи, то в Берлине ее будут воспринимать как нечто особенное — английскую аристократку, дочь пионера английского фашизма, иностранку, влюбленную в германский фашизм. Ее бегство в момент объявления войны сделает ее знаменитой, с ней будут носиться буквально все. Наверное, она влюбится в молодого офицера или подающего надежды партийного функционера, они поженятся и родят светловолосых детей, которые будут расти, разговаривая по-немецки.

— То, что ты задумала, очень опасно, дорогая. Отца и меня волнует лишь твоя безопасность, — сказала мать.

Маргарет задумалась, действительно ли отца волнует безопасность Элизабет. Мать, конечно, да, но отца сердит главным образом сам факт неповиновения. Наверное, где-то в глубине его души под густым слоем гнева прячутся и осколки нежности. Он не всегда был таким суровым, Маргарет помнила моменты доброты, даже веселья в старые добрые дни. Мысль об этом навевала грусть.

— Я знаю, что это опасно, — сказала Элизабет, — но мое будущее поставлено в этой войне на карту. Я не хочу жить в мире, где господствуют еврейские финансисты и алчные профсоюзные боссы, находящиеся под пятой коммунистов.

— Это сплошное пустословие! — воскликнула Маргарет, но ее никто не слушал.

— Тогда поехали с нами, — сказала мать. — Америка — хорошая страна.

— На Уолл-стрит заправляют евреи.

— Я думаю, что это преувеличение, — твердо возразила мать, избегая смотреть отцу в глаза. — В американском бизнесе слишком много евреев и других недостойных типов, это верно, но гораздо больше честных, порядочных людей. Помни, что у твоего деда был банк.

— Это просто невероятно, что всего на протяжении двух поколений нам удалось пройти путь от точильщика ножей до банковского дельца, — сказал Перси, но на его слова никто не обратил внимания.

Мать продолжала:

— Ты знаешь, дорогая, мне близки твои взгляды, но верить во что-то — вовсе не значит отдавать за это жизнь. Никакое дело не стоит такой жертвы.

Маргарет была потрясена. Мать как бы говорила, что за дело фашистов нет смысла отдавать жизнь, а в глазах отца это было почти богохульством. Она никогда не слышала, чтобы мать подобным образом противостояла отцу. Она видела, что Элизабет тоже изумлена. Они обе посмотрели на отца. Он чуточку покраснел и неодобрительно кашлянул, но взрыва, которого они ждали, не последовало. И это, быть может, явилось для них самым большим потрясением.

Подали кофе. Маргарет увидела в окно, что они подъезжают к Саутхемптону. Через несколько минут будут на вокзале. Неужели Элизабет и впрямь с ними расстанется?

Поезд замедлил ход.

Элизабет сказала официанту:

— Я сойду на вокзале. Будьте добры, принесите из багажного вагона мои вещи. Это красная кожаная сумка с ярлычком «Леди Элизабет Оксенфорд».

— Конечно, миледи.

Красно-кирпичные дома пригорода шагали за окнами вагона как солдаты. Маргарет следила за отцом. Он молчал, но его лицо было туго надуто сдерживаемым гневом, как воздушный шар. Мать положила руку ему на колено и сказала:

— Пожалуйста, не устраивай сцену, дорогой.

Он ничего не ответил.

Поезд вкатился на станцию.

Элизабет сидела у окна. Она поймала на себе взгляд сестры. Маргарет и Перси встали, пропуская ее, и снова сели.

И тут встал отец.

Другие пассажиры почувствовали нарастающую напряженность и не без интереса смотрели на возникшую перед ними картину: Элизабет и отец стояли лицом друг к другу в проходе между креслами, ожидая, когда поезд остановится.

Маргарет снова подивилась, как точно Элизабет выбрала момент. Сейчас отцу трудно применить силу: если он попытается, его остановят другие пассажиры. Но от страха у нее все внутри похолодело.

Лицо отца раскраснелось, глаза были навыкате. Он тяжело дышал носом. Элизабет трясло, но губы были плотно сжаты.

— Если ты сейчас сойдешь, я больше не желаю тебя видеть, — сказал отец.

— Не говори так! — крикнула Маргарет, но опоздала: слова были произнесены и назад он их никогда не возьмет.

Мать заплакала.

— Прощайте, — только и сказала Элизабет.

Маргарет вскочила и обвила сестру руками.

— Счастья тебе, — прошептала она.

— И тебе, — сказала Элизабет, обнимая сестру.

Элизабет чмокнула брата в щеку, затем, неловко наклонившись над столиком, поцеловала мокрое от слез лицо матери. Выпрямившись, снова посмотрела на отца и дрожащим голосом спросила:

— Ты позволишь пожать твою руку?

На его лице лежала маска ненависти:

— Моя дочь умерла.

Мать всхлипнула.

В вагоне стояла мертвая тишина, словно все пассажиры поняли, что семейная драма подошла к своему завершению.

Элизабет повернулась и направилась к выходу.

Маргарет хотелось броситься к отцу, вцепиться в него, заставить встать и трясти так, чтобы у него застучали зубы. Его упрямство разозлило ее. Почему он не может уступить хотя бы единственный раз? Элизабет — взрослый человек, она не обязана подчиняться родителям до конца своих дней. Отец не имеет права так относиться к ее поступку. В слепом гневе он разрушил семью, бессмысленно и мстительно. Маргарет ненавидела его в эту минуту. Глядя на его воинственную, снедаемую ненавистью фигуру, она хотела ему сказать, что он несправедлив и глуп, но, как всегда, прикусила губу и промолчала.

Элизабет показалась за окном вагона с красной сумкой в руке. Она посмотрела на них, улыбнулась сквозь слезы и нерешительно, едва заметно помахала свободной рукой. Мать беззвучно плакала. Перси и Маргарет помахали сестре в ответ. Отец отвернулся. И Элизабет скрылась из виду.

Отец сел на свое место, Маргарет последовала его примеру.

Прозвучал свисток, поезд медленно тронулся.

Они снова увидели Элизабет, стоящую в очереди у выхода. Она подняла глаза, когда их вагон проплывал мимо. На этот раз не последовало ни улыбки, ни взмаха руки. Ее лицо было печально и сурово.

Поезд набрал скорость, и Элизабет осталась позади.

— Какая замечательная вещь — семейная жизнь, — сказал Перси, и в этом саркастическом замечании не слышалось юмора, скорее горечь.

Маргарет подумала, доведется ли ей когда-нибудь увидеть сестру.

Мать вытирала глаза маленьким носовым платком, но продолжала всхлипывать. Она редко теряла самообладание. Маргарет никогда не видела ее плачущей. Перси явно пережил потрясение. Маргарет огорчала приверженность сестры столь недостойному делу, но она не могла не восхищаться Элизабет. Сестра сделала это: столкнулась с отцом лицом к лицу, победила его и ушла своей дорогой.

«А если смогла Элизабет, то смогу и я».

Она почувствовала запах моря. Поезд въезжал в док. Он медленно катился вдоль кромки воды, мимо причалов, кранов, океанских лайнеров. Несмотря на печаль расставания с сестрой, ее охватило острое чувство ожидания.

Поезд остановился позади здания, на котором красовалась надпись «Дом Империи». Это было ультрасовременное сооружение, чем-то похожее на пароход: углы закруглены, на верхнем этаже широкая веранда с белыми перилами, напоминающая палубу.

Вместе со всеми пассажирами Оксенфорды взяли свои сумки и вышли из вагона. Пока их зарегистрированный багаж доставят из багажного вагона в самолет, они совершат в «Доме Империи» последние предотъездные формальности.

У Маргарет кружилась голова. Мир вокруг нее менялся слишком быстро. Она попыталась уйти из дома, потеряла сестру, вот-вот полетит в Америку, а ее страна вступила в войну. Ей хотелось остановить часы хотя бы на время, постараться вобрать в себя происходящее.

Отец объяснил служащему «Пан-Американ», что Элизабет не летит, на что тот ответил:

— Это не проблема, всегда есть безбилетники, желающие улететь. Они ждут в надежде на чудо. Я об этом позабочусь.

Маргарет заметила в углу профессора Хартманна, он курил сигарету, нервно глядя по сторонам. Явно не находит себе места, подумала Маргарет, ожидание его нервирует. Вот до чего довели профессора люди вроде сестры. Фашисты преследовали его, превратили в нервнобольного. Стоит ли винить ученого, что он торопится покинуть Европу?..

Из зала ожидания самолета не было видно, поэтому Перси отправился на поиски более удобного места для наблюдения. Он вернулся, полный всяческой информации:

— Вылет по расписанию в два часа дня. — Маргарет ощутила дрожь нетерпения. Перси продолжал: — Первый отрезок полета займет полтора часа, до Фойнеса. В Ирландии, как и в Англии, летнее время, значит, мы будем там в половине четвертого. Стоянка один час на дозаправку и уточнение плана полета. Поэтому вылет оттуда — в половине пятого.

Маргарет заметила в зале новые лица, это были люди, которых она не видела в поезде. Некоторые пассажиры приехали утром прямо в Саутхемптон, а может быть, и ночевали в местной гостинице. Размышляя об этом, она заметила удивительно красивую женщину, которая подъехала на такси. Блондинка за тридцать в потрясающем кремовом платье в красный горошек. Рядом с ней мужчина довольно заурядной внешности с улыбкой на лице и в кашемировом блейзере. Все смотрели на них, у этой пары был счастливый и очень привлекательный вид.

Через несколько минут объявили посадку.

Они вышли из главного подъезда «Дома Империи» прямо на набережную. Там раскачивался «Клипер», мягко вздымаясь и опускаясь, и солнечные лучи играли на его серебристых боках.

Он был огромен.

Маргарет никогда еще не видела самолета даже вдвое меньшего размера. Он оказался высотой с дом и длиной с теннисный корт. На его китообразном носу был нарисован американский флаг. Крылья расположены наверху, на уровне верха фюзеляжа. Четыре громадных двигателя вделаны в крылья, а размах пропеллеров составлял футов пятнадцать.

Как это чудовище может летать?

— Он такой легкий? — невольно произнесла она вслух.

— Сорок одна тонна, — тут же сказал Перси.

Все равно что поднять в воздух целый дом.

Они подошли к краю набережной. Трап вел на качающуюся палубу. Мать ступала очень осторожно, изо всех сил цепляясь за поручень, она нетвердо держалась на ногах, точно вмиг постарела лет на двадцать. Отец нес обе их сумки — мать никогда ничего не носила в руках, то была одна из ее причуд.

С плавучей палубы более короткий трап вел в нечто, выглядевшее как укороченное нижнее крыло, наполовину погруженное в воду.

— Гидростабилизатор, — со знанием дела пояснил Перси. — Известен также как «водное крыло». Предотвращает наклон самолета набок в воде.

Поверхность водного крыла была слегка наклонной, и Маргарет испугалась, что соскользнет, но ничего похожего не случилось. Теперь она оказалась в тени огромного крыла над головой. Ей хотелось протянуть руку и дотронуться до одной из громадных лопастей пропеллера, но, конечно, она не смогла бы до них дотянуться.

В фюзеляже была дверь точно под словом «АМЕРИКАН» длинной надписи «ПАН-АМЕРИКАН ЭЙРУЭЙЗ СИСТЕМ». Маргарет пригнула голову и вошла.

К полу самолета спускались три ступеньки.

Она оказалась в помещении площадью примерно двенадцать квадратных футов с роскошным ковром терракотового цвета на полу, бежевыми стенами и синими стульями с веселой обивкой со звездным рисунком. В потолке — конусообразные светильники, а по стенам — большие квадратные окна с венецианскими жалюзи. Стены и потолок совершенно прямые, а не изогнутые в соответствии с изгибами фюзеляжа. Создавалось впечатление, что пассажиры входят в дом, а не в самолет.

В этом помещении оказались две двери. Некоторых пассажиров направили в заднюю часть самолета. Посмотрев туда, Маргарет разглядела, что там несколько салонов, все в роскошных коврах, отделанные в мягких коричневых и зеленых тонах. Оксенфордов пригласили пройти вперед. Невысокий и довольно упитанный стюард в белом сюртуке представился как Никки и провел их в следующий отсек.

Он был меньше первого и отделан в другой цветовой гамме: бирюзовый ковер, светло-зеленые стены и бежевая обивка мебели. Справа от Маргарет стояли два трехместных дивана — один напротив другого, между ними под окном находился маленький столик. Слева, по другую сторону прохода, располагались еще два дивана чуть меньшего размера, двухместных.

Никки подвел их к более широким диванам справа. Отец и мать сели у окна, а Маргарет и Перси рядом с проходом, оставив между собой два пустых места и четыре пустых места по другую сторону прохода. Маргарет начала гадать, кто окажется рядом с ними. Интересно было бы сидеть рядом с красавицей в платье в горошек. Или с Лулу Белл, особенно если она настроена поговорить про бабушку Фишбейн! Но лучше всего, если бы рядом усадили Карла Хартманна.

Она чувствовала, что самолет тихонько покачивается на воде. Движение было едва уловимое, ровно такое, чтобы помнить, что вы находитесь на воде. Ну точно волшебный ковер-самолет, решила она. Трудно было представить, как моторы могут заставить его взлететь, гораздо легче поверить, что он поднимется в воздух силой древнего колдовства.

Перси встал.

— Я хочу осмотреться вокруг.

— Оставайся на месте, — сказал отец. — Будешь путаться у всех под ногами, если начнешь бегать по самолету.

Перси не стал спорить. Авторитет отца еще пока действовал.

Мать пудрила нос. Она перестала плакать. Ей явно стало легче, решила Маргарет.

Она услышала голос, прозвучавший с чисто американским акцентом:

— Я бы предпочел сидеть лицом вперед.

Маргарет подняла глаза. Стюард Никки показывал мужчине его место в другой части салона. Маргарет не могла увидеть лицо этого человека — он стоял к ней спиной. Блондин в синем костюме.

— Отлично, мистер Ванденпост, — сказал стюард. — Если хотите, садитесь напротив.

Человек повернулся. Маргарет посмотрела на него с любопытством. Их глаза встретились.

Она его сразу узнала и обомлела.

Это был не американец, и звали его вовсе не Ванденпост.

Его голубые глаза предупреждающе сверкнули, но слишком поздно.

— Боже ты мой! — вскрикнула Маргарет. — Это же Гарри Маркс!

Глава 7

В такие моменты Гарри Маркс умел проявить себя во всем блеске.

Сбежать, освободившись под залог, путешествовать по фальшивому паспорту, взяв чужое имя, притвориться американцем и столкнуться нос к носу с девушкой, знавшей, что он вор, мастерски меняющий акцент, и обратившейся к нему, назвав его подлинное имя.

Но на мгновение и его охватила слепая паника.

Ужасное видение всего того, от чего он бежал, промелькнуло перед его глазами: суд, тюрьма, жалкая участь рядового английской армии.

Но тут Гарри вспомнил, что он везунчик, и улыбнулся.

Девушка пребывала в изумлении. А он ждал, когда ее имя всплывет в его памяти.

Маргарет. Леди Маргарет Оксенфорд.

Она смотрела на него удивленно, не зная, что сказать, а он теперь ждал, когда на него снизойдет вдохновение.

— Меня зовут Гарри Ванденпост, — объявил он. — Но у меня память получше вашей, могу поручиться. Вы — Маргарет Оксенфорд, не так ли? Как поживаете?

— Прекрасно, — как в тумане произнесла она. Маргарет была смущена сильнее своего невольного собеседника.

Он протянул руку словно для рукопожатия, она сделала то же самое, и в этот момент долгожданное вдохновение пришло к Гарри. Вместо того чтобы пожать протянутую руку, он в последнее мгновение склонился в старомодном поклоне и, когда его голова оказалась рядом с ее лицом, еле слышно прошептал:

— Сделайте вид, что никогда не видели меня в полицейском участке, и я отплачу вам сторицей.

Он выпрямился и посмотрел ей в глаза. Заметил, что они с необыкновенным темно-зеленым отливом, удивительно красивые.

Какое-то время она оставалась в недоумении. Потом ее лицо прояснилось, и она широко улыбнулась. Маргарет тут же включилась в игру, заинтригованная маленьким заговором, принять участие в котором он ей предложил.

— Ну разумеется, я вспомнила вас, Гарри Ванденпост.

Гарри благодарно и облегченно вздохнул. «Ну и счастливчик же я», — подумал он.

Слегка нахмурившись, Маргарет добавила:

— Кстати, никак не припомню, где мы встречались?

Гарри легко это парировал:

— Уж не на балу ли у Пиппы Матчингхэм?

— Нет, меня там не было.

Гарри осознал, что он очень мало знает Маргарет. Жила ли она в Лондоне в светский сезон или пряталась в сельской глуши? Ходит ли она на охоту, стреляет, участвует в благотворительности, борется ли за права женщин, пишет акварелью или увлекается аграрными опытами на отцовской ферме? Он решил назвать одно из главнейших событий сезона:

— Тогда я уверен, что мы встречались на бегах в Эскоте.

— Ну конечно! — подтвердила она.

На лице Гарри мелькнула довольная улыбка. Ему удалось сделать ее соучастницей заговора.

