Весь Кен Фоллетт в одном томе — страница 216 из 395

Глава 6

Январь

Хью вернулся в Лондон через шесть лет.

За это время Пиластеры удвоили свое состояние, чему в немалой степени способствовал и Хью.

В Бостоне он показал себя на удивление хорошо вопреки всем своим страхам. Экономика Соединенных Штатов восстанавливалась после Гражданской войны, и трансатлантическая торговля находилась на подъеме. Хью старался следить за тем, чтобы Банк Пиластеров финансировал самые прибыльные и устойчивые предприятия.

Кроме этого, ему удалось уговорить партнеров приобрести ряд весьма привлекательных акций и облигаций. После войны правительству и предпринимателям требовались большие средства, и Банк Пиластеров вызвался им помочь — не без выгоды для себя, конечно.

И, наконец, Хью освоился в хаотичном рынке железнодорожных акций, научившись предсказывать, какие компании укрепят свое состояние, а какие разорятся при первых признаках бури на финансовом небосклоне. Поначалу дядя Джозеф относился с опаской ко всем инициативам, вспоминая крах 1873 года, но Хью унаследовал здоровый консерватизм Пиластеров и предлагал приобретать только лучшие акции, старательно избегая всего, что хотя бы отдаленно напоминало спекуляции. Все его решения оказывались верными. Пиластеры постепенно становились мировым лидером в области финансирования промышленного развития Северной Америки. Хью получал около тысячи фунтов в год и знал, что достоин большего.

На пристани в Ливерпуле его поджидал глава местного отделения Банка Пиластеров — человек, с которым он обменивался телеграммами по меньшей мере раз в неделю с тех пор, как прибыл в Бостон. Они никогда не встречались, и когда служащий наконец-то его распознал, то воскликнул: «Бог ты мой, я и не знал, что вы так молоды, сэр!» Хью от этих слов стало тем, более приятно, что утром он разглядел в своих черных волосах пару седых. Ему было двадцать шесть лет.

На поезде он поехал сразу в Фолкстон, не заезжая в Лондон. Партнеры банка предполагали, что перед тем как увидеться с матерью, он предпочтет встретиться с ними, но Хью подумал, что и без того отдавал им все без остатка последние шесть лет жизни и был обязан провести с матерью хотя бы один день.

Мать сохранила свою тихую красоту, но до сих пор носила траур по отцу. Сестра Дотти, которой исполнилось двенадцать лет, едва помнила его и держалась робко, пока он не усадил ее на колени и не напомнил, как ужасно она складывала его рубашки.

Хью умолял мать переехать в дом побольше, ведь теперь он мог легко платить ренту, но она отказалась, предложив ему накапливать деньги для своего личного капитала. Ему с трудом удалось уговорить ее взять деньги, чтобы нанять новую служанку в помощь старой экономке, миссис Бьюлит.

На следующий день Хью поехал в Лондон на поезде компании «Лондон, Чатем и Дувр Рейлуэй» и прибыл на станцию Холборн-Виадук. В Холборне был построен огромный новый отель в расчете на то, что это место станет перевалочным пунктом для тех, кто отправляется в Ниццу или в Санкт-Петербург. Но Хью не стал бы вкладывать деньги в это предприятие; на его взгляд, эта станция подходила в основном для конторских служащих из Сити, которые селились в растущих пригородах на юго-востоке Лондона.

Стояло солнечное весеннее утро. До Банка Пиластеров Хью прогулялся пешком. Он успел позабыть дымный привкус лондонского воздуха, который казался гораздо хуже воздуха на улицах Бостона или Нью-Йорка. Перед банком он немного помедлил, разглядывая его грандиозный фасад.

Партнерам он сообщил, что собирается вернуться домой в неоплачиваемый отпуск, чтобы повидаться с матерью и сестрой. Но настоящая причина его возвращения была совсем другой.

Он хотел ошеломить их известием о том, что договорился о слиянии североамериканского филиала банка с нью-йоркским банком «Малдер и Белл» в партнерское объединение «Малдер, Белл и Пиластеры». Так банк сможет получить огромный доход, и это станет вершиной его карьеры в Америке. В Лондон он вернется не учеником, а ответственным лицом, имеющим право принимать важные решения. И таким образом закончится период его ссылки.

Нервно поправив галстук, Хью вошел внутрь.

Главный зал, много лет тому назад поразивший его мраморными полами и величественными служащими, теперь казался совершенно обычным и даже скучным. На лестнице он встретил клерка Джонаса Малберри, своего прежнего начальника. Малберри встрече обрадовался.

— Мистер Хью! — воскликнул он, энергично пожимая ему руку. — Вернулись насовсем?

— Надеюсь, что да. Как поживает миссис Малберри?

— Отлично, благодарю вас.

— Передайте ей от меня поклон. А ваши дети? Кажется, их было трое?

— Уже пятеро. Все в прекрасном здравии, слава богу.

Хью подумал, что главный клерк может знать ответ на занимавший его вопрос.

— Мистер Малберри, вы здесь уже работали, когда мистер Джозеф стал партнером?

— Меня тогда только что сделали младшим помощником. Как сейчас помню, это было двадцать пять лет назад, в июне…

— Так, значит, мистеру Джозефу было…

— Двадцать девять лет.

— Спасибо.

Хью поднялся к кабинету для совещаний, постучал в дверь и вошел. Там сидели четыре партнера. За столом старшего партнера восседал дядя Джозеф, выглядевший старше и больше походивший теперь на Старого Сета. Муж тети Мадлен майор Хартсхорн с красным, под стать его галстуку, носом читал «Таймс» у камина. Дядя Сэмюэл, как всегда в безупречном двубортном сером сюртуке и перламутровом жилете, хмуро просматривал контракт, а самый младший партнер, Молодой Уильям, которому недавно исполнился тридцать один год, сидел за письменным столом и что-то черкал в блокноте.

Сэмюэл первым поприветствовал Хью.

— Дорогой мой мальчик! — воскликнул он, вставая и пожимая ему руку. — Как же хорошо ты выглядишь!

Хью по очереди пожал всем им руки и взял предложенный ему бокал хереса. Со стен кабинета на него смотрели портреты прежних старших партнеров банка.

— Шесть лет назад в этом же помещении я предложил лорду Ливерседжу приобрести облигации российского правительства на сто тысяч фунтов, — вспомнил Хью.

— Твоя правда, — согласился Сэмюэл.

— Комиссионные Банку Пиластеров по этой сделке, пять процентов, до сих пор превышают все, что мне выплатили за все восемь лет, что я работаю на банк, — продолжил Хью с улыбкой.

— Надеюсь, ты не собираешься просить о повышении жалованья? — настороженно спросил Джозеф. — Ты и так уже самый высокооплачиваемый сотрудник во всей фирме.

— За исключением партнеров, — сказал Хью.

— Естественно, — отозвался Джозеф.

Хью подумал, что начал неудачно. «Вечно ты торопишься, — укорял он себя. — Не спеши».

— Я не прошу повышения, — поспешил оправдаться Хью. — Я только желаю сделать одно предложение партнерам.

— Тогда тебе лучше присесть и рассказать обо всем по порядку, — предложил Сэмюэл.

Хью поставил на стол нетронутый бокал и собрался с мыслями. Ему очень хотелось, чтобы с его предложением согласились. Это было его своего рода торжество над неблагоприятными обстоятельствами и вершина всего, чем он занимался до сих пор. В результате одной-единственной сделки он мог привлечь в банк столько денег, сколько большинство партнеров не привлекали и за год. И если они согласятся, то им волей-неволей придется сделать его партнером.

— Бостон больше не финансовая столица Соединенных Штатов, — начал он. — Его место занял Нью-Йорк. И я считаю, что мы должны перевести свой филиал именно туда. Но тут имеется одно обстоятельство. Большинство дел в последние шесть лет я вел в сотрудничестве с нью-йоркским домом «Мадлер и Белл». Можно сказать, что мистер Сидни Мадлер взял меня под свое покровительство, пока я еще был неопытным новичком. Если мы переедем в Нью-Йорк, то нам придется конкурировать с ними.

— В конкуренции нет ничего плохого при соблюдении должных условий, — вмешался майор Харстхорн.

Он редко вставлял свое слово в общую беседу, но иногда, чтобы не совсем уж молчать, с глубокомысленным видом делал самое банальное высказывание.

— Возможно. Но у меня есть мысль получше. Почему бы нам для осуществления наших американских операций не объединиться с «Мадлером и Беллом»?