Маргарет продолжала игру:

— Но мне кажется, что вы не знакомы с моими родителями. Мама, позволь представить тебе мистера Ванденпоста из…

— Пенсильвании, — торопливо вставил Гарри. И тут же об этом пожалел. Где находится эта чертова Пенсильвания? Он не имел ни малейшего представления.

— Моя мать — леди Оксенфорд, отец — маркиз. А это мой брат — лорд Ислей.

Конечно, Гарри о них слышал, это была знаменитая семья. Он пожал всем руки в открытой, дружеской манере, которую Оксенфорды должны счесть чисто американской.

Лорд Оксенфорд выглядел, как ему положено: старый надутый перекормленный фашист. На нем были коричневый шерстяной костюм и жилетка с готовыми лопнуть пуговицами, мягкую фетровую шляпу он и не подумал снять.

Гарри обратился к леди Оксенфорд:

— Я так взволнован встречей с вами, мэм. Меня очень интересуют старинные ювелирные изделия, и я наслышан, что у вас одна из лучших в мире коллекций.

— Что вы говорите! Я действительно этим очень увлекаюсь, — сказала мать.

Он был потрясен, услышав ее американский акцент. Гарри знал о ней только по отделам светской хроники в газетах, которые прочитывал с особой тщательностью. Он был уверен, что эта леди — англичанка. Но теперь смутно припомнил какие-то сплетни об Оксенфордах. Маркиз, подобно многим аристократам с имениями в сельской местности, почти разорился после войны в результате падения цен на сельскохозяйственную продукцию. Некоторые продавали свои имения, селились в Ницце или Флоренции, где был менее высокий уровень жизни. Но Олджернон Оксенфорд женился на наследнице американского банкира, и именно ее деньги дали ему возможность жить в стиле своих предков.

Все это означало одно — Гарри предстояло одурачить настоящую американку. Так что играть следовало безукоризненно на протяжении ближайших тридцати часов.

Он решил ее очаровать. Он был уверен, что она падка на комплименты, особенно если их говорит красивый молодой человек. Он внимательно рассмотрел брошь, приколотую к лацкану ее темно-оранжевого дорожного костюма. Она состояла из сапфиров, изумрудов, рубинов и бриллиантов и имела форму бабочки, севшей на ветку дикой розы. Он решил, что это французская вещь примерно 1880 года, и попробовал угадать мастера.

— Это брошь работы Оскара Массена?

— Вы совершенно правы.

— Удивительно красиво.

— Спасибо.

Эта леди была красивой женщиной. Он мог понять, почему Оксенфорд на ней женился, труднее разобраться, почему она вышла за него замуж. Наверное, лет двадцать назад он был привлекательнее.

— Мне кажется, что я знаю Ванденпостов из Филадельфии, — вдруг сказала она.

«Чтоб мне на месте провалиться, — подумал Гарри, — надеюсь, она ошибается». К счастью, леди Оксенфорд не стала уточнять свою мысль.

— Я из семьи Гленкарри из Стамфорда, штат Коннектикут, — добавила она.

— Что вы говорите! — Гарри сделал вид, что это произвело на него сильное впечатление. Он все еще думал о Филадельфии. Как он представился? Из Филадельфии или из Пенсильвании? Он забыл. Может быть, это одно и то же? Почему-то эти названия всегда идут вместе. Филадельфия — Пенсильвания, Стамфорд — Коннектикут. Он вспомнил, что когда у американцев спрашивают, откуда они родом, те всегда дают двойной ответ: Хьюстон — Техас, Сан-Франциско — Калифорния.

— Меня зовут Перси, — протянул ему руку молодой парнишка.

— Гарри, — представился Маркс, радуясь возвращению на безопасную почву. Титул мальчика — лорд Ислей. Это почетный титул наследника вплоть до смерти отца, после чего он станет маркизом Оксенфордом. Большинство этих молодых людей тщеславно гордятся своими глупыми титулами. Гарри однажды представили курносому трехлетнему карапузу, назвав его бароном Портрейлом. Но Перси, кажется, нормальный парень. Он вежливо дал Гарри понять, что не ждет от него формально-официального обращения.

Гарри сел лицом к носовой части, и Маргарет оказалась напротив него через узкий проход, так что с ней можно будет говорить, не боясь быть услышанными. В самолете царила тишина, как в церкви. Все были слегка ошеломлены.

Он попробовал расслабиться. Путешествие будет непростым. Маргарет знала его подноготную, а это чревато всевозможными неожиданностями. Хотя она приняла его игру, у нее может измениться настроение или же она случайно проговорится. Гарри не мог себе позволить дать повод для сомнений. Он легко пройдет через американский иммиграционный контроль, если его сотрудники не будут задавать чересчур назойливых вопросов. Но если, не дай Бог, что-нибудь вызовет у них подозрение и они решат подвергнуть его проверке, то быстро выяснится, что он едет по подложному, краденому паспорту, и тогда всему конец.

Еще один пассажир устроился напротив Гарри. Это был довольно высокий человек в котелке и темно-сером костюме, некогда превосходном, но ныне уже далеко не новом. Что-то в его внешности поразило Гарри, он смотрел, как мужчина снимал пальто и усаживался в свое кресло. На нем были крепкие, хотя и поношенные ботинки, толстые шерстяные носки и вишневая жилетка под двубортным пиджаком. Его темно-синий галстук выглядел так, будто узел на нем завязывали на одном и том же месте лет десять подряд.

«Если бы я не знал, сколько стоит билет на этот летающий дворец, то был бы готов биться об заклад, что это полицейский!» — мелькнула в голове Гарри неприятная мысль.

Еще не поздно встать, выйти и остаться в Англии.

Его бы никто не остановил. Он мог просто выйти и исчезнуть.

Но ведь он заплатил девяносто фунтов!

К тому же, чтобы достать билет на трансатлантическое пассажирское судно, по нынешним временам может потребоваться несколько недель, и за это время его вполне могут снова посадить за решетку.

Он вновь подумал о том, чтобы сбежать и затеряться в Англии, и вновь отверг эту мысль. В военное время это очень трудно сделать, поскольку все вокруг ищут иностранных шпионов, но главное даже в другом — такая жизнь невыносима: ночевки в дешевых ночлежках, вечные попытки избежать встречи с полицией.

Человек напротив, если это и полицейский, конечно, охотится не за ним, иначе он не устраивался бы поудобнее перед полетом. Гарри не мог взять в толк, в чем его задача, и попытался выкинуть его из головы и сосредоточиться на своих проблемах. Опасность представляет Маргарет. Что можно сделать, дабы подстраховаться?

Она включилась в его игру явно забавы ради. Навсегда рассчитывать на это нельзя. Но можно улучшить ситуацию, расположив ее к себе. Если он этого добьется, если вызовет в ней сочувствие, она отнесется к его обману более серьезно, будет стараться не выдать Гарри как-нибудь случайно.

Познакомиться с Маргарет Оксенфорд поближе — занятие не лишенное приятности. Он изучал ее уголком глаза. У нее тот же бледновато-осенний цвет лица, как и у матери, а также рыжие волосы, кремовая, слегка веснушчатая кожа и эти восхитительные темно-зеленые глаза. Какая у нее фигура, пока не видно, но у девушки узкие лодыжки и маленькая ножка. На ней довольно простое легкое верблюжьего цвета пальто поверх красно-коричневого платья. Хотя ее одежда весьма дорогая, у Маргарет нет чувства стиля, как у матери, но это приходит с годами и опытом. Интересных ювелирных изделий на девушке не имелось, лишь простая нитка жемчуга вокруг шеи. У Маргарет правильные черты лица, решительный подбородок. Это не его тип, у него всегда были девушки слабохарактерные, крутить с ними романы куда легче. Маргарет слишком хороша для мимолетной интрижки. Но он ей, похоже, нравится, а это уже немало. Гарри решил завоевать сердце Маргарет.

В салон зашел стюард Никки. Это был невысокий, полноватый, слегка женоподобный мужчина лет двадцати пяти, и Гарри подумал, что он скорее всего гомик. Гарри давно заметил, что таких много среди официантов. Никки раздавал отпечатанные на машинке списки пассажиров и членов команды.

Гарри принялся внимательно изучать список. Он слышал о бароне Габоне, богатом сионисте. Следующее имя, профессора Карла Хартманна, тоже показалось ему смутно знакомым. Он ничего не знал о княгине Лавинии Базаровой, но ее имя говорило о том, что она русская, бежавшая от коммунистов, а ее присутствие на борту престижного самолета свидетельствовало о том, что по крайней мере часть своего богатства ей удалось вывезти из России. И он, конечно, слышал про Лулу Белл, кинозвезду. Всего неделю назад Гарри видел ее в фильме «Шпион в Париже» в кинотеатре «Гомон» на Шафтсберри-стрит, куда он водил Ребекку Моэм-Флинт. Белл, как всегда, исполняла роль отважной девушки. Любопытно будет с ней познакомиться.

Перси, сидевший лицом к хвосту самолета и потому видевший, что происходит в соседнем салоне, сказал:

— Дверь закрыли.

Гарри снова занервничал.

Он только сейчас заметил, что самолет легонько раскачивается на воде.

Раздался грохот, похожий на далекий артиллерийский огонь. Гарри беспокойно взглянул в окно. Пока он туда смотрел, шум становился все сильнее, — начал вращаться один из пропеллеров. Следом подали голоса второй, третий и четвертый двигатели. Хотя шум заглушала мощная звукоизоляция, вибрация была ощутима, и волнение Гарри нарастало.

На плавучей палубе моряки поднимали якоря. Когда канаты, связывающие самолет с землей, небрежно бросили в воду, Гарри охватило невольное ощущение безнадежности.

Ему было неловко выдать окружающим свои чувства, показать, что трусит, поэтому он взял в руки газету, раскрыл ее и откинулся на спинку дивана, закинув ногу на ногу.

Маргарет дотронулась до его колена. Ей не пришлось даже повышать голос, настолько мощной была звукоизоляция.

— Я тоже боюсь, — сказала она.

Гарри остолбенел. Он-то думал, что выглядит спокойным и невозмутимым.

Самолет пришел в движение. Гарри что было силы вцепился в подлокотник, но тут же заставил себя разжать пальцы. Понятно, почему девушка заметила, что он боится: наверное, Гарри побелел, как газета, которую держал в руках и делал вид, что читает.

Маргарет сидела, плотно сдвинув колени и сжав их руками. Она была испугана и возбуждена в одно и то же время — это вам не прогулка вдоль берега на катере! С раскрасневшимися щеками, широко распахнутыми глазами и приоткрытым ртом она выглядела очень сексуально. Гарри снова попытался представить, какая фигурка прячется под ее пальто.

Он посмотрел на других пассажиров. Мужчина напротив спокойно пристегивался ремнем безопасности. Родители Маргарет смотрели в окно. Леди Оксенфорд казалась невозмутимой, а лорд шумно откашливался, что определенно говорило о том, что он волнуется. Юный Перси был чересчур возбужден и просто не мог усидеть на месте, но выглядел так, будто совсем не напуган.

Гарри уткнулся в газету, но не мог прочитать ни единого слова. Он опустил ее на колени и посмотрел в окно. «Клипер» величественно двигался в Саутхемптонский залив. Вдоль причалов стояли океанские лайнеры. Они были уже довольно далеко. Между самолетом и землей виднелись и более мелкие суда. «Клипер» никак не может взлететь, мелькнула мысль.

Когда самолет выплыл на середину морского рукава, стало ощущаться волнение моря. Гарри не страдал морской болезнью, но когда самолет начал раскачиваться на волнах, ему стало не по себе. Салон самолета ничем не отличался от обычной комнаты в доме, но качка напоминала, что они плывут в хрупком сооружении из тонкого алюминия.

«Клипер» достиг середины протока и замедлил ход, качка стала еще более ощутимой. Качка от ветра, догадался Гарри, самолет для взлета поворачивается по ветру. Наконец «Клипер» остановился, словно в нерешительности, покачиваясь на волнах, похожий на страшного зверя, принюхивающегося к ветру своим громадным носом. Пауза становилась непереносимой, от Гарри потребовалась вся сила духа, чтобы не вскочить с места и не завопить, требуя выпустить его на волю.

Внезапно начался оглушительный шум, как будто поднялся ужасающий шторм. Это все четыре двигателя набрали полную мощность. Гарри даже вскрикнул, но изданный им звук никто не мог услышать. Самолет вроде бы на мгновение погрузился чуть глубже, как бы не в силах унять ни с чем не сравнимое напряжение, но тут же рванулся вперед.

Он стремительно набирал скорость, подобно катеру, но только с той разницей, что никакой катер такого размера не обладал столь мощным ускорением. Белая пена за окнами стремительно убегала назад. «Клипер» все еще был чуточку наклонен носом вниз и раскачивался на волнах. Гарри хотелось закрыть глаза, но ничего не видеть казалось еще страшнее. Его охватила паника. «Сейчас я погибну», — в отчаянии подумал он.

«Клипер» двигался все быстрее и быстрее. Гарри никогда еще не передвигался по воде с такой скоростью. Ни один быстроходный катер не был на это способен. Пятьдесят, шестьдесят, семьдесят миль в час. За окнами мелькали брызги, застилая всякий вид. «Сейчас мы пойдем ко дну, взорвемся или куда-нибудь врежемся», — терзала неотвязная мысль.

Началась вибрация, какой не было прежде, такая бывает, когда под колеса машины попадают какие-то предметы. Что это? Гарри был уверен: происходит что-то не то и самолет прямо сейчас развалится на части. Ему показалось, что «Клипер» приподнимается, и вибрация вызвана ударами корпуса о волны. Такое бывает с катерами. Нормально ли это?

Внезапно вода стала все меньше сдерживать движение самолета. Вглядываясь сквозь пелену брызг, Гарри увидел, что водная поверхность наклонилась — наверное, потому, что самолет задрал нос, хотя это и не было заметно. Гарри пришел в ужас, ему захотелось куда-нибудь исчезнуть. Он проглотил слюну.

Вибрация изменилась. Вместо скачков на препятствиях они теперь как бы подпрыгивали на волнах, как камень, брошенный по водной поверхности. Двигатели ревели, пропеллеры рассекали воздух. Наверное, это невозможно, подумал Гарри, немыслимо, чтобы такая громадная машина поднялась в воздух, может быть, она способна лишь скакать на волнах, подобно дельфину, но дельфину ужасно тяжелому. Однако внезапно Гарри ощутил, что самолет высвободился из пут. Он несся вперед и вверх, а цепляющая его вода оказалась под ним. Вид из окна прояснился, потому что не стало брызг, а водная поверхность отдалялась все дальше.

«Боже правый, мы летим, — подумал Гарри. — Этот громадный дворец с крыльями, черт возьми, на самом деле умеет летать!»

Теперь, когда самолет поднялся в воздух, страхи куда-то отлетели и сменились непередаваемым чувством личного торжества. Как если бы он сам был ответствен за то, что самолет взлетел. Ему хотелось радостно кричать. Оглядевшись по сторонам, он увидел, что у всех на лицах улыбки, говорившие о чувстве облегчения. Поняв наконец, что вокруг него вполне обычные люди, он осознал, что успел взмокнуть от пота. Гарри достал белый носовой платок, незаметно вытер лицо и быстро засунул влажный кусок материи в карман.

Самолет продолжал набирать высоту. Гарри смотрел, как внизу, под обрубками нижних крыльев, исчезает южный берег Англии, затем заметил впереди остров Уайт. Вскоре самолет вышел на расчетную высоту, а рев двигателей сменился ровным приглушенным гулом.

Снова появился стюард Никки в белом пиджаке с черным галстуком. Теперь ему не нужно было повышать голос.

— Не желаете ли коктейль, мистер Ванденпост? — спросил он.

«Именно это мне сейчас больше всего нужно», — подумал Гарри.

— Двойной виски, — быстро сказал Маркс. Затем вспомнил, что он все-таки «американец», и добавил с надлежащим акцентом: — И побольше льда.

Никки принял заказы у Оксенфордов и скрылся за передней дверью.

Гарри нетерпеливо постукивал пальцами по ручке кресла. Ковер, звукоизоляция, мягкие кресла, умиротворяющие цвета обшивки создавали ощущение комфортабельного подвала, западни. Он расстегнул ремень безопасности и встал.

Прошел вперед, туда, где скрылся стюард. Слева оказалась крохотная кухня, сверкающая нержавеющей сталью. Стюард смешивал коктейли. Справа была дверь с надписью «Мужской туалет». «Надо помнить, что мне следует говорить «нужник»», — подумал он. Рядом с туалетом оказалась лестница, спиралью поднимающаяся вверх, скорее всего в кабину пилотов. Дальше располагался следующий пассажирский салон, отделанный несколько по-другому, там сидела команда, вся в летной униформе. Подумалось: что это они здесь делают? Но тут же Гарри понял, что в полете, длящемся почти тридцать часов, команда должна посменно отдыхать.

Он двинулся назад, прошел мимо туалета, миновал свой салон и более просторный отсек, через который входил в самолет. За ним располагались еще три пассажирских салона, каждый из них отделан в определенной цветовой гамме — бирюзовый ковер с зелеными стенами или красновато-коричневый ковер с бежевыми стенами. Салоны разделялись ступеньками, потому что фюзеляж не был прямым и пол постепенно поднимался к задней части. Проходя, он приветливо, но безлично кивал пассажирам, как это сделал бы богатый и очень уверенный в себе молодой американец.

В четвертом салоне с одной стороны стояли два маленьких дивана, с другой оказалась дамская туалетная комната. Рядом с этой дверью вверх по стене взбегала крутая лестница — к люку в потолке. Проход, по которому он шел вдоль самолета, упирался в еще одну дверь. Там, должно быть, знаменитый салон для молодоженов, о котором столько писалось в газетах. Гарри попробовал открыть дверь, она была заперта.

Идя в обратном направлении, он снова принялся разглядывать пассажиров.

Он предположил, что мужчина в отличном французском костюме — это барон Габон. Рядом с ним сидел человек крайне нервный с виду и почему-то без носков. Очень странно. Вероятно, это профессор Хартманн. Костюм на нем висел мешком, создавалось впечатление, что человек изможден голодом.

Гарри узнал Лулу Белл и был поражен, поняв, что ей около сорока: он считал, что ей столько лет, на сколько она выглядит на экране, то есть лет девятнадцать. На актрисе оказалась масса современных драгоценностей хорошего качества — прямоугольные серьги, крупные браслеты и хрустальная брошь, скорее всего работы Бушерона.

Он снова обратил внимание на прекрасную блондинку, которую видел в кофейном баре гостиницы «Саут-вестерн». Она сняла соломенную шляпку. У нее были голубые глаза и гладкая кожа. Женщина смеялась над чем-то сказанным ее спутником. Очевидно, она в него влюблена, хотя не такой уж он и красавец. Но женщины любят мужчин, умеющих их рассмешить, уж Гарри-то это знает.

Старая гусыня с подвеской от Фаберже в розовых бриллиантах — наверное, княгиня Лавиния. На ее лице застыла гримаса отвращения, как у графини, случайно очутившейся в свинарнике.

Во время взлета помещение, через которое пассажиры входили в самолет, было пустым, но теперь, заметил Гарри, оно использовалось как общая гостиная. Туда пришли четыре или пять человек, в том числе высокий мужчина, сидевший напротив Гарри. Мужчины сели играть в карты, и в голове Гарри мелькнула мысль, что профессиональный игрок может в таком полете заработать кучу денег.

Он вернулся на свое место, и стюард тотчас подал ему виски.

— Самолет, похоже, полупустой, — сказал Гарри.

— У нас полный комплект, — покачал головой Никки.

Гарри огляделся.

— Но в этом салоне четыре свободных кресла, и такая же картина в других.

— Верно, в дневном полете в этом салоне помещаются десять человек. Но спальных мест только шесть. Сами увидите, когда мы после обеда устроим постели. А пока радуйтесь свободному пространству.

Гарри потягивал виски. Стюард отменно вежлив и расторопен, но вовсе не раболепен, как, к примеру, лондонские официанты. Он подумал, что, может быть, американские официанты совершенно другие — как этот стюард. Дай-то Бог. Во время набегов в странный мир лондонского высшего света его всегда коробили поклоны и расшаркивания и обращения «сэр?» всякий раз, стоило ему только повернуть голову.

Пора закрепить дружеские отношения с Маргарет Оксенфорд, которая потягивала шампанское и листала какой-то журнал. Гарри ухаживал за десятками девушек ее возраста и социального положения и автоматически приступил к делу:

— Вы живете в Лондоне?

— У нас есть дом на Итон-сквер, но большую часть времени мы проводим в сельском доме, мы живем в Беркшире. У отца есть еще и охотничье угодье в Шотландии. — Девушка отвечала довольно безучастно, словно находила вопросы неуместными и хотела покончить с ними как можно скорее.

— Вы сами охотитесь? — Это был стандартный разговорный прием: большинство богачей увлекаются охотой и любят об этом говорить.

— Редко. Но стрелять умею.

— Вы стреляете? — удивился он. С его точки зрения, это не женское дело.

— Когда мне позволяют.

— Наверное, у вас масса поклонников?

Она повернулась к нему и понизила голос:

— Зачем вы задаете мне все эти глупые вопросы?

Гарри смутился. Он не знал, что ответить. Десяткам девушек он задавал именно эти вопросы, и они реагировали на них вполне нормально.

— Почему же они глупые?

— Вам же все равно, где я живу и увлекаюсь ли охотой.

— Но об этом принято говорить в высшем обществе.

— Но вы не в высшем обществе! — отрезала она.

— Разрази меня Бог! — воскликнул Гарри с родным английским акцентом. — Вы за словом в карман не лезете.

Она засмеялась:

— Так-то оно лучше.

— Я не могу все время менять акцент. Легко запутаться.

— Ладно. Готова примириться с вашим американским акцентом, если вы не будете меня донимать идиотскими разговорами.

— И на том спасибо, — сказал он, перевоплощаясь в Гарри Ванденпоста. Она вовсе не легкомысленная идиотка, подумал он. Девушка хорошо отдает себе отчет в происходящем. Но это делает ее еще более интересной.

— Вообще вам ваша роль хорошо удается. Никогда бы не догадалась, что вы что-то изображаете. Наверное, это ваш modus operandi[335].

Он всегда становился в тупик, когда кто-то говорил по-латыни.

— Может быть, — сказал Гарри, не имея ни малейшего представления о том, что она имеет в виду. Надо переменить тему. Как же подобраться к ее сердцу? Ясно, что с ней не пофлиртуешь, как с другими. А может, она принадлежит к особому психическому типу и увлекается спиритическими сеансами или даже некроманией. — Вы верите в привидения? — спросил он.

На это последовал новый резкий ответ:

— За кого вы меня принимаете? И зачем вы решили сменить тему?

С другой девушкой он бы отшутился, но не с Маргарет.

— Потому что не говорю по-латыни, — буркнул он.

— При чем тут латынь?

— Я не знаю, что значит modus andi.

Она озадаченно и даже раздраженно посмотрела на него, затем ее лицо прояснилось:

— Надо говорить operandi, а не andi.

— В школе я задержался совсем ненадолго. До латыни не добрался.

Эти слова произвели неожиданный эффект. Она пристыженно покраснела:

— Ради Бога, извините меня. С моей стороны это было бестактно.

Он изумился такому повороту. Большинство таких девушек считали своим долгом кичиться образованностью. Хорошо, что у нее другие манеры. Он улыбнулся:

— Все забыто.

Но она снова его удивила:

— Я знаю латынь, хотя никакого образования не получила.

— С вашими-то деньгами? — Он не мог в это поверить.

— Мы с сестрой не учились в школе.

Гарри не верил своим ушам. В среде лондонских рабочих считалось позорным не посылать детей в школу, как и попадать в полицию. Большинство детей время от времени пропускали занятия, например когда их обувь отдавалась в починку, потому что другой пары не было, и матери сильно по такому поводу переживали.

— Но дети должны учиться, ведь это закон!

— К нам приглашали глупых гувернанток. Поэтому я не могу поступить в университет. У меня нет школьного аттестата. — Она погрустнела. — Думаю, мне бы понравилось в университете.

— В это невозможно поверить. Я думал, что богатые могут все.

— Скажите это моему отцу.

— А парнишка? — спросил Гарри, кивнув в сторону Перси.

— О, он, разумеется, учится в Итоне, — горько сказала она. — С мальчиками все иначе.

Гарри задумался.

— Значит ли это, что вы не соглашаетесь с отцом и по другим вопросам, скажем, политическим?

— Конечно, — сказала она зло. — Я — социалистка.

Вот где может быть ключ к этой девице, подумал Гарри.

— Я когда-то состоял в коммунистической партии.

Это была правда: он вступил в нее в шестнадцать лет и через три недели вышел. Гарри ждал, что девушка ответит, прежде чем рассказать ей что-то еще.

И она действительно сразу же оживилась:

— Почему же вы вышли из партии?

Правда заключалась в том, что партийные собрания навевали на него смертную тоску, но говорить ей такое, наверное, ни к чему.

— Это трудно выразить словами, — сказал он уклончиво, не придумав пока удовлетворительного объяснения.

Гарри, впрочем, предвидел, что такой ответ ее не устроит.

— Вы должны знать, почему ушли, — сказала она недовольно.

— Это слишком сильно напоминало мне воскресную школу.

Девушка засмеялась:

— Вот теперь мне понятно.

— Так или иначе, я думаю, что делаю больше любого комми, возвращая богатство тем, кто его произвел.

— Каким образом?

— Ну, отбирая деньги в Мэйфере и отдавая их в Бэттерси.

— Вы хотите сказать, что крадете только у богатых?

— Какой смысл грабить бедных? Денег у них нет.

Она снова засмеялась:

— Но вы, конечно, не раздаете все, что добываете, как Робин Гуд?

Гарри не знал, как лучше ответить. Вряд ли Маргарет поверит, если он скажет, что грабит богатых лишь для того, чтобы облагодетельствовать бедных. Хотя девушка наивна, но умна. Впрочем не так уж и наивна.

— Я не благотворительный фонд. — Он пожал плечами. — Но иногда помогаю людям.

— Поразительно, — сказала она. В ее глазах светились огоньки неподдельного интереса к собеседнику, и выглядела девушка потрясающе. — Я полагала, что есть такие люди, как вы, но встретить их наяву — событие чрезвычайное.

«Не увлекайся, милочка», — подумал Гарри. Он всегда начинал нервничать, когда девушки проявляли к нему излишний энтузиазм: они потом чрезвычайно сердились, выяснив, что Гарри — всего лишь обыкновенный жулик.

— Я просто вышел из того мира, который вам был недоступен.

Она бросила на него взгляд, говоривший, что он — человек особенный.

Это заходит дальше, чем нужно, решил Гарри. Следует переменить тему.

— Вы меня смущаете, — сказал он скромно.

— Простите. — Она на мгновение задумалась, потом спросила: — Зачем вы едете в Америку?

— Спасаюсь бегством от Ребекки Моэм-Флинт.

Девушка засмеялась:

— Я серьезно.

Она напоминала ему терьера: вцепится — не отпустит. Управлять такой нелегко, и это делало ее опасной.

— Мне пришлось бежать, чтобы не оказаться за решеткой.

— Что вы будете делать в Америке?

— Подумываю записаться в канадскую авиацию. Хочу научиться летать.

— Как интересно!

— А вы? Почему вы уезжаете?

— Мы тоже спасаемся бегством, — ответила она с явным отвращением.

— Что вы хотите этим сказать?

— Вы же знаете, что мой отец — фашист.

— Я читал о нем в газетах, — кивнул Гарри.

— Он восхищается нацистами и не хочет с ними воевать. Кроме всего прочего, если бы он остался, правительство посадило бы его в тюрьму.

— Вы собираетесь поселиться в Америке?

— Семья моей матери живет в штате Коннектикут.

— И долго вы там пробудете?

— Родители хотят пересидеть в Америке войну. А может быть, вообще никогда не вернутся.

— Но вы не хотели уезжать?

— Конечно, нет, — сказала она решительно. — Я хотела остаться и принять участие в войне. Фашизм — самое страшное зло на свете, и эта война очень серьезна, я хочу внести свой вклад в победу. — Она заговорила о Гражданской войне в Испании, но Гарри слушал ее вполуха. Маркса пронзила мысль столь волнующая, что сердце его неистово застучало, и он с трудом сохранял обычное выражение лица.

Когда люди бегут из страны от войны, они не бросают дома ценные вещи.

Все очень просто. Крестьяне гонят перед собой скот, спасаясь от вражеской армии. Евреи бегут от нацистов, зашив в подкладку золотые монеты. После 1917 года русские аристократы, вроде княгини Лавинии, появились в европейских столицах, прижимая к груди яйца Фаберже.

Лорд Оксенфорд должен был учитывать, что ему, быть может, не придется вернуться домой. Да к тому же правительство ввело валютный контроль, чтобы богатые высшие классы не перевели за границу свои деньги. Оксенфорды знают, что никогда, наверное, не увидят то, что оставили дома. Ясно, что они везут с собой все, что можно было захватить.

Конечно, это довольно рискованно — везти драгоценности в багаже. Но есть ли способы менее рискованные? Послать почтой? Отправить с курьером? Оставить и допустить, что мстительное правительство все конфискует, или разграбит вторгшаяся армия завоевателей, или «освободит» послевоенная революция?

Нет. Оксенфорды взяли свои драгоценности с собой.

Прежде всего они взяли Делийский гарнитур.

От одной мысли об этом перехватывало дыхание.

Делийский комплект был главным в знаменитой коллекции старинных драгоценностей Оксенфордов. Сделанный из рубинов и алмазов в золотом обрамлении, он состоял из ожерелья, серег и браслета. Рубины бирманские, самые дорогие, неимоверной величины. Их привез в Англию генерал Роберт Клайв, известный как Клайв Индийский. Оправа работы ювелиров Британской Короны.

Говорили, что Делийский гарнитур стоит четверть миллиона фунтов: такие деньги человеку за всю жизнь не под силу не то что заработать — потратить.

И почти наверняка этот Делийский гарнитур сейчас в самолете.

Ни один профессиональный вор не станет совершать такую кражу на пароходе или в самолете: список подозреваемых слишком короток. Более того, Гарри изображает из себя американца, путешествует по фальшивому паспорту, выпущен под залог, да к тому же сидит прямо напротив полицейского. Было бы чистым безумием даже подумать о том, чтобы присвоить себе это изделие, и при мысли о неизбежном риске его пробирала дрожь.

С другой стороны, такого шанса может больше никогда не представиться. И вдруг мысль о том, что ему эти драгоценности просто жизненно необходимы, пронзила его с той же силой, с какой утопающий судорожно глотает воздух.

За четверть миллиона фунтов он, конечно, продать их не сможет. Получит десятую часть, тысяч двадцать пять, но это больше ста тысяч долларов!

Вполне достаточно, чтобы безбедно прожить до конца дней своих!

От мысли о таких деньгах ему стало даже не по себе, но отвязаться от нее было невозможно. Гарри видел эти драгоценности на фотографии. Камни ожерелья подобраны безукоризненно, рядом с алмазами рубины смотрятся как слезы на щеке младенца, изделия меньшего размера — серьги и браслет — выдержаны в совершенной пропорции. Весь гарнитур в ушах, на шее и запястьях красивой женщины должен выглядеть просто ошеломляюще.

Гарри понимал, что никогда больше не будет находиться в такой близости от этого шедевра. Никогда.

Он должен его похитить.

Риск чудовищный, но ведь ему всегда везло.

— Мне кажется, что вы меня не слушаете, — сказала Маргарет.

Гарри знал, что она совершенно права. Он улыбнулся:

— Простите меня. Кое-какие ваши слова вызвали во мне неожиданные воспоминания.

— Я почувствовала это. Судя по выражению вашего лица, вы грезили о чем-то самом дорогом.

Глава 8

Нэнси Ленан, дрожа от нетерпения, ждала, когда хорошенький желтый самолет Мервина Лавзи подготовят к вылету. Он давал последние указания человеку в твидовом костюме, который, похоже, был управляющим фабрикой, принадлежащей Мервину. Нэнси поняла, что у него какой-то конфликт с профсоюзами и фабрике грозит забастовка.

Когда Мервин закончил, он повернулся к Нэнси и сказал:

— У меня работают семнадцать инструментальщиков, и каждый из них — законченный индивидуалист.

— Что производит фабрика?

— Вентиляторы, — сказал он и показал рукой на самолет. — Авиационные пропеллеры, корабельные винты и прочее. Все изделия с поверхностью сложной формы. Но инженерная сторона — самая легкая. А вот человеческий фактор меня донимает. — Мервин снисходительно улыбнулся и добавил: — Однако вам проблемы производственных отношений вряд ли интересны.

— Вовсе нет. У меня тоже есть фабрика.

Он посмотрел на нее с интересом:

— Какая?

— Мы производим пять тысяч семьсот пар обуви в день.

Это произвело на Лавзи впечатление, хотя он постарался не слишком демонстрировать его.

— Рад за вас.

В словах Мервина слышались одновременно восхищение и нечто вроде иронии. Нэнси поняла, что масштабы производства на его фабрике куда меньше.

— Наверное, мне следовало бы пояснить, что у меня была обувная фабрика, — сказала она с ясно ощутимым привкусом горечи. — Мой брат собирается продать бизнес, выдернув его из-под моих ног. Поэтому, — добавила Нэнси, бросив взгляд на самолет, — я и должна успеть на «Клипер».

— Успеете, — уверенно сказал Мервин. — Моя бабочка доставит нас к самолету так, что в запасе останется целый час.

Нэнси всей душой надеялась, что он окажется прав.

Механик спрыгнул с крыла и сказал:

— Все готово, мистер Лавзи.

Мервин посмотрел на Нэнси.

— Достаньте ей шлем, — бросил он механику. — Не может же она лететь в этой нелепой шляпке!