— Объединиться? — переспросил Хартсхорн. — Что вы имеете в виду?

— Создать совместное предприятие. Назовем его «Мадлер, Белл и Пиластеры». Одно его отделение будет в Нью-Йорке, а другое в Бостоне.

— И как же оно будет работать?

— Новая фирма будет осуществлять финансирование всех сделок по импорту и экспорту, которые сейчас проходят по разным фирмам, а прибыль мы поделим. Пиластеры получат возможность участвовать в сделках по новым облигациям и акциям, проводимых через «Мадлера и Белла». Я бы мог заниматься этими операциями из Лондона.

— Мне это не нравится, — сказал Джозеф. — Это просто передача нашего бизнеса в чужие руки.

— Но вы еще не слышали самого главного, — настаивал Хью. — Все европейские дела Мадлера и Белла, в настоящее время распределенные между несколькими лондонскими агентами, будут переданы под управление Пиластеров.

Джозеф хмыкнул от удивления.

— Это же примерно…

— Более пятидесяти тысяч фунтов в год комиссионных.

— О господи! — воскликнул Хартсхорн.

Все были поражены. Никто из них до сих пор не основывал совместных предприятий, и они не ожидали такого смелого предложения от того, кто даже не был партнером. Но они просто не могли устоять перед перспективой получать пятьдесят тысяч фунтов в год.

— Ты, насколько я понимаю, уже обсудил с ними эту идею, — сказал Сэмюэл.

— Да, Мадлер с воодушевлением принял ее, да и его партнеру, Джону Джеймсу Беллу, она тоже нравится.

— И вы, значит, будете управлять всем этим из Лондона, — сказал Молодой Уильям.

Хью подумал, что Уильям рассматривает его как соперника, который в трех тысячах миль от него будет менее опасным.

— Почему бы и нет? — сказал он. — В конце концов, именно в Лондоне и делаются все деньги.

— И каков же будет ваш статус?

Это был вопрос, ответить на который Хью предпочел бы позднее. Ему показалось, что Уильям задал его специально, чтобы смутить его. Теперь ему волей-неволей придется самому развивать свою мысль.

— Мне кажется, мистер Мадлер и мистер Белл ожидали бы иметь дело с партнером…

— Ты слишком молод для партнера, — тут же возразил Джозеф.

— Мне двадцать шесть лет, дядя Джозеф, — сказал Хью. — Вы, например, стали партнером в двадцать девять.

— Три года — большой срок.

— А пятьдесят тысяч фунтов — большая сумма.

И снова Хью показалось, что он слишком настойчив, поэтому он поспешил остановиться. Он понимал, что если и дальше будет говорить с ними в таком тоне, то они откажутся хотя бы просто из консерватизма.

— Впрочем, нужно еще многое взвесить. Пожалуй, вы захотите обсудить этот вопрос позднее. А сейчас, если позволите, я мог бы откланяться.

— Выйдет из этой затеи какой-нибудь толк или нет, но тебя можно поздравить с хорошим деловым предложением, Хью, — сказал Сэмюэл. — Я уверен, мы все с ним согласимся.

Он вопрошающе посмотрел на парнеров, и все они кивнули в знак согласия. Дядя Джозеф пробормотал:

— Вполне вероятно, вполне вероятно.

Хью не знал, огорчаться ли, оттого что они еще не согласились на его план, или радоваться тому, что они не отказались сразу. Ему вдруг стало неприятно, воодушевление угасло. Но ничего поделать было нельзя.

— Благодарю вас, — сказал он и вышел.

В четыре часа того же дня он стоял перед огромным, пышным домом Августы на Кенсингтон-Гор.

За шесть лет лондонский смог закоптил красные кирпичи и покрыл серой пленкой белый камень, но на поднимающемся уступами фронтоне до сих пор красовались статуи птиц и зверей, а над ними под полными парусами возвышался корабль. «А еще говорят, что американцы любят напускную роскошь!» — подумал Хью.

Из писем матери он знал, что Августа с Джозефом, увеличив свое состояние, приобрели еще два дома — замок в Шотландии и сельское поместье в Бекингемшире. Теперь Августа хотела продать свой дом в Кенсингтоне и купить особняк в Мэйфере, но Джозеф воспротивился, потому что ему здесь нравилось.

Когда Хью уезжал в Америку, ему казалось, что с этим домом его ничего не связывает, но сейчас на него нахлынули воспоминания. Он вспомнил, как сердился на строгий надзор Августы, как встречался с Флоренс Столуорти, как ударил по носу Эдуарда и как они лежали на кровати с Мэйзи Робинсон. Больнее всего было вспоминать о Мэйзи. Но не от позора и унижения, а от того, что он так и не сумел выкинуть из головы самые яркие впечатления своей жизни. С той ночи он больше не видел Мэйзи и даже ничего не слышал о ней, но мысли о ней преследовали Хью каждый день.

Его родственники знали об этом эпизоде со слов Августы: получалось, что беспутный сын Тобиаса Пиластера привел в дом гулящую девку, а когда его застукали, набросился с кулаками на ни в чем не виноватого Эдварда. Ну ладно, пусть так думают. Могут думать, что хотят, но они обязаны принять его как Пиластера и как банкира, а позже, при удаче, и как партнера.

Интересно, насколько за эти шесть лет изменилось семейство? Мать каждый месяц посылала ему письма с изложением последних событий. Кузена Клементина была помолвлена и ожидала свадьбы; Эдвард же так и не нашел себе пару, несмотря на все усилия Августы. У Молодого Уильяма и Беатрис родилась девочка. Но это были общеизвестные сведения. Мать ничего не писала о более сокровенном. Живет ли до сих пор дядя Сэмюэл со своим «секретарем»? По-прежнему ли Августа отличается суровым нравом или же она смягчилась? Перестал ли Эдвард увлекаться алкоголем и остепенился ли? И женился ли Мики Миранда на одной из тех девушек, что вечно влюблялись в него и ходили за ним толпами?

Сейчас он всех их увидит. Хью пересек улицу и постучался в дверь.

Дверь открыл Хастед, угодливый дворецкий Августы. Он, похоже, нисколько не изменился: глаза его по-прежнему смотрели в разные стороны.

— Добрый день, мистер Хью! — произнес он с валлийским акцентом.

Холодный и сухой тон его голоса свидетельствовал о том, что Хью в этом доме до сих пор не в чести. По голосу Хастеда всегда можно было догадаться, что на уме у Августы.

Хью прошел через прихожую в холл. Там, словно мегеры-покровительницы семейства Пиластеров, его встречали Августа, Мадлен и Клементина. В свои сорок семь лет Августа сохраняла свою особую красоту: строгое лицо с классическими чертами, черные брови и надменный взгляд. За шесть лет она слегка набрала вес, но при ее росте это ей даже шло. Клементина же казалась вторым изданием своей матери, с тем же выражением лица, только ей недоставало властности и красоты. А при взгляде на тетю Мадлен каждый бы сразу понял, что она из рода Пиластеров — тот же нос с горбинкой и та же тонкая сухопарая фигура, пусть и скрытая под богатым платьем небесно-голубого цвета с кружевами.

Хью сжал зубы и заставил себя поцеловать всех троих.

— Ну что ж, Хью, — сказала Августа. — Полагаю, жизнь за границей пошла тебе на пользу и заставила немного поумнеть?

Она явно хотела всем напомнить, что он до сих пор находится у нее в немилости.

— Думаю, что все мы немного становимся мудрее с годами, тетушка, — ответил Хью, с удовольствием наблюдая за тем, как по ее лицу пробегает тень гнева.

— Да, это верно, — процедила она сквозь зубы.

— Хью, позволь мне представить тебе моего жениха, сэра Гарри Тонкса, — сказала Клементина.

Хью пожал руку Гарри, который выглядел слишком молодым, чтобы быть посвященным в рыцари, так что, вероятно, титул «сэр» говорил о том, что он баронет, то есть отпрыск не слишком высокого знатного рода. Хью нисколько ему не завидовал. Клементина, конечно, не была такой суровой, как ее мать, но почти всегда пребывала в дурном настроении.

— Вы долго плыли? — вежливо поинтересовался Гарри.

— Совсем нет, — ответил Хью. — Я плыл на одном из новых винтовых пароходов. Поездка заняла всего лишь семь дней.

— Вот как! Просто великолепно!