Нэнси растерялась из-за такого внезапного перехода к прежней небрежной манере. Ясное дело, он был не против поболтать с ней, когда делать больше нечего, но как только появлялось нечто серьезное, Мервин сразу терял к ней интерес. Она не привыкла к такому обращению со стороны мужчин. Ее вряд ли можно назвать обольстительной, но Нэнси достаточно привлекательна для мужского глаза и знала себе цену. Мужчины нередко говорили с ней покровительственным тоном, но с пренебрежением, которое ощущалось в манерах Лавзи, — никогда. Однако Нэнси было не до всякого рода протестов. Она примирится с чем угодно, даже с грубостью, лишь бы догнать предателя-брата.

Ей было интересно представить себе семейную жизнь Мервина Лавзи. «Пытаюсь догнать сбежавшую жену», — сказал он с неожиданной откровенностью. Она понимала, почему от него могла сбежать жена. Мервин — необычайно красив, но целиком поглощен собой и бесчувствен. Поэтому довольно странно, что он пытается преследовать жену. Мервин принадлежал к тому типу мужчин, которые для этого слишком горды. Нэнси могла бы понять, если бы он сказал: «Пусть катится ко всем чертям». Наверное, Нэнси его все-таки не совсем правильно оценила.

Она попыталась представить, какая у него жена. Хорошенькая? Сексуальная? Испорченная эгоистка? Напуганная мышка? Скоро узнает — если они догонят «Клипер».

Механик принес ей шлем, она натянула его на голову. Лавзи полез наверх, крикнув через плечо:

— Подсади-ка ее!

Механик, человек более вежливый, чем его хозяин, помог ей надеть пальто.

— Там жуткий холод, даже в солнечную погоду. — Он подсадил Нэнси, и она забралась на заднее сиденье. Потом механик передал ее сумку, которую Нэнси поставила в ногах.

Когда заурчал двигатель, она с беспокойством поняла, что собирается подняться в воздух с совершенно незнакомым ей человеком.

Мервин Лавзи вполне мог оказаться абсолютно некомпетентным пилотом, а самолет — не очень надежным. Лавзи мог оказаться и белым работорговцем, который продаст ее в турецкий бордель. Да нет, для этого она уже стара. Так или иначе, оснований доверять Лавзи нет никаких. Нэнси знала о нем лишь одно: он — англичанин, имеющий личный самолет.

Нэнси поднималась в воздух уже три раза, но то были большие самолеты с закрытой кабиной. На старомодных бипланах ей летать не приходилось. Все равно что подняться в воздух в открытой машине. Они катились по взлетной полосе с оглушающим ревом мотора, ветер с силой бил по шлему.

Пассажирские самолеты, на которых ей доводилось летать, мягко взмывали вверх, но этот просто подпрыгнул, как скаковая лошадь, перемахивающая забор. Затем Лавзи описал вираж неимоверной крутизны, и Нэнси изо всех сил вцепилась в сиденье, чтобы не выпасть из биплана, несмотря на пристяжной ремень. Да есть ли у этого человека права на вождение самолета?

Лавзи выпрямил машину, и тут же маленький самолет начал быстро набирать высоту. Это казалось куда более понятным и естественным, чем взлет большого пассажирского самолета. Она видела крылья, ощущала ветер, слышала гул двигателя, иными словами, физически понимала, каким образом машина держится в воздухе, ощущала, как пропеллер гонит воздух, заставляя его поднимать широкие, обтянутые тканью крылья. Это было понятно, как полет бумажного змея, когда вы держите его за веревку. В закрытом самолете такого чувства не возникало.

И тем не менее это прямое соприкосновение с борьбой самолета со стихией создавало неприятное ощущение в желудке. Крылья — всего лишь хрупкое изделие из дерева и ткани, пропеллер может заклинить, или он сломается, или отвалится, благоприятный ветер может сменить направление и обрушиться на их самолетик, может вдруг появиться туман, или ударить молния, или поднимется ужасная буря.

Но все это казалось пока маловероятным — самолет поднимался в лучах солнца и отважно устремил нос в сторону Ирландии. У Нэнси возникло чувство, что она скачет верхом, устроившись на спине большой желтой стрекозы. Это пугало и возбуждало, словно катание на карусели.

Вскоре берег Англии остался позади. Она позволила себе момент торжества, когда поняла, что самолет твердо держит курс на запад. Питер вскоре собирается подняться на борт «Клипера», и когда это произойдет, он поздравит себя с тем, что ему удалось перехитрить свою умную старшую сестру. Но его радость будет преждевременной, злорадно подумала она. Он еще не знает, на что способна Нэнси. Увидев ее в Фойнесе, Питер получит тяжелейший удар. Она просто не могла дождаться момента, когда увидит выражение его лица.

Но впереди, конечно, предстоит схватка, даже когда Нэнси его настигнет. Появиться на заседании правления — не значит победить. Нэнси предстоит еще убедить тетушку Тилли и Дэнни Райли в том, что в их интересах попридержать свои акции и взять ее сторону.

Она хотела разоблачить перед всеми непристойное поведение Питера, чтобы все знали, как он лгал сестре и организовывал заговор, ей хотелось сокрушить его, подавить, показав змеиную сущность брата, но даже минутного размышления ей хватило, чтобы понять — это не самый умный образ действий. Если она даст волю гневу и возмущению, остальные могут подумать, что она противится продаже по чисто эмоциональным причинам. Нэнси должна говорить холодно и спокойно о перспективах фирмы и действовать так, будто ее разногласия с Питером основаны исключительно на деловых соображениях. Акционеры ведь хорошо знают, что она куда лучший бизнесмен, чем ее брат.

Так или иначе, ее аргументы просты и понятны. Цена, которую им предлагают за акции, основана на прибылях фирмы, снизившихся в результате плохого администрирования Питера. Нэнси полагала, что можно получить куда больше, просто закрыв фирму и распродав магазины. Но лучшее решение — реструктурировать компанию в соответствии с планом Нэнси и снова сделать фирму высокодоходной.

Была и другая причина для выжидания: война. Война вообще способствует бизнесу и особенно таким компаниям, как «Блэк бутс», получающим заказы военного ведомства. Быть может, Соединенные Штаты и не вступят в войну, но готовиться к ней станут безусловно. Поэтому прибыли начнут расти в любом случае. Нет сомнения, что Нэт Риджуэй именно потому и вознамерился купить компанию «Блэк бутс».

Нэнси размышляла над этим, пока они летели над Ирландским морем, и мысленно проговаривала свою речь на правлении. Она репетировала ключевые слова и фразы, произносила их вслух, уверенная, что порывы ветра унесут ее слова и не дадут им проникнуть в закрытые шлемом уши Мервина Лавзи, сидевшего впереди в полуметре от нее.

Она была так поглощена своей предстоящей речью, что практически не обратила внимания на первый сбой в работе мотора.

«Война в Европе удвоит стоимость компании в течение двенадцати месяцев, — рассуждала она. — Если Соединенные Штаты вступят в войну, стоимость еще раз удвоится в течение…»

Когда сбой случился во второй раз, она отрешилась от грез. Постоянный шумный рокот изменился в одно мгновение, как шум крана, в котором возникла воздушная пробка. Звук тут же стал нормальным, затем изменился снова и стал другим, рваным, более слабым, и все внутри ее сжалось от напряжения.

Самолет начал терять высоту.

— Что случилось? — крикнула Нэнси что было сил, но ответа не последовало. Лавзи или не слышал ее, или был слишком поглощен управлением самолетом.

Звук мотора снова изменился, он усилился, словно летчик сильно поддал газу, и полет выровнялся.

Нэнси заволновалась. Что происходит? Возникла какая-то проблема? Серьезная? Ей хотелось заглянуть пилоту в глаза, но он смотрел прямо перед собой.

Звук двигателя стал неровным. Иногда он урчал в полную силу, затем снова захлебывался и становился прерывистым. И всякий раз, когда в моторе возникали перебои, самолет терял высоту.

Нэнси испуганно подалась вперед, пытаясь высмотреть какое-нибудь изменение во вращении пропеллера, но ничего не могла разглядеть.

Она больше не могла сдерживаться. Нэнси отстегнула ремень безопасности, наклонилась вперед и постучала Лавзи по плечу. Он склонил лицо вполоборота, и она крикнула ему в ухо:

— Что-нибудь не в порядке?

— Не знаю! — прокричал он.

Она сильно испугалась — этот ответ ее не удовлетворил.

— Что случилось? — настаивала она.

— Перебои в одном цилиндре, наверное.

— А сколько всего цилиндров?

— Четыре.

Самолет внезапно нырнул вниз. Нэнси поспешно откинулась на спинку сиденья и пристегнулась. Она водила машину и знала, что машина может двигаться с перебоями в одном из цилиндров. Но в ее «кадиллаке» их двенадцать. Может ли самолет лететь на трех цилиндрах из четырех? Мучительная неизвестность.

Теперь самолет неуклонно терял высоту. Нэнси предположила, что на трех цилиндрах лететь можно, но недалеко. Когда они упадут в море? Она посмотрела вдаль и, к своему облегчению, увидела впереди землю. Не в силах сдерживаться, Нэнси снова расстегнула ремень и обратилась к Лавзи:

— Мы дотянем до берега?

— Не знаю! — крикнул пилот.

— Вы ничего не знаете! — возмущенно воскликнула Нэнси. От страха ее крик перешел в визг. Она с трудом взяла себя в руки. — И все же каковы наши шансы?

— Заткнитесь и дайте мне сосредоточиться!

Она откинулась на спинку. «Я сейчас погибну», — подумала Нэнси, но снова подавила поднимающуюся панику и заставила себя размышлять спокойно. Слава Богу, успела вырастить мальчиков, сказала она себе. Им будет трудно, особенно учитывая, что их отец погиб в автомобильной катастрофе. Но они уже мужчины, крупные и сильные, и денег у них достаточно. С ними все будет в порядке.

Жаль, что она так и не завела любовника. Сколько времени прошло? Десять лет! Понятно, что она уже привыкла к подобной жизни. С таким же успехом могла постричься в монахини. Ей надо было лечь в постель с Нэтом Риджуэем, наверняка им было бы хорошо вместе.

Незадолго до отъезда в Европу у нее произошло несколько свиданий с одним мужчиной, неженатым бухгалтером примерно одного с ней возраста, но довести дело до постели ей не захотелось. Он — человек добрый, но слабый, как и большинство мужчин, с которыми ее сводила судьба. Они осознавали ее силу и хотели, чтобы она о них заботилась. Но Нэнси ведь нужен человек, который позаботился бы о ней!

Если она останется в живых, обязательно заведет себе хотя бы одного любовника.

Но что самое отвратительное — Питер теперь добьется своего. Бизнес — это единственное, что осталось от отца, теперь фирму проглотят, и она исчезнет в аморфной массе компании «Дженерал текстайл». Отец трудился всю жизнь, не щадя сил, чтобы создать фирму, а Питер разрушил ее за пять лет безделья и пустого самомнения.

Ей так часто не хватало отца. Он был очень умный человек. Когда возникала какая-нибудь проблема, будь то большой кризис в делах типа Великой депрессии или мелкая семейная неприятность вроде плохих отметок детей, отец находил ясный и практичный способ ее преодолеть. Он был на ты со всяческой техникой, и инженеры, создававшие большие машины для обувной промышленности, всегда советовались с ним, прежде чем утвердить проект. Нэнси хорошо разбиралась в производственном процессе, но весь ее профессионализм не шел дальше предсказаний относительно требований рынка, и с тех пор, когда она начала управлять фабрикой, фирма «Блэк бутс» получила больше прибылей от женской обуви, чем от мужской. Тень отца ее не подавляла — в отличие от брата Нэнси просто его не хватало.

Внезапно мысль о смерти показалась ей смешной и абсолютно нелепой. Как занавес, падающий вниз, когда актер еще не договорил свой монолог. Так просто не должно быть. Нэнси даже испытала какую-то иррациональную радость, потому что вдруг возникла уверенность, что погибнуть она никак не может.

Самолет по-прежнему терял высоту, ирландский берег быстро приближался. Вскоре стали видны изумрудные поля и коричневые болота. Вот где начался род Блэков, подумала она взволнованно.

Прямо перед ней задвигались голова и плечи Мервина Лавзи, словно он судорожно пытался совладать с приборами, и настроение Нэнси снова упало. Она начала молиться. Нэнси была воспитана в католической вере, но после гибели Шона не ходила к мессе и в последний раз посетила церковь, когда его хоронили. Нэнси сама не знала, верующая ли она, но сейчас молилась истово, убедив себя, что терять все равно нечего. Нэнси прочитала «Отче наш», затем попросила Бога спасти ее и оставить в живых хотя бы до того времени, когда Хью женится и остепенится, а она увидит внуков. Чтобы успеть перестроить бизнес и сохранить на работе всех этих мужчин и женщин, производивших хорошую обувь для простого человека. И чтобы немножко счастья досталось ей самой. Слишком долго, подумала она, ее жизнь была целиком посвящена одной только работе.

Теперь стали уже видны белые гребни волн. Неясные очертания береговой линии сменились волной прибоя, скалами, зелеными полями. С дрожью она подумала, сможет ли доплыть до берега, если самолет окажется в воде. Нэнси считала себя хорошим пловцом, но одно дело плескаться в бассейне, и совершенно другое — плыть по бурному морю. Вода наверняка страшно холодная. Как называется смерть от переохлаждения? Смерть от воздействия внешней среды? «Самолет, на котором летела миссис Ленан, упал в Ирландское море, и она погибла от переохлаждения», — напишет «Бостон глоб». Даже кашемировое пальто не согревало, не помогало унять дрожь.

Впрочем, если самолет разобьется, Нэнси не успеет почувствовать температуру воды. Интересно, с какой скоростью они летят? Лавзи назвал девяносто миль в час, но ведь машина потеряла скорость. Предположим, она упала до пятидесяти. Шон погиб на скорости пятьдесят миль. Нет смысла думать, удастся ли ей доплыть до берега.

А берег все приближался. Наверное, ее молитвы услышаны, подумала она, быть может, они все же сумеют приземлиться. В звуке мотора больше не было слышно перебоев, он рычал на повышенных тонах, сердито, как раненая оса, готовая за себя отомстить. Теперь мысли Нэнси были заняты тем, где они сядут, если, конечно, сядут вообще. Может ли Лавзи приземлиться на песчаном пляже? Он, наверное, способен сесть на поле, если оно не слишком кочковатое. А если это торфяное болото?

Уже совсем скоро она узнает все.

Когда берег был в сотне ярдов, она поняла, что самолет не собирается садиться на пляже: для этого он находился слишком высоко. Лавзи явно берет курс на пастбище, раскинувшееся за скалами. Но дотянет ли? Сейчас они летели на уровне скал и по-прежнему теряли высоту. Наверняка врежутся в гору. Ей хотелось зажмуриться, но Нэнси, как загипнотизированная, смотрела на приближающуюся скалу.

Мотор подвывал, как раненое животное. Ветер обдавал лицо брызгами. Овцы на пастбище разбегались в разные стороны. Она с такой силой вцепилась в бортик кабины, что у нее заломило руки. Казалось, что они летят прямо на скалу. «Сейчас врежемся, — подумала Нэнси, — это конец». Но порыв ветра чуточку подкинул машину, и Нэнси показалось, что самое страшное позади. Однако в следующее мгновение самолет вновь потерял высоту. Верхушка скалы оторвет маленькие желтые колеса, подумала она. И, когда до скалы оставалось лететь доли секунды, Нэнси зажмурилась и закричала.

Но ничего не случилось. Пронесло.

Затем самолет ударился о землю, и Нэнси с силой швырнуло вперед, сколько позволяли ремни. На мгновение подумалось, что она сейчас умрет. Но самолет снова подскочил вверх. Нэнси замолчала и открыла глаза.

Они все еще были в воздухе, ярдах в двух над травой, покрывавшей плоскогорье. Самолет снова ударился о землю и на сей раз на ней и остался. Нэнси швыряло из стороны в сторону, пока он подпрыгивал на кочках. Она заметила, что самолет катится в сторону зарослей ежевики, и подумала, что они все еще могут разбиться; затем Лавзи что-то сделал — и самолет повернул, огибая препятствие. Тряска уменьшилась, скорость погасла. Самолет, покачиваясь, остановился. Нэнси не могла поверить, что все обошлось.

Теперь ее неистово трясло от чувства избавления от страшной опасности. Она никак не могла унять дрожь. На это просто не осталось сил. Нэнси чувствовала, что сейчас у нее начнется истерика, и попыталась взять себя в руки.

— Все позади, — громко сказала она, — позади, позади, со мной все в порядке.

Лавзи приподнялся и вылез из кабины с ящиком инструментов. Даже не взглянув на пассажирку, он спрыгнул на землю, подошел к носу машины, открыл капот и уставился глазами в мотор.

«Мог хотя бы спросить, как я себя чувствую!» — возмутилась было Нэнси.

Но грубая бестактность Лавзи странным образом ее успокоила. Она огляделась вокруг. Овцы как ни в чем не бывало мирно щипали траву. Теперь, когда мотор затих, она услышала шум волн, доносившийся с берега. Ярко светило солнце, но из-за сильного влажного ветра ей было холодно.

Какое-то время она сидела неподвижно, затем, поняв, что ноги ее удержат, Нэнси встала и выбралась из кабины. В первый раз в жизни она ступила на ирландскую землю, и это тронуло ее до слез. «Вот откуда мы вышли, — подумала она. — Очень много лет назад, угнетаемые британцами, преследуемые протестантами, голодом из-за неурожаев картофеля, мы погрузились на деревянные суда и, оставив родину, поплыли в Новый Свет».

С усмешкой подумала: чисто ирландская манера возвращаться. Приземление чуть не кончилось смертью.

Но довольно сантиментов. Она жива, но успеет ли на «Клипер»? Нэнси посмотрела на часы. Два пятнадцать. «Клипер» только что вылетел из Саутхемптона. Нэнси может поспеть в Фойнес вовремя, если этот самолетишко полетит и если она наберется храбрости снова в него забраться.

Нэнси подошла к носу машины. Лавзи большим гаечным ключом откручивал болт.

— Сможете починить? — спросила Нэнси.

Он не поднял головы:

— Не знаю.

— В чем проблема?

— Не знаю.

Он снова стал себя вести в этой своей чертовой манере. В отчаянии она сказала:

— Мне-то казалось, что вы инженер.

Это его задело. Он поднял на нее глаза:

— Я изучал математику и физику. Моя специальность — сопротивление ветра на сложных искривленных поверхностях. Но я не механик-моторист, черт возьми!

— Тогда надо найти моториста.

— В Ирландии такого не найти. Эта страна все еще в каменном веке.

— Только потому, что она много столетий находится под жестоким гнетом британцев!

Голова его высунулась из-под капота, он выпрямился:

— Какого черта вы приплели сюда политику?

— Вы даже не спросили, как я себя чувствую.

— Вижу, что с вами все в порядке.

— Вы меня едва не убили!

— Я спас вам жизнь.

С ним определенно невозможно говорить.

Она посмотрела вдаль. В четверти мили виднелась живая изгородь или стена, вдоль которой проходила дорога, и еще дальше — несколько соломенных крыш. Может быть, удастся найти там машину и добраться до Фойнеса.

— Где мы находимся? — спросила она. — Только не говорите мне, что вы не знаете!

Он улыбнулся. Во второй или в третий раз Лавзи удивил ее, оказавшись не столь уж грубым.

— Я думаю, что мы в нескольких милях от Дублина.

Она решила, что не будет стоять и смотреть, как он копается в моторе, и заявила:

— Попытаюсь найти помощь.

Лавзи посмотрел на ее ноги:

— В таких туфлях вы далеко не уйдете.

«Я кое-что ему докажу», — сердито подумала она. Нэнси задрала юбку и быстрым движением отстегнула чулки. Он ошарашенно следил за ее действиями и залился краской. Нэнси скинула туфли и стянула чулки. Его замешательство доставило ей удовольствие. Запихнув туфли с чулками в карманы пальто, она бросила:

— Я быстро вернусь, — и зашагала босыми ногами.

Повернувшись к нему спиной и отойдя на несколько ярдов, она позволила себе самодовольно улыбнуться. Он был явно ошеломлен. И поделом ему, будет знать, как говорить с ней таким снисходительным тоном.

До увиденного ранее селения она добралась минут за двадцать.

Позади первого дома Нэнси увидела маленькую женщину в деревянных башмаках, копавшуюся в огороде.

— Здравствуйте! — крикнула Нэнси.

Женщина подняла на нее глаза и испуганно вскрикнула.

— Мой самолет сломался, — сказала Нэнси.

Женщина молча смотрела на нее, как на инопланетянку.

Нэнси понимала, что выглядит довольно странно в кашемировом пальто и с босыми ногами. Наверное, инопланетянка показалась бы крестьянке, копающейся в огороде, не столь удивительным созданием, как женщина, прилетевшая на самолете. Селянка неуверенно протянула руку и коснулась ее пальто. Нэнси пришла в замешательство: та, наверное, приняла ее за богиню.

— Я ирландка, — сказала Нэнси, стараясь внушить, что принадлежит к человеческой расе.

Женщина улыбнулась и покачала головой, как бы говоря: ты меня не обманешь.

— Мне нужно доехать до Дублина.

Селянка ее поняла и наконец заговорила:

— Ясное дело. — Она скорее всего имела в виду, что место такому привидению только в большом городе.

Нэнси почувствовала облегчение, услышав, что женщина говорит по-английски. Она боялась, что та владеет лишь гэльским языком.

— Это далеко отсюда?

— Доберетесь часа за полтора, если найдете хорошего пони, — ответила женщина мелодичным говорком.

Неутешительно. Через два часа «Клипер» вылетает из Фойнеса, а это на другом побережье Ирландии.

— Быть может, здесь найдется машина?

— Нет.

— Черт возьми!

— У кузнеца есть мотоцикл. — Она произнесла это слово как «мотор цикл».

— Это меня устроит! — В Дублине Нэнси найдет машину, которая доставит ее до Фойнеса. Она представления не имела, далеко ли до Фойнеса и сколько времени займет поездка, но попробовать необходимо. — Где ваш кузнец?

— Я вас провожу. — Женщина воткнула лопату в землю.

Следом за ней Нэнси обошла дом. Сердце у нее упало: дороги не было, сплошная жидкая глина, на мотоцикле будет не быстрее, чем на пони.

Пока они шли между сараями, она поняла, что тут есть и еще одно затруднение. Мотоцикл может взять только одного пассажира. Нэнси думала, найдя машину, вернуться к самолету и забрать Лавзи. Но на мотоцикле сможет поехать лишь один из них, если только владелец не согласится продать его и они поедут с Лавзи вместе. А уж в Дублине они найдут машину и доберутся до Фойнеса.

Они миновали последний дом и подошли к маленькой мастерской, прилепившейся к этому дому сзади. Здесь ее ждало горькое разочарование — разобранный на части мотоцикл красовался на земляном полу, а кузнец возился с какой-то деталью.

— Проклятие! — не удержалась Нэнси.

Женщина заговорила с кузнецом по-гэльски. Тот с удивлением разглядывал Нэнси. Это был молодой человек, черноволосый, с голубыми глазами, как большинство ирландцев, и с пышными усами. Он понимающе кивнул и спросил:

— Где ваш самолет?

— В полумиле отсюда.

— Давайте я посмотрю.

— Вы разбираетесь в самолетах? — скептически заметила она.

Он пожал плечами:

— Мотор есть мотор.

Нэнси подумала, что если он может собирать и разбирать мотоциклы, то, вероятно, сумеет наладить и авиационный двигатель.

— Но мне кажется, что в этом нет нужды, — вдруг сказал кузнец.

Нэнси нахмурилась и тут же поняла, что он имел в виду. Она услышала шум самолета. Уж не «бабочка» ли это Мервина Лавзи? Нэнси выбежала из мастерской и посмотрела в небо. Желтый самолет низко летел над крышами.

Лавзи привел мотор в порядок и улетел, не дождавшись ее!

Она не верила своим глазам. Как мог он так с ней поступить? К тому же у него осталась ее сумка!

Самолет пролетел над ними, точно потешаясь над Нэнси. Она погрозила ему кулаком. Лавзи помахал ей в ответ и начал набирать высоту.

Вскоре самолет исчез из виду. Рядом с Нэнси остались кузнец и крестьянка.

— Он улетел без вас, — констатировал кузнец.

— Бесчувственный предатель!

— Это ваш муж?

— Слава Богу, нет.

— И то хорошо.

Нэнси сделалось дурно. Сегодня ее предали сразу два человека. Может быть, что-то не в порядке с ней самой?

Она поняла, что ей придется капитулировать. На «Клипер» она теперь никак не успеет. Питер продаст компанию Нэту Риджуэю, и этому уже не помешать.

Самолет наклонился и начал описывать вираж. «Лавзи берет курс на Фойнес и догонит свою сбежавшую женушку. Но надеюсь, она к нему все равно не вернется», — злорадно подумала она.

Однако самолет продолжал описывать круг. Развернулся, летит назад. Что замыслил Лавзи?

Он летел над глинистой дорогой, постепенно снижаясь. Лавзи возвращается? Когда самолет был уже совсем близко, в голове у нее мелькнула мысль, уж не собирается ли он и вправду приземлиться? Или у него снова забарахлил мотор?

Маленький самолет коснулся глинистой дороги и, подпрыгивая, помчался к трем людям, стоявшим у двери в кузницу.

Нэнси чуть не лишилась чувств, когда поняла, что происходит. Он вернулся за ней!

Самолет остановился совсем рядом с ними. Мервин что-то крикнул, но она его не расслышала.

— Что? — закричала Нэнси в ответ.

Он махнул ей рукой. В этом жесте сквозило явное нетерпение. Она подбежала к самолету. Мервин наклонился вниз и рявкнул:

— Чего вы ждете? Залезайте скорее!

Она успела взглянуть на часы. Без четверти три. Они еще могут успеть в Фойнес. Нэнси ощутила, как в ее душу и тело возвращается жизнь. Еще не все кончено, сказала она себе.

Подмигнув, подошел молодой кузнец.

— Давайте я вам подсоблю, — сказал он.

Кузнец сплел ладони. Она поставила на них грязную ногу, и он приподнял Нэнси. Она забралась на сиденье.

Самолет тут же покатился.

Через несколько секунд они поднялись в воздух.

Глава 9

Жена Мервина Лавзи была абсолютно счастлива.

Она была напугана, когда «Клипер» взлетал, но теперь не испытывала ничего, кроме душевного подъема.

Раньше Диана никогда не поднималась в воздух. Мервин ни разу не пригласил ее полетать в своем маленьком самолете, хотя она несколько дней подряд красила его в канареечный цвет. Диана обнаружила, что, когда нервная дрожь проходит, чувство полета переполняет до краев, особенно в таком первоклассном отеле с крыльями. Так приятно было смотреть вниз, на английские луга и пашни, разглядывать шоссейные и железные дороги, дома, церкви и фабрики. Она чувствовала себя свободной. Она и была свободна. Она бросила Мервина и сбежала с Марком.

Вчера вечером они зарегистрировались в гостинице «Саут-вестерн» как мистер и миссис Элдер и впервые провели вместе всю ночь. Они предались любви, заснули, а утром, проснувшись, снова предались любви. После трех месяцев коротких дневных свиданий и торопливых поцелуев это было неслыханной роскошью.

Полет на «Клипере» напоминал жизнь, какой она выглядит на киноэкране. Роскошная обстановка, элегантно одетые люди, спокойные и при этом расторопные стюарды, все совершалось словно по заранее написанному сценарию, и кругом знаменитые лица. Барон Габон, богатый сионист, вечно спорящий со своим нескладным спутником. Маркиз Оксенфорд, известный фашист, со своей красавицей женой. Княгиня Лавиния Базарова, одна из столпов парижского общества, летит в одном с ней салоне, она сидит у окна на одном с ней диване.

Напротив княгини, тоже у окна, кинозвезда Лулу Белл. Диана видела ее во множестве фильмов — «Мой кузен Джек», «Мука», «Тайная жизнь», «Елена Троянская», их показывали в кинотеатре «Парамаунт» на Оксфорд-стрит в Манчестере. Но самым большим сюрпризом оказалось, что Марк хорошо ее знает. Когда они рассаживались по местам, раздался звонкий голос с американским акцентом: «Марк! Марк Элдер! Неужели это вы?» — и Диана, обернувшись, увидела эту маленькую женщину, налетевшую на Марка, как канарейка.

Оказалось, что они вместе работали в Чикаго над радиоспектаклем, когда Лулу еще не стала кинозвездой. Марк представил Диану, и Лулу была с ней чрезвычайно любезна и сказала, как Марку повезло найти такую женщину. Но разумеется, Лулу куда больше интересовал сам Марк, и она с ним до сих пор болтает с той минуты, когда «Клипер» поднялся в воздух, вспоминая старые денечки, когда они в молодости сидели без денег, жили чуть ли не в ночлежках и ночи напролет пили запрещенное «сухим законом» спиртное.

Диана даже не представляла себе, какого маленького роста Лулу Белл. В фильмах она казалась гораздо выше. И моложе. И наяву было заметно, что она вовсе не натуральная блондинка, как Диана, а крашеная. Но щебетала она так же непрерывно, как на экране. И сейчас оказалась в центре внимания. Несмотря на то что она разговаривала с Марком, все смотрели на нее — княгиня Лавиния, устроившаяся в углу, Диана, сидевшая напротив Марка, и двое мужчин, чьи места были по другую сторону прохода.

Лулу рассказывала историю про какую-то радиопередачу, когда один из актеров, уверенный, что его роль кончилась, ушел, хотя на самом деле ему предстояло произнести еще одну реплику в самом конце.

— Я произнесла свою фразу, а именно: «Кто съел пасхальное печенье?» Все повернулись в сторону Джорджа, а тот исчез! И наступило долгое молчание. — Лулу для пущего эффекта выдержала длинную паузу. Диана улыбнулась. Действительно, что делают люди, если происходит заминка в ходе радиопьесы? Она часто слушала радио, но ничего похожего не могла припомнить. Лулу снова защебетала: — Я во второй раз произнесла свой вопрос: «Кто съел пасхальное печенье?» А затем вышла из положения следующим образом. — Она опустила подбородок и произнесла хрипловатым, удивительно похожим на мужской голосом: — «Наверное, его съела кошка». — Все засмеялись. — И на этом пьеса кончилась.

Диана, в свою очередь, вспомнила передачу, когда ведущий был так чем-то шокирован, что изумленно воскликнул: «Господи Иисусе!»

— А еще однажды я слышала, как ведущий выругался. — Диана хотела рассказать и эту историю, но Марк ее перебил:

— О, это бывает сплошь да рядом! — и снова повернулся к Лулу. — Помнишь, как Макс Гиффорд сказал, что у Бейб Рут кошерные яйца, и долго сам не мог унять хохот?

Марк и Лулу разразились безудержным смехом, Диана улыбнулась, но вдруг начала чувствовать себя как бы лишней. Она понимала, что это неправильно, что в течение трех месяцев, когда Марк был один в чужом городе, она пользовалась его исключительным вниманием. Видимо, так не может длиться вечно. Ей пора привыкать отныне делить его с другими людьми. Но все же играть роль публики ей не хотелось. Она повернулась к княгине Лавинии, сидевшей справа от нее, и спросила:

— Вы слушаете радио, княгиня?

Пожилая русская дама посмотрела на кончик своего орлиного носа и сказала:

— Это занятие я нахожу довольно-таки вульгарным.

Диане уже доводилось иметь дело со старыми чванливыми дамами, и они ее нисколько не пугали.

— Удивительное суждение. Только вчера мы по радио слушали квинтеты Бетховена.

— Немецкая музыка чересчур механическая, — ответила княгиня.

Ей не угодишь, решила Диана. Княгиня когда-то принадлежала к самому праздному и привилегированному классу в мире, и хотела, чтобы все это знали, и потому притворялась, будто все, что ей предлагают, совсем не так хорошо, как то, к чему она когда-то привыкла. Ну и зануда!

Стюард пригласил пассажиров заказывать коктейли. Его звали Дэйви. Это был невысокий, аккуратный и очаровательный молодой человек с копной светлых волос, и он двигался по устланному ковром проходу танцующей походкой. Диана попросила принести ей сухой мартини. Она не знала, что это такое, но по фильмам помнила, что это самый шикарный американский аперитив.

Она принялась разглядывать мужчин, сидевших по другую сторону прохода. Оба смотрели в окно. Ближе к ней сидел красивый молодой человек в довольно-таки кричащем костюме. Широкоплечий, как спортсмен, кольца на пальцах. Кожа смуглая, наверное, из Южной Америки, подумала Диана. Напротив него — мужчина, который явно был здесь неуместен. Костюм сидел на нем мешком, воротничок рубашки заношенный. Судя по его виду, он вряд ли мог себе позволить заплатить за билет на «Клипер». Лысый, между прочим, как электрическая лампочка. Они не разговаривали и не смотрели друг на друга, но Диана тем не менее почему-то была уверена, что мужчины знакомы.

Диана представила, что сейчас делает Мервин. Почти наверняка уже прочитал ее записку. Может быть, прослезился, подумала она виновато. Нет, это на него не похоже. Скорее уж пришел в бешенство. Но на кого он гневается? На своих несчастных рабочих, наверное. Ей захотелось, чтобы ее записка была добрее или хотя бы более вразумительной, но Диана находилась в таком ужасном состоянии, что написать лучше не могла. Мервин, должно быть, позвонил ее сестре Теа. Он наверняка подумал, что Теа может знать, куда она уехала. Но Теа ничего не знает. Для нее это будет ударом. Что она скажет двойняшкам? Эта мысль расстроила Диану. Ей будет не хватать маленьких племяшек.

Вернулся Дэйви с напитками. Марк чокнулся с Лулу, затем, как бы между прочим, отметила Диана обиженно, с ней. Она пригубила мартини и чуть его не выплюнула.

— Ух! — воскликнула Диана. — Чистый джин!

Все засмеялись.

— Дорогая, в нем джина больше, чем вермута, — сказал Марк. — Ты когда-нибудь пробовала мартини?

Диана почувствовала себя униженной. Не знала, что заказывает, как школьница, впервые оказавшаяся в баре. Все эти космополиты сочтут ее теперь глупой провинциалкой.