— А вы из какой части Англии? — спросил Хью, желая узнать что-нибудь об этом незнакомце.

— У меня поместье в Дорсетшире. Большинство арендаторов выращивают хмель.

«Значит, из поместных дворян», — подумал Хью. Если ему достанет ума, то он продаст свои фермы и переведет деньги в Банк Пиластеров. С виду Гарри казался не слишком сообразительным, но, похоже, уговорить его было не так уж сложно. Женщины из Пиластеров, как правило, находили послушных мужей, и этот Гарри казался молодой копией Джорджа, мужа Мадлен. Старея, они становились все более недовольными и ворчливыми, но редко восставали против супруги.

— Проходи в гостиную, — обратилась к нему Августа. — Там уже все ждут.

Хью пошел за ней в гостиную, но остановился в дверях. Просторная комната с большими каминами и французскими окнами, выходящими в сад, совершенно преобразилась. Вся японская мебель с обивкой в японском стиле исчезла, и теперь здесь было царство ярких, смелых красок. Приглядевшись, Хью заметил, что узоры изображают цветы: большие желтые маргаритки на ковре; красные розы, взбирающиеся по садовым подпоркам на обоях; маки на занавесках и розовые хризантемы на шелковой драпировке кресел и на декоративной ткани, которой были покрыты столы и фортепьяно.

— Вы изменили интерьер, тетушка, — сказал он, хотя это было видно и так.

— Все это из новой лавки Уильяма Морриса на Оксфорд-стрит, — поспешила объяснить Клементина. — Самая последняя мода.

— Ковер только заменить не мешало бы, а то он не совсем подходит по тону, — сказала Августа.

«Вечно ей что-то не нравится», — вспомнил Хью.

В гостиной уже собрались почти все Пиластеры. «Пришли посмотреть на меня, — подумал Хью. — Думали, что раз меня выгнали с позором, то им уже больше меня не увидеть». Ну что ж, они недооценили его, и он вернулся победителем. Теперь им волей-неволей придется изменить свое мнение.

Первым делом Хью обменялся рукопожатием со своим кузеном Эдвардом. Ему исполнилось двадцать девять лет, но выглядел он старше — располневший, с покрасневшим лицом.

— Значит, вернулся, — сказал Эдвард.

Он попытался улыбнуться, но вместо улыбки у него получилась кривая усмешка. Хью его не винил. Кузенов постоянно сравнивали друг с другом, и успех Хью заставлял других обращать внимание на то, что Эдвард до сих пор ничего не добился.

Рядом с Эдвардом стоял Мики Миранда, по-прежнему красивый и безупречно одетый. Даже еще более лощеный и самоуверенный.

— Привет, Миранда! До сих пор работаешь в посольстве Кордовы?

— Я и есть посланник Кордовы, — довольно ответил Мики.

Хью почему-то это нисколько не удивило.

Увидев свою давнюю знакомую Рейчел Бодвин, он обрадовался.

— Здравствуй, Рейчел. Как поживаешь?

Девушкой Рейчел не была красивой, но сейчас она превращалась в симпатичную женщину. Да, у нее по-прежнему близко посаженные глаза и угловатые черты, но там, где раньше было совершенно плоско, намечались любопытные округлости.

— Чем занимаешься?

— Участвую в кампании по изменению законов относительно принадлежащей женщинам недвижимости, — ответила Рейчел, после чего ухмыльнулась и добавила: — К неудовольствию родителей, конечно же. Они бы предпочли, чтобы я была занята по-исками мужа.

Хью всегда нравились ее прямота и откровенность, но он боялся, что других мужчин они только отпугивают. Мужчинам нравятся слегка застенчивые и не слишком умные женщины.

Поддерживая разговор о пустяках, Хью задавался вопросом о том, по-прежнему ли Августа хочет их свести между собой. Если и есть такой мужчина, который способен заинтересовать Рейчел, так это Мики Миранда. Вот и сейчас она при первом же удобном случае постаралась втянуть в их разговор Мики. Хью никогда не понимал, что такого находят в нем девушки, а Рейчел и вовсе удивляла, ведь во всем остальном она была чересчур рассудительной. Но, похоже, даже она не могла устоять перед его загадочным очарованием.

Хью отошел от них и обменялся рукопожатием с Молодым Уильямом и его женой. Беатрис поприветствовала его довольно тепло, и Хью подумал, что она не настолько зависима от Августы, как остальные женщины семейства.

Их беседу прервал Хастед, подавший Хью конверт.

— Только что доставлено посыльным, — объяснил он.

В конверте лежала записка, написанная типичным секретарским почерком:


123, Пиккадилли

Западный Лондон

Вторник


Миссис Соломон Гринборн сочтет за честь, если вы примете ее приглашение отужинать у нее сегодня вечером.

Но ниже было добавлено знакомыми каракулями:

С приездом! Солли.


Хью улыбнулся, вспомнив своего приятеля. Солли всегда был воплощением добродушия и радости. Почему же Пиластеры не могут быть такими же добродушными даже между собой? Почему методисты выглядят такими хмурыми и напряженными по сравнению с евреями? Но, возможно, он просто ничего не знает о каких-нибудь неловких внутренних отношениях в семействе Гринборнов.

— Посыльный ждет ответа, мистер Хью, — напомнил ему Хастед.

— Передайте мои комплименты миссис Гринборн и сообщите, что я с радостью приеду к ним на ужин.

Поклонившись, Хастед удалился.

— О боже! — воскликнула Беатрис. — Вы ужинаете с Соломоном Гринборном? Как восхитительно!

Хью удивился.

— Вот уж не думал, что это может кого-то восхитить. Мы с Солли учились вместе в одной школе. Он приятный человек, это действительно так, но мне и в голову не приходило, что приглашение от него на ужин — это какая-то привилегия.

— А теперь привилегия, — сказала Беатрис.

— Жена Соломона — это просто чудо, — пояснил Уильям. — Миссис Гринборн обожает развлечения и устраивает самые лучшие обеды и ужины в Лондоне.

— Они входят в «кружок Мальборо» и друзья принца Уэльского, — с трепетом произнесла Беатрис.

Услыхав это, жених Клементины Гарри сказал едва ли не оскорбленным тоном:

— Не знаю даже, до чего может дойти английский свет, если наследник трона предпочитает христианам евреев.

— Вот как? — спросил Хью. — Я, по правде говоря, никогда не понимал, за что не любят евреев.

— Я лично терпеть их не могу, — сказал Гарри.

— Ну, раз вы намерены породниться с семейством банкиров, то вам волей-неволей придется часто видеться с евреями.

Гарри принял слегка обиженный вид.

— Августа и вовсе недолюбливает весь этот «кружок Мальборо», будь то евреи или не евреи, — сказал Уильям. — Очевидно, на ее взгляд, они недостаточно «высокоморальны».

— Бьюсь об заклад, что они еще ни разу не пригласили ее к себе на ужин, — сказал Хью.

Беатрис захихикала, а Уильям воскликнул:

— Конечно же, нет!

— Ну что ж, мне уже даже не терпится познакомиться с миссис Гринборн, — сказал Хью.

* * *

Пиккадилли была улицей дворцов. Холодным январским вечером, в восемь часов, на ней толклись дюжины экипажей и колясок. В свете газовых фонарей из них выходили мужчины с белыми галстуками-бабочками и во фраках и женщины в бархатных накидках с меховыми воротниками. Чуть поодаль, в тени, за ними наблюдали раскрашенные проститутки обоих полов.

Хью шел молча, задумавшись. Августа, как и прежде, относилась к нему враждебно. Он надеялся, что за то время, пока его не будет, она изменит свое отношение к нему, но этого не произо-шло. А поскольку она обладала решающим словом в семействе, то ее враждебность могла повлиять и на отношения к нему других членов семьи.

В банке ситуация была лучше. Дела требовали от партнеров и сотрудников более взвешенной оценки. Конечно, Августа попытается настоять на своем и в этой области, но на знакомой территории ему будет легче защищаться. Пусть она и умеет манипулировать людьми, но в банковских делах она совершенно не разбирается.

Если подводить баланс, то день заканчивался неплохо, и теперь можно было с удовольствием провести его остаток вместе с друзьями.

Когда Хью уезжал в Америку, Солли Гринборн жил с отцом Беном в огромном доме, выходящем на Грин-парк. Теперь у Солли был свой дом, чуть дальше по улице от дома отца и немногим меньше его. Через внушительные входные двери Хью прошел в холл с зеленым мраморным полом и остановился, чтобы полюбоваться экстравагантной черно-оранжевой мраморной лестницей. Должно быть, у миссис Гринборн было нечто общее с Августой Пиластер — скромность у обеих была явно не в чести.

В холле Хью встретили дворецкий и два лакея. Дворецкий взял у него шляпу и передал лакею; затем второй лакей проводил его вверх по лестнице. На площадке он заглянул через открытую дверь и увидел зал для танцев с полированным полом и высокими, закрытыми портьерами окнами. Лакей провел его в гостиную.

Хью не был экспертом по интерьеру, но сразу же узнал пышный стиль Людовика XVI. Потолок утопал в лепнине, панели на стенах были покрыты обоями с пасторальными мотивами, а столы с креслами стояли на тонких позолоченных ножках, которые, казалось, вот-вот подломятся. В оформлении господствовали желтый, оранжево-красный и зеленый цвета. Хью понимал, что строгие пуристы назвали бы этот стиль вульгарным, скрывая свою зависть под видом неодобрения безвкусицы, но на самом деле он был чувственным и страстным. Это было помещение, в котором очень богатые люди могли заниматься всем, чем пожелают.

В гостиной уже собирались гости. Они стояли вокруг столика с шампанским и курили сигары. Для Хью это было в новинку, он еще не видел, чтобы в гостиной курили. Солли поймал его взгляд и отошел от группы смеющихся мужчин.

— Пиластер, как здорово, что ты пришел! Ну, как ты?

Хью подумал, что за прошедшие годы Солли стал более открытым и общительным. Он был все таким же полным, с очками на носу; на его белом жилете уже красовалось пятно; но выглядел он еще более дружелюбным, чем обычно, и, как показалось Хью, гораздо более счастливым и довольным жизнью.

— Неплохо, спасибо, Гринборн! — ответил Хью.

— Я так и знал! Я ведь следил за твоими делами. Вот бы нашему банку в Америке кого-нибудь такого, как ты! Надеюсь, Пиластеры платят тебе целое состояние, ведь ты этого достоин.

— А ты стал любителем званых ужинов, как я погляжу.

— Ну, это не моя заслуга. Я ведь женился, понимаешь.

Солли обернулся и похлопал по обнаженному плечу невысокой женщины в желто-зеленом платье. Она стояла отвернувшись в другую сторону, но ее поза казалась на удивление знакомой, и у Хью проскользнула мысль, что он уже видел ее раньше.

— Дорогая, помнишь моего старого приятеля, Хью Пиластера? — спросил ее Солли.

Женщина немного медлила, заканчивая разговор с одной из гостий, а Хью думал: «Почему у меня перехватывает дыхание при виде ее?» Потом она медленно повернулась, словно дверь, открываемая в прошлое, и сердце Хью замерло.

— Конечно же, я его помню, — сказала она. — Как поживаете, мистер Пиластер?

Хью, лишившись дара речи, только безмолвно взирал на ту, кого теперь называли «миссис Соломон Гринборн».

Это была Мэйзи.

* * *

Августа сидела за туалетным столиком и примеряла перламутровое ожерелье, которое всегда надевала на званый ужин. Это было самое дорогое ее украшение. Методисты порицали бездумную трату денег, и ее скупой муж Джозеф пользовался этим предлогом, чтобы не покупать ей драгоценности. Он бы запретил ей и менять обстановку в доме, но она его не спрашивала: дай ему волю, так он будет жить не лучше своих клерков. Джозеф нехотя согласился с ее требованиями, настояв только на том, чтобы она оставила в покое его спальню.

Открыв шкатулку, Августа вынула подаренное ей тридцать лет назад Стрэнгом золотое кольцо в виде змейки с бриллиантовой головкой и рубиновыми глазами. Надев кольцо на палец, она, как тысячи раз до этого, прижала бриллиант к губам и погрузилась в воспоминания. Как-то давно ее мать сказала: «Отошли это кольцо обратно и постарайся забыть его». На что семнадцатилетняя Августа сказала, солгав: «Я уже отослала и позабыла». Она спрятала кольцо в корешке своей Библии и постоянно думала о Стрэнге. Если ей и не суждено разделить с ним любовь, то, как она поклялась, когда-нибудь она обязательно добьется всего, что он мог бы ей предоставить.

Она давно смирилась с тем, что не станет графиней Стрэнг, но по-прежнему была преисполнена решимости получить знатный титул. И если Джозеф ничего не делал для этого, то придется ей заняться этим самой.

Она много лет размышляла над этим вопросом, изучая способы, какими люди удостаивались титулов; провела много бессонных ночей, строя планы и разрабатывая стратегию. Теперь она чувствовала себя готовой сделать первый шаг, да и время выдалось подходящее.

Она начнет свою кампанию сегодня же вечером, за ужином. Среди гостей были три человека, которые должны сыграть ключевую роль в получении Джозефом титула графа.

Ему бы неплохо подошел титул графа Уайтхэвенского. Уайтхэвен был портом, где несколько поколений назад Пиластеры основали свое предприятие. Прапрадед Джозефа, Амос Пиластер сколотил себе состояние на легендарной сделке, вложив все деньги в рабовладельческое судно. Но потом он предпочел заниматься менее рискованными предприятиями — покупал на текстильных фабриках Ланкашира саржу с набивным ситцем и отправлял их в Америку. Их лондонский дом назывался «Уайтхэвен-Хаус» как раз в знак признания заслуг предка. Если план Августы сработает, то сама она станет «графиней Уайтхэвенской».

Она представила, как они с Джозефом входят в огромную гостиную, а дворецкий объявляет: «Граф и графиня Уайтхэвен!» От этой мысли она невольно улыбнулась. В палате лордов Джозеф произнесет свою первую речь, посвященную финансам, а все присутствующие пэры будут с уважением внимать ему. Лавочники будут громко обращаться к ней «леди Уайтхэвен», а окружающие станут оглядываться, чтобы посмотреть, с кем они разговаривают.

Но она старалась не только ради себя, но в равной степени и ради Эдварда. Однажды он унаследует титул отца, а до тех пор на его визитных карточках будет красоваться надпись: «Достопочтенный Эдвард Пиластер».

Она уже рассчитала каждый шаг, но по-прежнему волновалась. Получить титул — это не то же самое, что купить ковер. Нельзя же подойти к продавцу и сказать: «А это сколько стоит? Заверните, пожалуйста!» Здесь нужно действовать намеками. Для этого сегодня вечером ей понадобится вся ее уверенность. Если она оступится, то все быстро пойдет не так, как она планировала. Только бы не ошибиться в людях!

В дверь постучала горничная.

— Прибыл мистер Хоббс, мадам.

«Скоро ей придется называть меня «миледи», — подумала Августа.

Отложив кольцо Стрэнга, она встала из-за столика и через смежную дверь прошла в спальню Джозефа. Он уже переоделся к ужину и сидел за шкафчиком, в котором хранил свою коллекцию табакерок. Одну из них он как раз рассматривал в свете газового светильника. Августа подумала, не начать ли с ним разговор о Хью прямо сейчас.

Хью продолжал доставлять хлопоты. Шесть лет назад она надеялась, что разобралась с ним раз и навсегда, но он вернулся и теперь снова угрожает Эдварду. Говорили, что его даже могут назначить партнером банка; Августа этого бы не вынесла. Она уже решила, что когда-нибудь старшим партнером станет Эдвард, а для этого необходимо было помешать Хью.

Права ли она, что так беспокоится об Эдварде? Может, и к лучшему, если делами банка будет заведовать Хью? Эдвард мог бы заняться чем-нибудь другим, например политикой. Но банк был центром всего семейства; те, кто решал заняться своим делом, как, например, отец Хью Тобиас, рано или поздно оказывались ни с чем. Именно банк был источником их богатства и власти. Пиластеры могли бы свергнуть монарха, отказав ему в ссуде; а ведь немногие политики были на это способны. Августе казалась невыносимой сама мысль о том, что «старший партнер» Хью будет развлекать своей беседой послов, пить кофе вместе с канцлером казначейства и занимать первое место на всех собраниях семейства.

Но на этот раз отделаться от Хью будет труднее. Он стал старше и мудрее; он уже занимает некоторое положения в банке. Целых шесть лет этот упрямый юнец терпеливо пробивал себе дорогу наверх и создавал себе репутацию. Удастся ли ей все это разрушить?