— Я вам принесу что-нибудь другое, — предложил Дэйви.

— Пожалуйста, шампанского, — сказала она с надутым видом.

— Минуточку.

Диана повернулась к Марку:

— Я никогда раньше не пила мартини. Просто решила попробовать. В этом нет ничего дурного, правда?

— Конечно, нет, дорогая, — ответил он и похлопал ее по коленке.

— Этот коньяк ужасен, молодой человек, — сказала княгиня Лавиния. — Лучше уж принесите мне чаю.

— Минуточку, мадам.

Диана решила сходить в туалет. Она встала, извинилась и вышла в арочную дверь в сторону хвоста.

Она миновала еще один салон, точно такой же, как ее собственный, и оказалась в хвосте самолета. С одной стороны там был маленький салон с двумя пассажирами, с другой — дверь в дамскую туалетную комнату. Она вошла.

Эта комнатка ее приободрила. Она действительно производила приятное впечатление. Там стояли аккуратный столик с зеркалом и два стульчика, обтянутые кожей бирюзового цвета, стены — в ткани бежевых тонов. Диана села перед зеркалом, чтобы поправить косметику. Марк называл этот процесс редактированием лица. Бумажные салфетки и холодные кремы были аккуратно разложены на столике.

Посмотрев на свое отражение, она увидела несчастную женщину. Лулу Белл появилась как туча, заслонившая солнце. Она завладела вниманием Марка, который стал воспринимать ее, Диану, как досадное неудобство. Конечно, Лулу по возрасту ближе к Марку: ему тридцать девять, а актриса уже оставила позади сорок. Диане же всего тридцать четыре. Понимает ли Марк, что Лулу стара? Мужчины в таких делах полные профаны.

Беда в том, что у Лулу с Марком много общего: оба заняты в шоу-бизнесе, оба американцы, оба ветераны первых дней радио. Диана ничем подобным не занималась. Честно сказать, она вообще не занималась ничем, кроме светской жизни в своем провинциальном городе.

Интересно, а дальше все будет продолжаться в том же духе? Она едет в страну Марка. И в этой стране, начиная с первого дня, он будет знать практически все, а ей все будет незнакомо. Они станут общаться с его друзьями, у нее же в Америке друзей нет. Сколько еще раз она станет посмешищем для окружающих, поскольку не знает того, что известно всем: например, что сухой мартини — это, по сути, холодный джин?

Диана подумала, сколь ей будет не хватать удобного, предсказуемого мира, который остался позади, мира благотворительных балов и масонских обедов в манчестерских отелях, где она знала всех, все напитки и все блюда тоже. Может, это и скучно, зато безопасно.

Она встряхнула головой, давая волосам принять красивую форму. Не нужно отчаиваться. В том мире было тоскливо до безумия, Диана искала приключений и развлечений, а теперь, когда их получила, обязана этому радоваться.

Она решила самым энергичным образом вернуть внимание Марка. Что предпринять? Она не хотела ссориться с ним открыто, говорить, что ее обижает его поведение. Это будет знаком слабости. Может быть, надо прибегнуть к его же средству? Не разговориться ли с кем-нибудь так же, как Марк с Лулу? Это не пройдет для него незамеченным. Но с кем же? Красивый молодой человек по другую сторону прохода отлично для этого подходит. Он младше Марка, крупнее. Это вызовет бешеную ревность Марка.

Она подушилась за ушами и между грудями и вышла из туалетной комнаты, покачивая бедрами чуть сильнее, чем следовало, и, идя из салона в салон, с удовольствием ловила вожделенные взгляды мужчин и завистливые гримасы женщин. «Я самая красивая женщина в самолете, и Лулу это отлично знает», — говорила она себе.

Войдя в свой салон, она не села на собственное место, а повернулась в левую сторону от прохода и посмотрела в окно через плечо молодого человека в полосатом костюме. Он приветливо ей улыбнулся.

Она улыбнулась ему в ответ:

— Прекраснейший вид!

— О да, — сказал он, но Диана заметила, что молодой человек бросил настороженный взгляд на лысого мужчину напротив, словно ждал, что тот сделает ему замечание. Создавалось впечатление, что этот мужчина — его сопровождающий.

— Вы летите вместе? — спросила она.

Лысый ответил довольно резко:

— Можно сказать, сотрудники. — И потом, вспомнив о правилах вежливости, протянул ей руку: — Оллис Филд.

— Диана Лавзи. — Ей пришлось пожать его руку, хотя у него были грязные ногти. Она повернулась к молодому человеку.

— Фрэнк Гордон, — представился тот.

Оба явно американцы, но сходство на этом кончалось. Фрэнк Гордон был прекрасно одет, булавка в галстуке, носовой платок в нагрудном кармане. От него пахло хорошим одеколоном, а вьющиеся волосы были слегка набриолинены.

— Где мы летим — это все еще Англия? — поинтересовался он.

Диана наклонилась над ним и посмотрела в окно. Фрэнк Гордон должен был почувствовать аромат ее духов.

— Думаю, это Девон, — сказала она, хотя не имела ни малейшего представления о местоположении самолета.

— Откуда вы? — спросил Гордон.

Она села с ним рядом.

— Из Манчестера, — сказала Диана, посмотрела на Марка и, поймав его недоуменный взгляд, обратила все внимание на Фрэнка. — Это на северо-западе.

Сидевший напротив Оллис Филд с недовольным видом закурил сигарету. Диана закинула ногу на ногу.

— А я родом из Италии, — объявил Фрэнк.

В Италии сейчас фашистское правительство, отметила Диана.

— Как вы думаете, Италия будет воевать? — спросила она.

Фрэнк покачал головой:

— Народ Италии не хочет войны.

— Не думаю, чтобы кто-нибудь хотел воевать.

— Почему же это происходит? — вроде как удивился он.

Раскусить его было нелегко. У парня явно есть деньги, но образования он, наверное, не получил. Большинство мужчин с готовностью бросались ей все объяснять, демонстрировать свою эрудицию, хотела она того или нет. Этот вел себя иначе. Она взглянула на его спутника и спросила:

— А вы как думаете, мистер Филд?

— На этот счет у меня нет мнения, — мрачно сказал он.

Она обратилась к молодому человеку:

— Наверное, война — это единственный способ, с помощью которого фашистские лидеры могут держать народ в повиновении.

Диана снова посмотрела на Марка и огорченно увидела, что он опять всецело погружен в беседу с Лулу, они смеялись над чем-то, как школьники. Сердце ее упало. Что с ним такое? Мервин на его месте уже полез бы в драку с Фрэнком.

Диана перевела взгляд на Гордона. Она готова была попросить: «Расскажите мне о себе», но вдруг поняла, что не вынесет скуки его ответа, и промолчала. Тут Дэйви принес ее шампанское и тарелку, на которой красовался бутерброд с икрой. Воспользовавшись этим предлогом, она вернулась на свое место, но плохое настроение осталось.

Какое-то время она раздраженно слушала болтовню Марка и Лулу, затем мысли ее устремились по другому руслу. Глупо расстраиваться из-за Лулу. Марк предан ей, Диане. Ему просто приятно поговорить о старых временах. И нечего ей беспокоиться об Америке: решение принято, жребий брошен, Мервин уже прочитал ее записку. Глупо все заново перекраивать из-за сорокапятилетней крашеной блондинки вроде Лулу. Скоро она познакомится с американской жизнью, с напитками этой страны, радиопьесами и научится заокеанским манерам. И очень скоро у нее будет больше друзей, чем у Марка. Такая уж она, Диана, — всегда привлекает к себе людей.

Она задумалась о долгом перелете через океан, который ей предстоит. Читая о рейсах «Клипера» в «Манчестер гардиан», Диана думала об этом как о самом романтическом путешествии в мире. От Ирландии до Гренландии почти две тысячи миль, семнадцать часов, целая вечность. Достаточно времени, чтобы пообедать, лечь спать, проваляться всю ночь, утром встать — и все это до посадки. Мысль о том, чтобы надеть ночную рубашку, в которой она спала дома с Мервином, ей не понравилась, но Диана не успела ничего купить перед отлетом. К счастью, у нее есть красивейший шелковый халат цвета кофе с молоком и розовая, как лососина, пижама, которую Диана еще ни разу не надевала. Двуспальных постелей тут нет, даже в номере для новобрачных — Марк это выяснил специально, — его койка будет располагаться над ней. Мысль о том, что неизбежно придется укладываться в постель в многочасовом полете над океаном и в сотнях миль от суши, волновала и пугала одновременно. Диана подумала, удастся ли ей заснуть. Работа двигателей не зависит, конечно, от того, спит она или бодрствует, но трудно избавиться от мысли, что вдруг они остановятся, пока Диана будет пребывать во сне…

Посмотрев в окно, она увидела, что внизу — вода. Наверное, это Ирландское море. Говорили, что в случае чего «Клипер» не может сесть в открытом море из-за волн, но ей подумалось, что шансов на это все-таки гораздо больше, чем когда он летит над сушей.

Самолет вошел в облака, за окном ничего не было видно. Вскоре «Клипер» начало трясти. Пассажиры переглядывались и нервно улыбались, стюарды забегали, чтобы проследить — все ли пристегнулись. Диане стало не по себе, все-таки хоть какой-то вид за окнами успокаивал. Княгиня Лавиния судорожно сжимала подлокотник сиденья, а Марк и Лулу продолжали болтать, будто ничего не случилось. Фрэнк Гордон и Оллис Филд вроде бы сохраняли спокойствие, но оба задымили сигаретами, причем затягивались часто и глубоко.

Когда Марк спросил Лулу: «А как дела у Мюриэл Фэрфилд?» — послышался глухой удар и самолет, похоже, начал куда-то проваливаться. Диане показалось, что ее желудок поднялся к горлу. В соседнем салоне кто-то из пассажиров закричал. Но самолет тут же выровнился, причем возникло ощущение, какое обычно бывает при приземлении.

— Мюриэл вышла замуж за миллионера! — ответила Лулу.

— Ты шутишь! — воскликнул Марк. — Она же такая уродина!

— Марк, мне страшно, — сказала Диана.

Он повернулся к ней.

— Это воздушная яма, дорогая. Все нормально.

— Мне показалось, что мы разобьемся.

— Да что ты! Воздушные ямы — обычное дело в полете.

Он снова повернулся к Лулу. Та бросила взгляд на Диану, словно ожидая, что она что-то скажет. Диана, рассердившись на Марка, отвернулась.

— Как ей удалось подцепить миллионера? — спросил Марк.

Выдержав паузу, Лулу сказала:

— Понятия не имею, но они живут в Голливуде, и он вкладывает деньги в производство фильмов.

— Невероятно!

Вот уж действительно невероятно, подумала Диана. Как только они с Марком останутся наедине, она ему все выскажет.

Отсутствие сочувствия с его стороны усугубило ее страхи. С наступлением темноты они будут уже над Атлантическим океаном, а не над Ирландским морем. Что будет она чувствовать тогда? Диана представила океан — громадное пустое, холодное и смертельно опасное пространство, тянущееся на тысячи миль. Единственное, что в нем можно увидеть, если верить «Манчестер гардиан», — это айсберги. Вот если бы на пути встретились хотя бы крошечные острова посреди водных просторов, ей было бы не так страшно. Именно полная пустота окружающего пространства и вселяла ужас: ничего, кроме самолета, луны и вздымающихся волн. Смешно, но это напоминало ее страх перед отъездом в Америку: умом она понимала, что это не опасно, но все кругом чужое, ни одной знакомой достопримечательности.

Она не находила себе места. Диана попыталась подумать о чем-нибудь другом. Она попробовала представить себе обед из семи блюд, потому что любила долгие великосветские застолья. Забраться в подвесную койку тоже было волнующим приключением, вызывающим в памяти детство, например, ночевку в палатке в лесу. А на той стороне Атлантики ее ожидают головокружительные башни Нью-Йорка. Но вместо радости путешествия в неизвестность — пока сплошной страх. Она допила шампанское и попросила принести еще один бокал, но вино не приносило успокоения. Все ее существо жаждало ощущения твердой почвы под ногами. При мысли о ледяной воде внизу ее охватил озноб. О чем ни думай, страх никуда не девается. Если бы Диана была одна, она закрыла бы лицо руками и зажмурилась. Диана раздраженно смотрела на Марка и Лулу, которые оживленно болтали, не ведая о ее мучениях. Диану подмывало устроить сцену, расплакаться, закатить истерику, но она шумно вздохнула и усидела на месте. Скоро самолет сядет в Фойнесе, она выйдет, ступит на твердую землю.

Но потом придется возвращаться в салон и нескончаемо долго лететь через океан.

Мысль эта была непереносима.

«Я едва вынесу еще один такой час, — сказала она себе. — Но уж не целую ночь. Она меня просто убьет».

Но что же ей делать?

Конечно, никто силой не заставит ее подняться в самолет в Фойнесе.

А самой ей на это не хватит сил.

Что же делать?

Она знает, как поступить.

Она позвонит Мервину.

Диана не могла поверить, что все ее мечты рухнут подобным образом, но знала, что этому суждено случиться.

Пусть Марка заживо сжирает прямо у нее на глазах пожилая женщина с крашеными волосами и густой косметикой на лице, а она позвонит Мервину и скажет: «Прости, я ошиблась, я хочу домой».

Диана знала, что он простит ее. Уверенная в его отношении к себе, она почувствовала стыд. Диана жестоко обидела его, но он обнимет ее, прижмет к себе и будет счастлив возвращению жены.

«Но я этого не хочу, — подумала она жалостно, — я хочу в Америку, хочу выйти замуж за Марка и жить в Калифорнии. Я люблю его».

Нет, это глупая мечта. Она — жена Мервина Лавзи из Манчестера, сестра Теа, тетушка Диана для двойняшек и мелкая бунтовщица манчестерского общества. Ей никогда не придется жить в доме с пальмовым садом и бассейном. Она замужем за мрачноватым человеком, которого больше занимает бизнес, чем собственная жена, но почти все женщины, которых она знала, находились точно в таком же положении, а значит, это нормально. Все знакомые ей замужние женщины разочарованы, но все же им куда лучше, чем тем, кто оказался в браке с прожигателем жизни или пьяницей, поэтому они жаловались друг другу и соглашались, что могло быть и хуже, и тратили тяжким трудом заработанные мужьями деньги в универмагах и салонах-парикмахерских. Но в Калифорнию не уезжали.

Самолет снова провалился в пустоту и вновь, словно спохватившись, удержался в воздухе. Диана вся сжалась, чтобы ее не стошнило. Но почему-то ей больше не было страшно. Она знала, что ждет ее в будущем. Она чувствовала себя в безопасности.

Но почему-то очень хотелось плакать.

Глава 10

В восприятии Эдди Дикина, бортинженера, «Клипер» представлялся гигантским мыльным пузырем, красивым и хрупким, который он обязан в целости и сохранности перенести через океан, пока пассажиры будут веселиться, не отдавая себе отчета в том, какая тонкая пленка отделяет их от ночного мрака.

Полет гораздо опаснее, чем они думают, потому что «Клипер» — продукт новой технологии, а ночное небо над Атлантикой — нехоженое пространство, таящее в себе множество опасностей. И все равно Эдди всегда с гордостью считал, что мастерство капитана, добросовестность команды и надежность американской техники позволят успешно доставить пассажиров к месту назначения.

Но в этом полете им владел страх.

В списке пассажиров значится Том Лютер. Эдди следил из окошка кабины пилотов, как пассажиры входят в самолет, гадая, кто из них ответствен за похищение Кэрол-Энн, но, разумеется, это невозможно было определить — в самолет заходила обычная публика: хорошо одетые, откормленные магнаты, кинозвезды и аристократы.

На некоторое время, готовясь к взлету, он мог отвлечься от мучительных мыслей о Кэрол-Энн и сосредоточиться на стоявшей перед ним задаче: проверке приборов, заправке четырех массивных радиальных двигателей, их прогреве, регулировке качества топливной смеси, закрылков, управлению числом оборотов двигателей во время руления. Но когда самолет набрал крейсерскую высоту, забот у него стало не так уж много. Нужно было синхронизировать обороты двигателей, регулировать их температуру, корректировать качество смеси, после этого оставалось лишь следить за бесперебойной работой двигателей. И мысли его снова вернулись в прежнее русло.

Прежде всего он страстно и, пожалуй, иррационально желал знать, как сейчас одета Кэрол-Энн. Ему стало бы немножко легче, если бы она оказалась в дубленке, застегнутой на все пуговицы и перетянутой поясом, в непромокаемых ботинках; не потому, что Кэрол могла простудиться — ведь на дворе всего лишь сентябрь, — а потому, что в такой одежде формы ее тела были бы надежно скрыты. Но конечно, более вероятно, что на ней сиреневое платье без рукавов, которое так ему нравилось и демонстрировало ее пышные формы. В течение следующих двадцати четырех часов она будет заперта вместе с кучкой бандитов, и мысль о том, что может случиться, если они напьются, была сплошной мукой.

Чего они от него хотят?

Эдди надеялся, что команда не заметит, в каком состоянии он находится. К счастью, все были заняты своим делом, и им не приходилось тесниться и работать бок о бок, как в самолетах другого типа. Кабина экипажа «Боинга-314» очень просторна. И лишь частью ее являлась довольно вместительная кабина пилотов. Капитан Бейкер и второй пилот Джонни Дотт сидели рядом на приподнятых сиденьях у приборов и рычагов управления, а расстояние между ними служило проходом к люку, через который можно было попасть в носовой отсек. Ночью за спинами пилотов задергивалась тяжелая занавеска, чтобы свет кабины экипажа не мешал им вглядываться в ночное небо.

Эта секция была просторнее большинства кабин экипажей, но остальная часть служебного помещения имела еще большие размеры. С левой стороны, если смотреть вперед, располагался двухметровой длины штурманский стол, возле которого сейчас стоял навигатор Джек Эшфорд, склонившись над картами. Следом за ним находился небольшой столик для совещаний, за которым обычно сидел капитан, когда он не был занят пилотированием самолета. Возле капитанского стола располагался овальный люк, ведущий в узкий лаз внутри крыла, — особенность «Клипера» состояла в том, что по этому лазу можно добраться до двигателей во время полета, и Эдди, таким образом, мог совершать простейшие операции, связанные с регулировкой или мелким ремонтом, вроде ликвидации утечки масла, без посадки машины.

С правой стороны, сразу за креслом второго пилота, была лестница, ведущая в пассажирский отсек. Далее располагалась радиорубка, где лицом вперед сидел радист Бен Томпсон. Позади Бена находилось место Эдди. Он сидел лицом вбок, глядя на панель с приборами и набор рычагов. Чуть справа от него располагался овальный люк, ведущий к лазу правого крыла. В задней части кабины дверь вела в багажное отделение.

Все помещение вытянулось в длину на двадцать один фут при ширине девять футов. Устланная коврами, звуконепроницаемая, отделанная тканью мягкого зеленого цвета, меблированная коричневыми кожаными креслами, эта кабина была самой комфортабельной, когда-либо созданной в авиации. Когда Эдди увидел ее впервые, то не поверил собственным глазам.

Сейчас он видел только согбенные спины или нахмуренные лица своих товарищей и с облегчением понял, что никому и в голову не пришло, что его терзает страх.

Отчаянно пытаясь понять, почему на него обрушился этот кошмар, он хотел дать возможность мистеру Лютеру обнаружить себя как можно скорее. После взлета Эдди искал повод пройти через пассажирский салон. Основательной причины не имелось, поэтому он придумал первую попавшуюся. Эдди встал и бросил штурману:

— Проверю рулевые тяги, — и быстро спустился по лестнице.

Он прошел по пассажирским салонам. Никки и Дэйви разносили коктейли и прохладительные напитки. Пассажиры расслабились, слышались разговоры на разных языках. В основном салоне уже играли в карты. Эдди увидел множество известных лиц, но он был слишком занят своими мыслями, чтобы вспоминать, кто эти знаменитости. Он встретился взглядом с несколькими пассажирами, надеясь, что один из них назовется Томом Лютером, но с ним никто не заговорил.

Он дошел до хвоста самолета и поднялся по вмонтированной в стену лестнице возле двери в дамскую туалетную комнату. Лестница вела к люку в потолке, откуда открывался доступ к свободному пространству в хвосте. Он мог достичь того же места, оставшись на верхней палубе и пройдя через багажное отделение.

Он проверил, как положено, рулевые тяги, закрыл люк и спустился по лестнице. Внизу стоял парень лет четырнадцати-пятнадцати, наблюдавший за ним с живейшим интересом. Набравшись храбрости, мальчик спросил:

— Можно мне посмотреть пилотскую кабину?

— Конечно, — автоматически ответил Эдди. Он не хотел сейчас с кем-либо общаться на посторонние темы, но на «Клипере» команде вменялось в правило всячески обхаживать пассажиров. И возможно, подумалось Эдди, этот мальчуган отвлечет его мысли от Кэролл-Энн хоть на минутку.

— Классно! — обрадовался парнишка.

— Дуй пока на свое место, а я возьму тебя на обратном пути.

На лице мальчика мелькнуло удивление, но он кивнул и поспешил в свой салон. «Дуй» — это выражение, распространенное в Новой Англии, его не знают даже ньюйоркцы, тем более европейцы, правильно оценил недоумение мальчика Эдди.

Бортинженер нарочито медленно шел по проходу, ожидая, что к нему кто-нибудь подойдет, но ничего такого не случилось, и ему оставалось предположить, что этот человек выбирает более подходящий для себя момент. Эдди мог спросить стюардов, где место мистера Лютера, но они, разумеется, начнут задавать всякие вопросы, а ему не хотелось пробуждать чье-либо любопытство. Мальчик сидел во втором салоне со своей семьей.

— О’кей, парень, пошли со мной! — И Эдди улыбнулся его родителям.

Они кивнули ему довольно холодно. Лишь девушка с длинными рыжими волосами, наверное, сестра пацана, ответила ему благодарной улыбкой, и сердце его заколотилось чуть быстрее: улыбка делала девушку очень хорошенькой.

— Как тебя зовут? — спросил он мальчика, когда они поднимались по спиральной лестнице.

— Перси Оксенфорд.

— Меня зовут Эдди Дикин, я бортинженер. — Они поднялись наверх. — Большинство кабин не такие просторные, как наша, — сказал Эдди, стараясь держаться как можно приветливее.

— Какие они обычно?

— Пустые, холодные, шумные. И в них много острых выступов, о которые ударяешься всякий раз, когда надо повернуться.

— А что делает бортинженер?

— Я отвечаю за моторы, обеспечиваю их бесперебойную работу на всем пути до Америки.

— А что это за рычаги и циферблаты?

— Давай посмотрим… Эти рычаги управляют скоростью вращения пропеллеров, температурой моторов и качеством рабочей смеси. На каждый из четырех моторов свой отдельный набор рычагов и циферблатов. — Все это звучит довольно расплывчато, понимал он, а парень весьма любознательный. Он попробовал объяснить поконкретнее. — Садись-ка в мое кресло, — сказал он. Перси охотно это сделал. — Посмотри на этот циферблат. Он показывает температуру второго двигателя в его головке, которая составляет двести пятьдесят градусов. Это очень близко к максимально допустимой, которая составляет двести тридцать два градуса в полете. Поэтому его надо охладить.

— Как?

— Возьми в руку этот рычаг и переведи его чуточку вниз… Вот так, достаточно. Теперь ты приоткрыл капот на один дюйм, и появился доступ холодному воздуху. Очень быстро ты увидишь, что температура упала. Ты увлекаешься физикой?

— Я хожу в старомодную школу. Мы зубрим латынь и греческий, и совсем мало — естественные науки. — Эдди подумалось, что латынь и греческий не помогут Англии выиграть войну, но он промолчал. — А что делают другие члены команды? — спросил Перси.

— Самый важный из них — это штурман. Зовут его Джек Эшфорд, он стоит у стола с картами. — Темноволосый человек с чуть синеватым подбородком поднял голову и приветливо улыбнулся. Эдди продолжил: — Он должен рассчитывать наше местоположение, что довольно сложно посреди океана. У него есть наблюдательная вышка, она сзади, между багажными отсеками, и он определяет место по звездам с помощью секстанта.

— Честно говоря, это поплавковый угломер, — сказал Джек.

— Что это такое?

Джек показал Перси прибор:

— Поплавок показывает штурману, что угломер занимает ровное положение. Находишь звезду, смотришь на нее через зеркало и регулируешь угол зеркала до тех пор, пока звезда не окажется на горизонте. Определяешь угол зеркала, а затем находишь его в специальной таблице и выясняешь положение самолета применительно к земной поверхности.

— На словах очень просто, — заметил Перси.

— Теоретически, — засмеялся Джек. — Одна из трудностей этого полета в том, что мы можем всю дорогу лететь в облаках и не видеть звезд.

— Но ведь если вы знаете пункт вылета и выдерживаете одно направление, то нельзя ошибиться.

— Это называется счислением маршрута. Но ошибиться можно, потому что ветер сносит самолет в сторону.

— А можно предположить насколько?

— Зачем же предполагать? В крыле есть маленький люк, я направляю луч света в воду и внимательно слежу за световым пятном, по мере того как мы летим. Если он остается за хвостом самолета, значит, нас не сносит, но если пятно перемещается, я делаю вывод, что мы отклоняемся.

— Довольно-таки примитивно.

Джек снова засмеялся:

— Ты прав. Если мне не повезет или я не буду постоянно смотреть на звезды во время полета над океаном, я могу ошибиться, и самолет отклонится от курса на добрую сотню миль.

— И что тогда?

— Мы узнаем об этом, когда окажемся в зоне действия маяка или радиостанции, и скорректируем курс.

Эдди радовали любопытство и сообразительность мальчика. В один прекрасный день он будет точно так же объяснять всякие такие вещи своему сыну. Он сразу же подумал о Кэрол-Энн, и мысль о ней острой болью пронзила его сердце. Как только безликий мистер Лютер обнаружится, ему станет легче. Когда Эдди узнает, чего от него хотят, он хотя бы поймет, почему весь этот ужас обрушился ему на голову.

— А можно мне заглянуть внутрь крыла? — спросил Перси.

— Конечно, — сказал Эдди. Он открыл люк в правое крыло. Шум огромных двигателей сразу усилился, запахло горячим маслом. Внутри крыла оказался узкий лаз не шире обычной доски. Сзади каждого двигателя находилось помещение для механика, где он мог почти распрямиться. Декораторы «Пан-Американ» сюда не добрались, здесь был функциональный мир распорок и заклепок, проводов и труб. — Вот так это выглядит почти на всех самолетах.

— Можно мне туда забраться?

Эдди покачал головой и закрыл люк.

— Дальше этого места пассажирам вход запрещен. Ты уж извини.

— Я покажу тебе мой наблюдательный пункт, — сказал Джек. Он провел Перси через дверь в задней части кабины, а Эдди начал наблюдать за приборами, которые он на несколько минут оставил без внимания. Все было в порядке.

Радист Бен Томпсон объявил погодные условия в Фойнесе:

— Ветер западный, двадцать два узла, рябь на водной поверхности.

Минутой позже возле того места, где работал Эдди, замигал сигнал «Полет» и зажглась надпись «Посадка». Он проверил датчики температуры и доложил:

— Двигатели готовы к режиму посадки. — Проверка требовалась потому, что двигатели с высокой компрессией могли не выдержать слишком резкого снижения оборотов.

Эдди открыл дверь, ведущую в заднюю часть самолета. Там были узкий проход между багажными отсеками и наблюдательный пункт наверху, куда вела лестница. Перси стоял на ней и следил за угломером. За багажными отсеками находилось пространство, предназначенное для коек команды, но самих коек сейчас не было, потому что свободные члены команды расположились в первом салоне. В конце этого помещения размещался люк, ведущий в хвостовой отсек, где находились кабели управления.

— Посадка, Джек! — крикнул Эдди.

— Пора возвращаться на место, молодой человек, — сказал Джек.

У Эдди возникло ощущение, что Перси совсем не так послушен, как это могло показаться. Хотя мальчик поступил, как велено, в его глазах мелькнул некий злорадный огонек. Но, так или иначе, пока он вел себя идеально и немедленно направился к лестнице, ведущей в пассажирские салоны.

Звук двигателей изменился, самолет начал снижение. Команда приступила к своим рутинным обязанностям, связанным с посадкой. Эдди так хотелось рассказать товарищам о том, что с ним случилось. Он чувствовал невыносимое одиночество. Вот рядом друзья и коллеги, доверяющие друг другу, они вместе уже не раз пересекали Атлантику, ему хотелось поговорить с ними, поделиться своей бедой, попросить совета. Но это было рискованно.

Эдди постоял минутку возле окна. Внизу виднелся маленький городок, наверное, это Лимерик, подумал он. За городом, на северном берегу устья реки Шеннон, возводился новый аэропорт как для обычных самолетов, так и для гидропланов. Пока аэропорт не готов, летающие лодки садятся на южном берегу устья, закрытом маленьким островком, неподалеку от селения Фойнес.

Они держали курс на северо-запад, поэтому капитан Бейкер должен был совершить поворот на сорок пять градусов, чтобы сесть по ветру. Катер сейчас, конечно, объезжал зону посадки, собирая крупный плавающий мусор, который мог повредить самолет. Рядом должно стоять заправочное судно с пятидесятигалонными бочками, а на берегу, как всегда, будет масса зевак, желающих увидеть это летающее чудо.

Бен Томпсон говорил что-то в радиомикрофон. На любом расстоянии, превышающем несколько миль, ему приходилось пользоваться азбукой Морзе, но теперь порт был так близко, что доставало и голосовое радио. Эдди не мог разобрать слов, но, судя по спокойному, даже расслабленному голосу Бена, все шло как положено.

Они неуклонно теряли высоту. Эдди внимательно следил за показаниями приборов, время от времени слегка регулируя двигатели. Одна из главных его обязанностей — синхронизация числа оборотов двигателей, и она становилось тем более важной, что пилот при посадке постоянно менял скорость.

Посадка на гладкой поверхности воды могла быть абсолютно неощутимой. В идеальных условиях корпус самолета входил в воду, как ложка в сметану. Эдди, целиком поглощенный показаниями приборов, часто даже не замечал приводнения в течение нескольких секунд. Но сегодня на море рябь — такая ситуация обычна практически повсюду, где «Клипер» совершал посадку.

Нижняя часть корпуса, именуемая «степом», первой коснулась воды с глухими звуками ударов о верхушки волн. Это длилось одну-две секунды, а потом громадный фюзеляж опустился еще на несколько дюймов и начал рассекать воду. Эдди приводнение всегда казалось более гладким, чем приземление, когда неизбежен ощутимый удар о землю, а то и несколько таких ударов. До пилотской кабины долетело немного брызг, поскольку она находилась сверху. Пилот снизил обороты, и самолет сразу же замедлил движение. И снова превратился в лодку.

Эдди смотрел в окно, пока они медленно приближались к якорной стоянке. С одной стороны был остров, низменный, пустынный; Эдди разглядел небольшой белый дом и пасущихся овец. С другой стороны начиналась сама Ирландия. Он увидел внушительный бетонный пирс с пришвартованным к нему рыболовным судном, несколько больших нефтехранилищ и прилепившиеся друг к другу серые дома. Это был Фойнес.

В отличие от Саутхемптона в Фойнесе не было специального причала для летающих лодок, поэтому «Клиперу» предстояло встать на якорь в устье, а люди будут выходить и входить с катера. Постановка на якорь была обязанностью бортинженера.

Эдди прошел вперед, пробрался между креслами пилотов и открыл люк, ведущий в носовое отделение. Спустился по лестнице, открыл наружный носовой люк и выглянул. Его обдало свежим соленым воздухом, и он сделал глубокий вдох, наполнив легкие.

Подошел катер. Кто-то помахал из него Эдди. Этот человек держал канат, привязанный к бакену, и кинул его в воду. На носу летающей лодки имелось складное кольцо. Эдди поднял его, достал специальный крюк и выловил плавающий канат. Он закрепил канат в кольце, и самолет встал на якорь. Посмотрев вверх на окно кабины пилотов, он поднял большой палец, показывая капитану Бейкеру, что все в порядке.

Сбоку подошел еще один катер, чтобы взять на берег пассажиров и команду.

Эдди закрыл люк и вернулся в кабину. Капитан Бейкер и радист Бен все еще находились на своих местах, а второй пилот Джонни, стоя у стола с картами, разговаривал с Джеком. Эдди сел на свое место и выключил двигатели. Когда все обязанности были выполнены, он надел черный форменный пиджак и белую фуражку. Команда спустилась по лестнице, прошла через второй пассажирский салон в помещение для отдыха и оттуда на водное крыло и на катер. Помощник Эдди, Микки Финн, остался, чтобы проследить за дозаправкой самолета топливом.

Светило яркое солнце, но дул прохладный соленый ветер. Эдди разглядывал пассажиров на катере, снова пытаясь определить, кто из них Том Лютер. Ему показалось знакомым женское лицо, и он смущенно вспомнил, что видел, как его обладательница занималась любовью с французским графом в фильме «Шпион в Париже» — это была кинозвезда Лулу Белл. Она оживленно болтала с мужчиной в блейзере. Может быть, это Том Лютер? С ними находилась очень красивая женщина в платье в горошек, у которой почему-то был несчастный вид. Эдди разглядел и другие знакомые лица, но большинство пассажиров составляли безымянные мужчины в костюмах и шляпах и богатые женщины в мехах.

Если Лютер вскоре не даст о себе знать, Эдди сам его найдет, и к черту все эти тайны. Он больше не в силах был ждать.

Катер отчалил от «Клипера» и поплыл к берегу. Эдди смотрел в воду, а мысли его были заняты женой. Перед глазами возникали картины вторжения грубых мужчин в его дом. Кэрол-Энн, вероятно, ела яичницу или варила кофе, а может быть, переодевалась перед уходом на работу. А если она принимала ванну? Эдди любил смотреть на нее, когда она купалась. Кэрол закалывала волосы, обнажая длинную шею, и погружалась в воду, томно намыливая загорелое тело. Ей нравилось, когда он садился на край ванны и разговаривал с ней. До встречи с ней он думал, что такое бывает только в эротических сновидениях. Но сейчас в эту картину вторгались грубые мужчины в шляпах, выхватывающие ее из воды…

Мысль о ее испуге, охватившем ее ужасе сводила Эдди с ума. Он чувствовал, что у него начинает кружиться голова, и ему потребовалось собрать всю свою волю, чтобы удержаться на ногах. Более всего мучило сознание полной беспомощности. Кэрол попала в страшную беду, а Эдди ничего не может предпринять, абсолютно ничего. Вдруг он понял, что все время до боли сжимает кулаки, и с трудом прекратил это.