Тем более сейчас был неудобный момент для серьезного разговора с Джозефом. Ее хотелось, чтобы муж в течение всего ужина пребывал в хорошем настроении.

— Посиди еще здесь, если хочешь, — сказала она. — Пока что прибыл только Арнольд Хоббс.

— Хорошо, если не возражаешь, — отозвался Джозеф.

Будет даже лучше, если они поговорят с Хоббсом наедине.

Хоббс был редактором политического журнала «Форум». Как правило, это издание придерживалось консервативных взглядов, симпатизировало аристократии и официальной церкви и было настроено против либералов, партии бизнесменов и методистов. Пиластеры были как раз методистами и бизнесменами, но у власти сейчас стояли консерваторы.

До этого они виделись с Хоббсом лишь пару раз, и, должно быть, Хоббс удивился, когда ему доставили ее приглашение. Тем не менее она была уверенна, что он его примет. Не так уж и часто его приглашают в такие богатые дома.

Положение Хоббса было весьма любопытным. Он пользовался достаточным влиянием, потому что его журнал читали и уважали многие; но вместе с тем он был беден, потому что ничего с этого не получал. Такое сочетание было весьма неудобным для него, но это как раз и делало его полезным для плана Августы. Он в силах помочь ей, и его можно подкупить.

Оставалась только одна небольшая загвоздка. Он мог оказаться человеком принципиальным, что свело бы на нет всю его полезность. Но, если она оценила его верно, принципы его были не настолько уж непоколебимы.

Снова ощутив волнение, Августа остановилась перед дверью в гостиную, повторяя себе: «Успокойтесь, миссис Пиластер, у вас все получится». Через несколько мгновений ей стало лучше, и она вошла.

Мистер Хоббс поспешно встал с кресла, чтобы поприветствовать ее. Это был нервный, но сообразительный мужчина, походивший движениями на птицу. Августа решила, что его вечернему костюму по меньшей мере лет десять. Чтобы придать беседе интимный оттенок, вроде того, какой бывает между давними знакомыми, она подвела его к дивану у окна.

— Ну, скажите, какие же козни вы строили сегодня? — спросила она его шутливым тоном. — Разносили в пух и прах мистера Гладстона? Критиковали индийскую политику? Преследовали католиков?

Он вгляделся в нее сквозь заляпанные очки.

— Писал статью о Банке Глазго.

Августа нахмурилась.

— Этот тот самый банк, что недавно обанкротился?

— Совершенно верно. И вслед за ним, как вы знаете, разорились многие шотландские тред-юнионы.

— По-моему, я что-то слышала об этом. Мой муж говорил, что Банк Глазго уже много лет считался ненадежным.

— Не понимаю я этого! — вдруг оживился Хоббс. — Все открыто говорят, что банк плохой, и вместе с тем ему позволяют заниматься делами, пока он не разорится и пока тысячи человек не потеряют все свои сбережения!

Августа тоже не понимала этого. Да и вообще она мало что смыслила в финансах. Но она увидела возможность направить разговор в нужное ей русло.

— Мне кажется, что мир коммерции и правительство уж слишком разделены, — заметила она.

— Возможно, что так. Если бы коммерсанты и государственные деятели плотнее общались между собой, таких катастроф можно было бы избежать.

— Я вот думаю… — замялась Августа, словно размышляя над только что пришедшей ей в голову идеей. — Интересно, как человек вроде вас отнесся бы к тому, чтобы стать директором одной-двух компаний.

Хоббс удивился.

— И в самом деле, почему бы и нет…

— Понимаете… непосредственные впечатления от управления компанией помогли бы вам с большим пониманием рассуждать в своих статьях о мире коммерции.

— Нисколько не сомневаюсь.

— Выгода, конечно, невелика — сотня или две в год в лучшем случае.

Она заметила, как загорелись его глаза — для него это была крупная сумма.

— Но и ответственность тоже не такая уж большая.

— В высшей степени заманчивое предложение, — сказал он, безуспешно стараясь скрыть волнение.

— Мой муж мог бы распорядиться, если вы заинтересуетесь. Ему постоянно приходится искать директоров советов различных предприятий, в которых у него есть доля. Подумайте и сообщите, если пожелаете, чтобы я с ним поговорила.

— Хорошо, я сообщу.

«Пока что все идет превосходно», — подумала Августа.

Но показать наживку — самая легкая часть плана. Теперь нужно сделать так, чтобы он попался на крючок. Словно в задумчивости она произнесла:

— Мир коммерции, конечно, тоже должен как-то сблизиться с миром политики. Чем больше коммерсантов будут служить своей стране в палате лордов, тем, как мне кажется, лучше.

Мистер Хоббс сощурился, и Августа поняла, что он, будучи человеком сообразительным, догадался, что за сделку ему предлагают.

— Да, мне тоже так кажется, — сказал он как бы между прочим.

Августа решила развить тему:

— Да что там говорить — обе палаты парламента немало выгадают от опыта и знаний ведущих финансистов, особенно при обсуждении вопросов благосостояния страны. И все же до сих пор сильны предубеждения против предпринимателей, удостаивающихся титулов пэров.

— Да-да, это довольно неразумно, — согласился Хоббс. — Наши торговцы, производственники и банкиры ответственны за благосостояние нации в большей степени, нежели землевладельцы и духовное сословие, и все же именно последние получают больше наград за свою службу стране, тогда как деловые люди часто остаются в стороне.

— Вам бы следовало написать статью на эту тему. Ведь именно такими призывами ваш журнал прославился в прошлом — призывами о модернизации наших древних институтов.

Августа постаралась оделить его самой душевной из своих улыбок. Она выложила на стол все свои карты. Теперь он вряд ли сомневается, что от него требуется в обмен на должность директора компании. Как он воспримет ее предложение? Оскорбится, с гневом откажется, начнет торговаться? Покинет ли в раздражении дом? Откажется с вежливой улыбкой? В таком случае ей придется начинать все с самого начала с кем-то другим.

После долгой паузы он наконец сказал:

— Возможно, вы правы.

Августа мысленно вздохнула с облегчением.

— Вероятно, нам и в самом деле необходимо наладить тесные связи между коммерцией и правительством, — продолжил он.

— И подумать, как награждать отличившихся коммерсантов достойными титулами, — сказала Августа.

— И предлагать журналистам взглянуть на их дело их глазами, — добавил он.

Августа почувствовала, что они дошли до крайней степени откровенности, и подумала, что пора остановиться. Если она открыто признается, что подкупает его, то он, чего доброго, еще может счесть себя оскорбленным. Она и без того достигла немалого и потому собиралась сменить тему, когда ей доложили о прибытии очередных гостей, тем самым избавив от хлопот.

Оставшиеся гости прибыли все разом, и вместе с ними в гостиную спустился Джозеф. Через несколько минут Хастед объявил: «Ужин подан, сэр», а Августа мысленно представила, как он обращается к Джозефу «милорд» вместо «сэр».

Все прошли из гостиной через холл в столовую. Недолгая процессия немного огорчила Августу. В аристократических домах переход в столовую часто был отдельным событием, важнейшей частью ритуала проведения званых обедов и ужинов. Пиластеры обычно с усмешкой говорили о манерах и церемониях высшего класса, но Августа ничего смешного в этом не находила. На ее взгляд, этот дом был слишком провинциальным, но Джозеф наотрез отказывался переезжать.

Сегодня она договорилась, что Эдвард появится на ужине с Эмили Мэпл, скромной миловидной девушкой девятнадцати лет, дочерью методистского священника. Родители Эмили были поражены роскошью дома и казались совершенно не на своем месте, но Августа уже отчаялась найти подходящую пару сыну. Мальчику уже исполнилось двадцать девять лет, но, к огорчению своей матери, он и не думал искать себе жену сообразно своему положению. Голубоглазая Эмили с чарующей улыбкой должна была точно ему понравиться. Родители без всяких возражений согласились бы на такой почетный для них брак, а что касается девушки, то она сделает все, что ей скажут. Оставалось убедить Эдварда. Беда была в том, что он сам не мог придумать никаких причин жениться. Ему нравилось весело проводить время с товарищами, ходить по клубам, а женитьба могла положить конец такому беззаботному веселью. До поры до времени Августа убеждала себя, что это просто такой период в жизни молодого человека, но недавно вынуждена была признать, что он затянулся. Нужно было во что бы то ни стало надавить на него и настоять на своем.

Слева от себя за столом она усадила Майкла Фортескью, симпатичного молодого человека, которому прочили блестящее политическое будущее. Говорили, что он близко знаком с премьер-министром Бенджамином Дизраэли, который недавно был удостоен титула пэра и которого теперь величали «лорд Биконсфилд». Фортескью был вторым из трех человек, с помощью которых Августа планировала добиться титула для Джозефа. Пусть он и не такой проницательный, как Хоббс, но очень образованный и весьма уверенный в себе. В отличие от Хоббса подкупить его не удастся, но можно привлечь на свою сторону другими методами.

Мистер Мэпл прочитал молитву, и Хастед разлил вино. Джозеф с Августой не пили вина, но предлагали гостям. Во время подачи консоме Августа вежливо улыбнулась Фортескью и тихим голосом спросила:

— И когда же мы увидим вас в парламенте?

— Хотелось бы и мне знать, — ответил он.

— Все только и говорят о вашем блестящем уме.

Фортескью был польщен, но смутился от такой откровенной лести.

— Я в этом не уверен…

— И о том, что вы неплохо выглядите, — а ведь нет ничего плохого, чтобы признавать свои достоинства.

Фортескью еще больше смутился. Он не ожидал, что с ним будут флиртовать, но было видно, что такое внимание ему приятно.

— Необязательно дожидаться общих выборов, — продолжила Августа. — Бывают ведь еще и дополнительные. Устроить их не так уж сложно. Говорят, к вам прислушивается сам премьер-министр.

— Очень любезно с вашей стороны. Только дополнительные выборы — это довольно дорогостоящее мероприятие, миссис Пиластер.

На этот ответ она и надеялась, но не подала и виду.

— Неужели? — спросила она.

— А я не очень богатый человек.

— Я об этом не подумала, — солгала она. — Ну, тогда вам следовало бы найти того, кто сможет оказать вам финансовую помощь.

— Возможно, банкира? — спросил он, наполовину шутя, наполовину задумчиво.

— Все возможно. Мистер Пиластер, например, хотел бы принимать более активное участие в политической жизни страны. И он не понимает, почему коммерсанты обязательно должны примыкать к либералам. Говоря между нами, он чаще соглашается с предложениями молодых консерваторов.

Доверительный тон Августы подбивал Фортескью на откровенность, и, как она и надеялась, он спросил прямо:

— Каким же образом мистер Пиластер желал бы послужить нации, кроме, разумеется, финансирования дополнительной избирательной кампании?

Августа задумалась. Отвечать ли столь же прямо или продолжать говорить намеками? Она решила не ходить вокруг да около.

— Возможно, он бы принес пользу стране в палате лордов. Как вы думаете, это возможно?

Ход беседы ей нравился — как и ему, судя по его хитроватому виду.

— Почему бы и нет? Только нужно выяснить, насколько это возможно и как. Мне поинтересоваться?

Это было даже еще откровеннее, чем Августа надеялась.

— А вы бы могли выяснить? Не привлекая лишнего внимания…

Фортескью немного подумал и ответил:

— Да, мог бы.

— Мистер Пиластер был бы в высшей степени благодарен вам, — сказала она с удовлетворением.

Итак, она привлекла на свою сторону еще одного заговорщика.

— Я дам вам знать, когда что-то выясню.

— И если удастся организовать дополнительные выборы…

— Вы очень любезны.

Она дотронулась до его руки и подумала, что он и в самом деле привлекательный молодой человек. С ним очень приятно иметь дело.

— Полагаю, мы прекрасно понимаем друг друга, — пробормотала она, отмечая про себя, насколько большие у него ладони.

Немного подержав его руку в своих руках, она посмотрела ему прямо в глаза, а потом отвела взгляд.

Настроение у нее улучшилось. Она заручилась поддержкой двоих из трех ключевых персон, и пока что все шло как по маслу. Далее, на протяжении всего ужина, она поддерживала вежливый, ни к чему не обязывающий разговор с лордом Мортом, сидящим от нее по правую руку. С его женой она хотела поговорить отдельно, после ужина.

Когда мужчины удалились в гостиную, чтобы покурить, Августа пригласила дам в свою комнату наверху. Воспользовавшись случаем, она отвела в сторону леди Гарриет Морт — даму с серо-стальными волосами и изысканными манерами, лет на пятнадцать старше ее, служившую фрейлиной при королеве Виктории. Как и Хоббс с Фортескью, она пользовалась определенным влиянием в нужных кругах, и Августа надеялась, что, как и их, ее можно будет подкупить. В отличие от Хоббса с Фортескью лорда и леди Морт нельзя было назвать бедными; у них было много денег, но, не имея привычки разумно распоряжаться средствами, они определенно тратили больше, чем могли себе позволить. Леди Морт постоянно щеголяла в великолепных платьях и изысканных драгоценностях, а лорд Морт, несмотря на то что сорок лет постоянных проигрышей должны были убедить его в обратном, считал себя опытным игроком на скачках.

— Мы с мистером Пиластером — горячие поклонники нашей уважаемой королевы, — начала Августа.

Леди Морт кивнула, как бы соглашаясь с само собой разумеющимся фактом, хотя ничего само собой разумеющегося в этом не было; многие англичане недолюбливали королеву Викторию за ее холодность, отчужденность и излишний консерватизм.

— И мы бы с большим удовольствием доказали нашу признательность делом, если бы нам была предоставлена такая возможность.

— Как любезно с вашей стороны, — сказала леди Морт со слегка недоумевающим выражением. — И каким же именно делом вы бы это доказали?

— А что могут банкиры? Давать ссуды, разумеется, — Августа понизила голос. — Жизнь при дворе чрезвычайно дорога, как я представляю.

Леди Морт выпрямилась и нахмурилась. Среди представителей ее класса разговоры о деньгах считались недопустимыми, и Августа грубо нарушала негласные правила. Но Августа не сдавалась:

— Если бы вы открыли счет у Пиластеров, то в дальнейшем вам бы не нужно было беспокоиться по этому поводу…

Леди Морт была оскорблена, но, с другой стороны, ей предлагали неограниченный кредит в одном из крупнейших банков мира. Инстинкты подсказывали ей ответить Августе отказом, но жадность сдерживала. Августа ясно читала эту внутреннюю борьбу по ее лицу, но не дала ей времени на раздумья.

— Я предложила это только из желания помочь.

Леди Морт, конечно, не поверит, но подумает, что Августа хотела просто добиться благорасположения при дворе. Никаких других подозрений у нее не возникнет, а Августа сегодня не станет давать никаких подсказок.

Леди Морт немного помолчала, потом сказала:

— Вы очень любезны.

Миссис Мэпл, мать Эмили, вернулась из уборной, и леди Морт воспользовалась этим предлогом, чтобы удалиться с выражением застывшего легкого недоумения на лице. Августа знала, что по дороге домой в своем экипаже они с лордом Мортом будут обсуждать вульгарные манеры коммерсантов; но однажды он проиграет тысячу гиней на скачках, и в тот же день ее портной потребует выплатить ему полугодовой долг в триста фунтов; оба они вспомнят предложение Августы и придут к выводу, что вульгарные коммерсанты все же бывают иногда полезны.

Итак, Августа расставила третью приманку. Если она верно оценила женщину, леди Морт через полгода окажется в безнадежном долгу у Банка Пиластеров. Тогда-то она и объяснит подробнее, что от нее требуется.

Дамы вернулись в гостиную на первом этаже, чтобы выпить кофе. Леди Морт по-прежнему держалась холодно, но воздерживалась от грубостей. Через несколько минут к ним присоединились мужчины. Джозеф предложил мистеру Мэплу подняться наверх, чтобы посмотреть его коллекцию табакерок. Августа была довольна: Джозеф делал такое предложение только тем, к кому испытывал симпатию. Эмили играла на фортепьяно. Миссис Мэпл попросила ее спеть, но девушка упрямо отказывалась под предлогом простуды и никак не поддавалась на просьбы матери, и Августа беспокойно подумала, что она, возможно, не так покладиста, как выглядит.

Теперь, когда все важные задачи были выполнены, Августе хотелось как можно скорее проводить гостей и остаться одной, чтобы все как следует обдумать. Никто из них ей на самом деле не нравился, за исключением Майкла Фортескью, но она заставляла себя проявлять вежливость и поддерживала беседу еще час. Хоббс попался на крючок; Фортескью сам предложил сделку и намерен был исполнить ее, а леди Морт вступила на скользкую дорожку, которая приведет ее к неизбежному исходу, стоит только подождать. Августа была довольна.