Катер причалил к берегу, его привязали к плавучему понтону, откуда можно было по сходням сойти на пристань. Команда помогала пассажирам и следом за ними покинула катер. Всех проводили в таможенное отделение.

Формальности заняли немного времени. Пассажиры вышли в маленькую деревню. Напротив порта располагалась бывшая гостиница, почти полностью оккупированная летчиками; команда прошествовала прямо туда.

Эдди вышел последним и, покинув помещение таможни, увидел перед собой одного из пассажиров.

— Вы бортинженер?

Эдди напрягся, разглядывая этого человека: лет тридцати пяти, ниже его ростом, но крепкий и мускулистый. На незнакомце были светло-серый костюм, галстук с булавкой и серая фетровая шляпа.

— Да, меня зовут Эдди Дикин.

— Я — Том Лютер.

Красная пелена мгновенно возникла перед его глазами, и гнев вырвался наружу. Он схватил Лютера за лацканы пиджака, развернул и прижал к стене таможенного ангара.

— Что вы сделали с Кэрол-Энн? — прошипел он. Лютер был захвачен врасплох, ожидая увидеть напуганную, податливую жертву. Эдди же тряс его со всей силы, так что у Лютера застучали зубы. — Сукин сын, где моя жена?!

Лютер быстро пришел в себя от первого шока. Удивленная гримаса слетела с его лица. Сильным и быстрым движением он высвободился и выбросил сжатую в кулак руку. Эдди увернулся и дважды ударил Лютера в живот. Тот сжался, как подушка, и согнулся. Он был сильный мужчина, хотя и не в лучшей форме. Эдди схватил его за горло и начал сжимать пальцы.

На него смотрели полные ужаса глаза Лютера.

В следующее мгновение Эдди понял, что сейчас убьет этого человека.

Он ослабил хватку и тут же совсем отпустил Лютера. Тот прислонился к стене, судорожно глотая воздух и зажав рукой царапину на шее.

Из ангара выглянул ирландский таможенник. Должно быть, он услышал стук, когда Эдди швырнул Лютера к стене.

— Что здесь происходит?

Лютер с трудом выпрямился.

— Я споткнулся, но со мной все в порядке, — выдавил он.

Таможенник нагнулся и поднял валявшуюся на земле шляпу Лютера. Он оглядел обоих с подозрением, но ничего не сказал и исчез в служебном помещении.

Эдди посмотрел вокруг. Их сватку никто не видел. Пассажиры и экипаж скрылись позади маленькой железнодорожной станции.

Лютер надел шляпу.

— Если ты будешь вести себя так опрометчиво, — хриплым голосом сказал он, — убьют нас обоих и твою проклятую жену, дурак. — Напоминание о жене опять помутило разум Эдди, он сжал кулаки, готовый снова ударить Лютера, но тот, защищаясь, успел поднять руку и сказал: — Успокойся, слышишь? Кулаками ты ее не вернешь. Неужели ты не в состоянии понять, что я тебе нужен?

Эдди хорошо это понимал, просто он временами терял рассудок. Он сделал шаг назад и внимательно посмотрел на Лютера. Гладкая речь, дорогой костюм. Щетинка светлых усов, бесцветные, полные ненависти глаза. Эдди ничуть не сожалел, что врезал ему. Эдди нужно было кого-нибудь ударить, и Лютер для этой цели подходил лучше всего.

— Чего ты хочешь от меня, дерьмо?

Лютер сунул руку в карман пиджака. В голове Эдди мелькнула мысль, что там может быть пистолет, но Лютер вытащил открытку и передал ее Эдди.

Он взглянул на открытку. На ней оказалась фотография Бангора, его родного городка в штате Мэн.

— Что, черт возьми, это значит?

— Переверни.

На обратной стороне значилось:

44.70N, 67.00W

— Эти цифры — координаты? — спросил Эдди.

— Да. Это точка, в которой ты должен посадить самолет.

Эдди тупо посмотрел на Лютера.

— Посадить самолет? — глуповато повторил он.

— Да.

— Это и нужно тебе от меня? В этом все дело?

— Да. Посади самолет в указанной точке.

— Но зачем?

— Чтобы ты получил обратно свою миленькую женушку.

— Где это место?

— У побережья штата Мэн.

Людям обычно кажется, что гидроплан можно посадить где угодно, но на самом деле для этого требуется спокойная водная поверхность. Из соображений безопасности «Пан-Американ» запрещала посадку, когда волнение превышало три фута. Если самолет попробует сесть при высокой волне, он просто развалится на части.

— Летающую лодку нельзя посадить в открытом море…

— Нам это известно. Указанное место защищено от волн.

— Это не значит…

— Вы можете там сесть. Я в этом убедился.

Лютер говорил с такой уверенностью, что Эдди понял: он действительно все проверил.

— Как же я посажу самолет? Я ведь не командир корабля.

— Я тщательно это продумал. Теоретически в том месте посадить самолет может только командир, но для этого ему нужна веская причина. Ты бортинженер и можешь создать какую-нибудь неисправность.

— Ты хочешь, чтобы я повредил машину?

— Лучше не надо, все-таки я буду на борту. Просто сделай так, чтобы из-за какой-нибудь неисправности командир был бы вынужден совершить незапланированную посадку. — Он прикоснулся тщательно наманикюренным ногтем к почтовой открытке. — Точно в указанном месте.

Бортинженер способен, конечно, сделать посадку необходимой, но такие ситуации трудно поддаются контролю, и Эдди пока не мог сообразить, каким образом организовать незапланированную посадку в строго определенной точке.

— Это не так-то легко…

— Я знаю, что нелегко, Эдди. Но я также знаю, что это осуществимо. Я проверял.

С кем он это проверял? И кто он такой?

— Черт возьми, кто ты такой?

— Не задавай лишних вопросов.

Сначала Эдди пробовал припугнуть этого человека, но каким-то образом они поменялись местами, и теперь запуган он сам. Лютер оказался членом безжалостной шайки, которая все заранее спланировала. В качестве орудия они выбрали его, Эдди, похитили Кэрол-Энн, теперь он в их власти.

Эдди сунул открытку в карман форменного пиджака и повернулся.

— Итак, ты это сделаешь?

Эдди снова холодно посмотрел на Лютера. Он встретился с ним взглядом, долго не отводил глаз, затем повернулся и зашагал прочь, не проронив ни слова.

Он держался твердо, но фактически был в нокауте. Зачем они все это затеяли? В какой-то момент ему показалось, что немцам пришла в голову мысль похитить «Боинг-314» и скопировать его, но теперь эта затея выглядела совершенно бессмысленной, потому что немцы организовали бы похищение в Европе, а не у побережья штата Мэн.

То, что «Клипер» нужно посадить в определенной точке, могло послужить ключом к разгадке. Это значит, что там их будет ждать какое-то судно. С какой целью? Может быть, Лютер хочет что-то или кого-то контрабандой доставить в Соединенные Штаты — чемодан опиума, миномет, коммунистического агитатора или нацистского шпиона? Этот человек или эта вещь должны представлять необычайную ценность, коль скоро ради них затеяна такая сложная операция.

По крайней мере Эдди теперь знает, почему они выбрали именно его. Если задача состоит в том, чтобы посадить самолет, то бортинженер — самая подходящая фигура. Этого не могут сделать ни штурман, ни радист, пилоту потребовалось бы содействие второго пилота, а вот бортинженер, действуя в одиночку, может выключить двигатели.

Вероятно, Лютер раздобыл в «Пан-Американ» список бортинженеров «Клипера». Это не должно было составить затруднений: кто-то мог ночью проникнуть в нужную комнату или просто подкупить секретаршу. Почему именно Эдди? По какой-то причине Лютер выбрал именно этот рейс и получил список команды. Затем спросил себя, как заставить Эдди Дикина соучаствовать в преступлении, и нашел ответ: похитить его жену.

Мысль о том, чтобы помочь гангстерам, была Эдди невыносима. Он ненавидел мошенников всех видов — слишком алчные, чтобы жить как все нормальные люди, слишком ленивые, чтобы зарабатывать деньги, они обманывали и обкрадывали граждан, тяжелым трудом добывавших средства к существованию, и жили на широкую ногу. Пока другие гнули спину, возделывая землю, или вкалывали по восемнадцать часов в день, строя свой бизнес, или рубили под землей уголь, или обливались потом у мартена, гангстеры в ярких костюмах разъезжали на роскошных автомобилях, запугивая людей и избивая их до смерти. Даже электрический стул для них недостаточное наказание.

Так же думал и его отец. Он вспомнил, что говорил отец о школьных хулиганах: «Это жестокие ребята, и с умом у них плоховато». Том Лютер, несомненно, жестокий человек, но умен ли он? «Драться с ними тяжело, но не так уж трудно их одурачить», — говаривал отец. Но обмануть Тома Лютера будет нелегко. Он тщательно продумал свой план, и пока все идет по его сценарию.

Эдди был готов на все, чтобы обмануть Лютера. Но тот удерживает Кэрол-Энн. Все, что Эдди предпримет против Лютера, обернется против Кэрол-Энн. С ними со всеми ему не совладать, их ему не обмануть, придется попробовать сделать то, чего от него хотят.

В подавленном состоянии он вышел из порта и пересек единственную улицу деревни Фойнес.

Аэровокзал размещался в бывшей гостинице с палисадником у входа. Поскольку деревня превратилась в важный аэропорт для летающих лодок, здание это почти целиком захватила компания «Пан-Американ». Был еще бар, называвшийся «Паб миссис Уолш», — маленькая комната со своим выходом на улицу. Эдди поднялся наверх в управление, где капитан Марвин Бейкер и старший офицер Джонни Дотт совещались с шефом местного отделения «Пан-Американ». Здесь, за столом с чашками кофе, пепельницами и кучей радиограмм и сводок погоды, им предстояло принять окончательные решения, касающиеся самого длинного отрезка полета — через Атлантику.

Решающим фактором была сила ветра. Полет на запад — это схватка со встречным ветром. Пилоты постоянно меняют высоту в поисках наиболее благоприятных условий, эта игра называется «охота за ветром». Самый слабый ветер обычно бывает на низких высотах, но ниже определенной высоты велика опасность столкновения с горой, в данном случае — с айсбергом. При сильном ветре возрастает расход топлива, и иной раз сводки ветра говорят о том, что «Клиперу» просто не хватит топлива на две тысячи миль до Ньюфаундленда. Тогда полет приходилось откладывать, а пассажиров размещали в гостинице до улучшения погоды.

Но если такое случится, что будет с Кэрол-Энн?

Эдди быстро просмотрел сводки. Сильный ветер, шторм над центром Атлантики. Он знал, что самолет загружен полностью. Поэтому потребуются очень точные расчеты перед тем, как дать команду на вылет. Эта мысль только усилила его беспокойство: перспектива застрять в Ирландии, когда Кэрол-Энн находится в руках бандитов по другую сторону Атлантики, была невыносима. Накормят ли они ее? Есть ли где ей прилечь? Тепло ли Кэрол-Энн там, где гангстеры ее держат?

Он подошел к висящей на стене карте Атлантического океана и посмотрел, где находится указанное Лютером место. Место выбрано с умом. Оно неподалеку от канадской границы, в одной-двух милях от берега, на канале между побережьем и крупным островом в заливе Фанди. Тот, кто хоть что-нибудь знал о летающих лодках, счел бы, что это идеальное место для посадки. Идеальным оно все же не являлось — порты, где садился «Клипер», были еще более закрытыми, но там, конечно, тише, чем в открытом море, и «боинг», вероятно, может сесть в указанном Лютером месте без особых проблем. Эдди почувствовал некое облегчение, по крайней мере хоть какая-то часть плана осуществима. Он понимал, что заинтересован в успехе лютеровской операции. От этой мысли во рту появилось неприятное ощущение.

Эдди по-прежнему был озадачен тем, каким образом он заставит пилота посадить самолет. Он может разыграть выход из строя одного из двигателей, но «Клипер» способен лететь на трех двигателях из четырех, а ведь есть еще и помощник бортинженера, Микки Финн, которого обмануть можно, но ненадолго. Эдди перебирал в уме разные варианты, но решения не находил.

Замышлять подобное по отношению к капитану Бейкеру и другим своим товарищам значило стать подонком худшего типа. Он предавал людей, которые ему доверяли. Но у него не было выбора.

Однако теперь перед ним вдруг возникла еще более трудная проблема. Том Лютер может не сдержать обещания. С какой стати ему быть таким уж пунктуальным? Он же гангстер! Эдди может посадить самолет и не вызволить Кэрол-Энн.

Вошел Джек, штурман, с новыми сводками погоды и как-то странно посмотрел на Эдди. Тот вдруг понял, что как только он появился в комнате, с ним никто даже не заговорил. Все словно ходят вокруг него на цыпочках. Неужели они заметили, что Эдди чем-то сильно озабочен? Надо постараться вести себя как обычно.

— Постарайся на этот раз не заблудиться, Джек, — повторил он старую шутку. Актерскими способностями Эдди не отличался, и шутка прозвучала не слишком естественно, но все засмеялись, и обстановка несколько разрядилась.

Капитан Бейкер пробежал глазами свежие погодные сводки и сказал:

— Шторм усиливается.

Джек кивнул:

— Кажется, что нас ждет то, что Эдди назвал бы бедламом.

В экипаже всегда подтрунивали над ним по поводу его словечек, свойственных говору Новой Англии. Эдди выдавил из себя улыбку и сказал:

— Или поджариванием на углях.

— Я попробую обогнуть шторм, — сказал Бейкер.

Капитан и Джонни Дотт набросали план полета в Ботвуд в Ньюфаундленде, обходя шторм стороной и избегая смертоносных встречных ветров. Когда они закончили, Эдди обложился погодными сводками и принялся за расчеты.

Для каждого отрезка полета у него были предсказания направления ветра и его силы на высоте тысячи футов, четырех тысяч, восьми тысяч и двенадцати тысяч. Зная крейсерскую скорость самолета и силу ветра, Эдди мог высчитать путевую скорость на любой высоте и выбрать наиболее благоприятный из эшелонов для каждого сектора полета. Затем он, пользуясь готовыми таблицами, получит расход топлива на конкретных участках с учетом загрузки «Клипера». Далее Эдди нанесет количество потребного топлива для каждого отрезка полета на график, который команда окрестила «кривой выживаемости». Так он получит общее количество требуемого для полета топлива и добавит к нему для безопасности некоторый излишек.

Закончив расчеты, он, к своему ужасу, понял, что до Ньюфаундленда потребуется больше топлива, чем помещалось в баках «Клипера».

Некоторое время он сидел молча и неподвижно.

Дефицит получался очень маленький: нагрузка чуточку великовата, и потому чуточку не хватает топлива. А где-то ждет напуганная до смерти Кэрол-Энн.

Сейчас он должен сказать капитану Бейкеру, что вылет следует отложить до того времени, пока не улучшится погода.

Но нехватка топлива так невелика, «Клипер» может и дотянуть…

Имеет ли Эдди право солгать?

Ему была ненавистна сама мысль об обмане капитана. Эдди всегда хорошо понимал, что от него лично зависят жизни пассажиров, и гордился своей доведенной до щепетильности точностью.

Правда, некий запас безопасности все же имелся. Если в полете станет окончательно ясно, что топлива не хватит, можно полететь напрямик сквозь шторм, а не огибать его.

К тому же его нынешнее решение, так или иначе, не станет окончательным. Каждый час в ходе полета он будет сравнивать действительный расход топлива с расчетным на «кривой выживаемости». Если они израсходуют его больше, чем ожидалось, то просто повернут обратно.

Он снова погрузился в вычисления, но на этот раз внес в расчет две намеренные ошибки, взяв расход топлива при меньшей нагрузке самолета из следующей колонки таблицы. Теперь результат укладывался в пределы, обеспечивающие безопасность.

Эдди могут поймать на обмане, что будет означать конец его карьеры, но какое это имеет значение, когда на кону жизни его жены и еще не родившегося ребенка?

Однако он по-прежнему колебался. Ложь давалась ему нелегко, даже с учетом ужасных обстоятельств, в которых он оказался.

Наконец капитан Бейкер начал терять терпение и, заглянув через плечо Эдди, сказал:

— Ну давай же, Эд, — мы летим или остаемся?

Эдди показал ему сфальсифицированный расчет топлива в своем рабочем блокноте и опустил голову, не решаясь посмотреть капитану прямо в глаза. Он нервно откашлялся и заговорил, стараясь изо всех сил, чтобы голос его звучал твердо и уверенно:

— Все впритык, капитан, но мы летим.

Часть III. От Фойнеса до середины Атлантики