Когда наконец гости разъехались, Эдвард собрался было в клуб, но Августа его остановила:

— Сядь и выслушай меня. Я хочу поговорить с тобой и с твоим отцом.

Джозеф, направлявшийся к себе в спальню, тоже присел. Августа обратилась к нему:

— Когда ты сделаешь Эдварда партнером банка?

Джозеф тут же напустил на себя недовольный вид.

— Когда он будет старше.

— Но я слышала, что Хью готовы сделать партнером, а он на три года младше Эдварда.

Августа не имела ни малейшего представления, как делались деньги, но всегда знала, в каких отношениях между собой сотрудники и партнеры банка. Мужчины обычно не разговаривали о делах в присутствии дам, но Августа узнавала об этом на семейных чаепитиях.

— Видишь ли, возраст — не единственный критерий, по которому человек становится партнером, — сказал Джозеф. — Кроме этого, учитывается и его деловая хватка, а у Хью она есть, причем такая, какой я еще не видел в молодых людях его возраста. Среди других условий — привлечение в банк большого капитала и надлежащее социальное положение или политическое влияние. Боюсь, у Эдварда нет ничего из упомянутого.

— Но он твой сын.

— Банк — это деловое предприятие, а не званый ужин, — еще более раздраженно сказал Джозеф. — Должность в банке не имеет прямого отношения к семейным связям. Умение делать деньги — вот главное.

Августа на некоторое время усомнилась, стоит ли настаивать на своем. Может, у Эдварда действительно нет необходимых для этого качеств? Но нет, все это чушь. Он прекрасно подходит для партнера. Пусть он и не складывает цифры столбиком так же быстро, как Хью, но ведь он их родной сын! Ему по наследству должны были перейти все их лучшие качества.

— Капитал у Эдварда есть. Вернее, был бы, если бы ты пожелал того. Ты ведь в любое время можешь выделить ему деньги в качестве личного капитала.

На лице Джозефа отразилось знакомое ей упрямое выражение, с каким он встречал любое ее предложение о переезде или переделке его спальни.

— Только после того, как Эдвард женится! — сказал он и вышел из комнаты.

— Ты выводишь его из себя, — сказал Эдвард.

— Это же ради твоего блага, Тедди, дорогой.

— Но так ты делаешь только хуже.

— Нет, не делаю, — вздохнула Августа. — Ты слишком добродушен и ко всему относишься снисходительно. Это мешает тебе понимать, что происходит на самом деле. Твой отец полагает, что твердо настоял на своем, но если подумать, то получается, что он пообещал выделить тебе крупную сумму и сделать партнером, как только ты женишься. Значит, это мы настояли на своем.

— А ведь и правда, — удивленно согласился Эдвард. — Мне это как-то не пришло в голову.

— В этом-то и проблема, дорогой. Ты не такой проницательный и пронырливый, как Хью.

— Хью повезло в Америке.

— Да-да, повезло. Так ты женишься?

Эдвард сел рядом с ней и взял ее за руку.

— Зачем? Если ты обо мне так заботишься…

— А кто будет заботится о тебе после моей смерти? Тебе нравится Эмили Мэпл? Мне показалось, она очаровательна.

— Она говорит, что охота — это жестокое развлечение и что ей жаль лис, — сказал Эдвард слегка презрительно.

— Тогда твой отец даст тебе по меньшей мере сто тысяч фунтов, а может, и четверть миллиона.

Эдварда это не впечатлило.

— У меня есть все, что нужно. И мне нравится жить с тобой.

— И мне нравится, что ты всегда рядом. Но я хочу видеть тебя счастливым мужем рядом с симпатичной женой, владеющим своим капиталом, и партнером в банке. Скажи, что подумаешь об этом.

— Хорошо, я подумаю об этом, — он поцеловал ее в щеку. — А теперь мне действительно нужно идти, мама. Я пообещал кое-каким товарищам, что увижусь с ними еще полтора часа назад.

— Ну ладно, тогда ступай.

Эдвард встал и подошел к двери.

— Спокойной ночи, мама.

— Спокойной ночи. Подумай об Эмили!

* * *

Кингсбридж-Мэнор был одним из крупнейших домов Англии. Мэйзи останавливалась там три-четыре раза, но не осмотрела и половины его. Всего в особняке насчитывалось двадцать спален, не считая комнат для пятидесяти с лишним слуг. Он обогревался каминами с углем, по вечерам в нем зажигали свечи, и в нем была только одна ванная комната, но недостаток современных удобств компенсировался старомодной роскошью: кровати с шелковыми балдахинами, изысканные старые вина из просторных погребов, лошади, ружья, книги и бесконечные аристократические развлечения.

Молодой герцог Кингсбридж ранее владел сотней тысяч акров лучшей фермерской земли в Уилтшире, но по совету Солли продал половину и купил большой участок земли в Южном Кенсингтоне. Последовавший за этим спад в сельском хозяйстве разорил многие семейства, но нисколько не сказался на Кинго, продолжавшем устраивать пышные празднества.

Первую неделю они провели здесь с принцем Уэльским, наряду с Солли и Кинго питавшим страсть к веселым розыгрышам, и Мэйзи старалась придумывать им такие развлечения: подменяла в десерте взбитые сливки мыльной пеной; пока Солли дремал в библиотеке, расстегивала его подтяжки так, чтобы, когда он встал, с него слетели брюки; склеивала страницы «Таймс», чтобы их невозможно было перелистывать. По случайности первым газету взял сам принц, и на некоторое время в гостиной наступило молчание — все ожидали, как на эту шутку отреагирует наследник трона. Конечно, ему нравилось подшучивать над другими, но сам он еще не становился жертвой розыгрышей. Поняв же, в чем дело, он расхохотался, а вслед за ними залились хохотом и остальные — не столько от веселья, сколько от облегчения.

После того как принц уехал, на смену ему приехал Хью, и тут-то и начались неприятности.

Пригласить Хью было идеей Солли. Хью ему очень нравился, и Мэйзи не могла придумать причину, по которой можно было бы ему отказать. И Солли же предложил Хью поужинать с ними в Лондоне.

Тем вечером Хью быстро пришел в себя и показал себя образцовым гостем. Возможно, манеры его были не настолько изысканны, как в том случае, если бы последние шесть лет он провел в лондонских гостиных, а не на складах в Бостоне, но все его недостатки компенсировались природным очарованием. За два дня в Кингсбридже он успел увлечь всех своими рассказами об Америке — о стране, где никто из них никогда не бывал.

Забавно, что на некоторую грубость манер Хью обратила внимание именно Мэйзи. Шесть лет назад все было бы наоборот. Но она быстро всему училась — например, без труда освоила произношение высшего класса, хотя над грамматикой пришлось поработать чуть дольше. Труднее всего было усвоить мельчайшие особенности поведения: как выходить в двери, как говорить с домашней собакой, как менять предмет разговора, как не обращать внимания на подвыпившего гостя. Мэйзи не сдавалась, усердно всему училась, и теперь ее поведение казалось совершенно естественным.

Хью быстро оправился от первоначального потрясения, но Мэйзи до сих пор не могла прийти в себя. Ей казалось, что она до самой смерти будет помнить выражение, с каким он посмотрел на нее тогда. Она была готова к встрече, а для Хью это стало полной неожиданностью. Особенно ее потрясла отразившаяся в его глазах боль. Шесть лет назад она сильно ранила его сердце, и рана эта не затянулась до сих пор.

После этого она избегала смотреть ему в глаза. Она не хотела видеть его и не хотела вспоминать прошлое. Она вышла замуж за Солли, который был хорошим мужем, и для нее непереносимой была даже мысль о том, чтобы задеть его чувства. И был еще Берти, ради которого стоило жить.

Полное имя ее сына было Хьюберт, но все называли его Берти, как и принца Уэльского. Первого мая ему должно было исполниться пять лет; но они с мужем держали это в тайне и отмечали день рождения сына в сентябре, чтобы скрыть тот факт, что он родился всего лишь через шесть месяцев после свадьбы. Об том знали только родители Солли. Берти родился в Швейцарии во время их годовой поездки по Европе, которая была их медовым месяцем. С тех пор Мэйзи была счастлива и довольна жизнью.

Что касается родителей Солли, то они были далеко не в восторге. Они происходили из рода немецких евреев, переехавших в Англию несколько поколений назад, и смотрели на говоривших на идише российских евреев свысока. То, что она родила сына от другого мужчины, только усиливало их неприязнь к ней и служило поводом как можно меньше с ней общаться. Тем не менее сестра Солли Кейт, того же возраста, что и Мэйзи, воспитывала шестилетнюю дочь и очень хорошо относилась к жене брата, когда родителей не было поблизости.

Солли же души в ней не чаял, и Берти он тоже любил, хотя и не знал, чей именно он сын. Все складывалось просто замечательно, пока не появился Хью.

Этим утром она, как всегда, проснулась рано и отправилась в детское крыло огромного дома. В детской столовой Берти вместе с детьми Кинго, Энн и Альфредом, завтракал под надзором трех нянек. Поцеловав сына в перепачканное лицо, она спросила:

— А что у нас сегодня на завтрак?

— Каша с медом, — отвечал Берти с протяжным аристократическим акцентом, который Мэйзи переняла не сразу и с которого иногда сбивалась даже до сих пор.

— И как тебе, нравится?

— Мед нравится.

— Пожалуй, я тоже немного попробую, — сказала Мэйзи, присаживаясь.

В любом случае это было куда съедобнее селедки и почек с острым соусом, которые подавали на завтрак взрослым.

Няня принесла Мэйзи отдельную тарелку каши и полила ее медом.

— А тебе нравится, мама? — спросил Берти.

— Не говори с набитым ртом, Берти, — строго произнесла Энн Кингсбридж, девочка семи лет, которой нравилось командовать Берти и своим пятилетним братом Фредди.

— Просто замечательно! — сказала Мэйзи.

— Не хотите поджаренных бутербродов с маслом? — спросила другая няня, и дети хором ответили: «Да!»

Поначалу Мэйзи казалось неестественным, что дети растут в окружении слуг, и она боялась, что так Берти не научится самостоятельности; но вскоре она выяснила, что дети богачей точно так же валяются в грязи, лазают по деревьям и дерутся между собой, как и дети бедняков, и единственная разница заключается в том, что их моют и их одежду стирают люди, которым за это платят.

Ей бы хотелось иметь больше детей, уже от Солли, но после рождения Берти с ее организмом что-то случилось, и швейцарские доктора сказали, что она больше никогда не забеременеет. Они оказались правы, ведь за все пять лет, что Мэйзи спала с Солли, у нее ни разу не было задержки. Так что Берти навсегда останется ее единственным сыном. Ей было жаль Солли за то, что у него не будет собственных детей, хотя он и уверял ее, что он самый счастливый мужчина на свете и что он больше ничего не требует от жизни.

Вскоре к детскому завтраку присоединилась и жена Кинго, герцогиня, которую все близкие знакомые называли Лиз. Когда они отмывали лица и руки детей, Лиз сказала Мэйзи:

— А ведь моя мать никогда до такого не додумалась бы. Она позволяла нам входить в ее покои, только когда мы были начисто вымыты и переодеты в парадное платье. Как же это неестественно!

В ответ Мэйзи лишь улыбнулась. Лиз считала себя очень практичной и деловой только оттого, что сама мыла детям лица.

Они оставались в детской до десяти часов, пока не пришла гувернантка, с которой дети должны были заниматься рисованием. Мэйзи с Лиз вернулись в свои комнаты. На сегодня никаких шумных развлечений и крупной охоты не планировалось. Некоторые мужчины отправились на рыбалку, другие бродили по лесу с собаками и стреляли в кроликов. Дамы и мужчины, предпочитавшие общество дам собакам, перед обедом гуляли по парку.

Позавтракав, Солли приготовился к прогулке и надел коричневый пиджачный костюм с коротким жилетом. Мэйзи поцеловала его и помогла натянуть высокие башмаки; если бы не она, ему пришлось бы позвать лакея, потому что сам он с трудом дотягивался до шнурков. Потом она помогла ему облачиться в меховое пальто с капюшоном, подобрала котелок по цвету, и они вместе спустились в продуваемый холл.

Стояло солнечное морозное утро, восхитительное для тех, кто может позволить себе закутаться в шубу, и ужасное для тех, кто живет в трущобах и ходит по улицам босиком. Мэйзи нравилось вспоминать былые лишения — так ей было приятнее осознавать себя женой одного из самых богатых людей мира.

Когда они вышли наружу, с одной стороны от нее шел Солли, а с другой Кинго. Хью держался позади, вместе с Лиз. Мэйзи не видела его, но постоянно ощущала его присутствие и слышала, как он болтает с Лиз. Лиз весело смеялась, а Мэйзи представляла себе, как блестят его голубые глаза. Когда они повернули, чтобы пройти через сад, Мэйзи увидела знакомую высокую фигуру с черной бородой, приближавшуюся к ним со стороны деревни. На мгновение ей показалось, что это ее отец, но потом распознала в этом человеке своего брата Дэнни.

Шесть лет назад Дэнни отправился на поиски родителей, но выяснил только, что они уехали из дома, не оставив никому своего нового адреса. Разочаровавшись, он поехал дальше на север и осел в Глазго, где основал Ассоциацию помощи рабочим, которая не только собирала страховые взносы для выплаты пособия лишившимся работы, но и следила за соблюдением правил безопасности на фабриках, агитировала за вступление в тред-юнионы и призывала ужесточить финансовое регулирование предприятий. Его имя стало даже появляться в газетах, где его называли, конечно же, Дэниелом Робинсоном, а не Дэнни, потому что вид у него теперь был слишком грозный и внушительный. Одна из газет попалась на глаза их отцу, и тот пришел в его контору. Так после долгих лет воссоединились дети и родители.

Оказалось, что вскоре после того как Мэйзи с Дэнни сбежали из дома, папа с мамой повстречали других евреев, которые дали им взаймы деньги на переезд в Манчестер. Там папа нашел другую работу, и им уже не приходилось жить в такой нищете, как раньше. Мама выздоровела и с тех пор уже сильно не болела.

Увидев Дэнни здесь, в Кингсбрижде, Мэйзи первым делом подумала, что что-то произошло с родителями. Она подбежала к брату и с замиранием сердца спросила:

— Дэнни? Что случилось? Что-то с мамой, да?

— Родители в порядке, как и все остальные, — ответил Дэнни с американским акцентом.

— Слава богу! Как ты узнал, что я здесь?

— Ты сама мне написала.

— Ах да, верно.

Горящие глаза и кудрявая борода делали Дэнни похожим на турецкого янычара, но одет он был как клерк — черный поношенный костюм и шляпа-котелок. Судя по его пыльным ботинкам и усталому виду, он долго шел пешком. Кинго неодобрительно посмотрел на него искоса, но Солли, как всегда, добродушно пожал ему руку и сказал:

— Как поживаете, Робинсон? Это мой друг, герцог Кингс-бридж. Кинго, позволь мне представить тебе моего шурина, Дэна Робинсона, генерального секретаря Ассоциации помощи рабочим.

Многие на его месте лишились бы дара речи, если бы их познакомили с герцогом, но Дэнни, сохраняя обычную учтивость, запросто спросил:

— Как поживаете, герцог?

Кинго с настороженным видом пожал ему руку. Мэйзи догадывалась, о чем он думает сейчас — о том, что поддерживать вежливость в отношении низших классов, конечно, хорошо, но всему есть свои пределы.

А потом Солли сказал:

— А это наш друг Хью Пиластер.

Мэйзи вся напряглась. Испугавшись за маму с папой, она позабыла о том, что за ними идет Хью. Дэнни знал о Хью нечто такое, что она не осмелилась сказать даже Солли. Дэнни знал, что именно Хью — настоящий отец Берти. Однажды Дэнни даже воскликнул, что сломает этому мерзавцу шею. Они никогда не встречались, но Дэнни никогда ничего не забывал. Что же теперь будет?

Правда, за шесть лет брат стал сдержаннее и рассудительнее. Он просто холодно посмотрел на Хью, но спокойно пожал ему руку. Хью же, не зная ничего о ребенке, заговорил с Дэнни дружелюбным тоном:

— Так вы тот самый брат, который убежал из дома и уплыл в Бостон?

— Тот самый.

— Забавно, что Хью знает об этом, — сказал Солли.

Солли не представлял, до какой степени Хью и Мэйзи знают друг о друге. Она ведь не рассказывала ему, что когда-то они с Хью провели целую ночь, делясь историями из своей жизни.

От такого поворота беседы Мэйзи стало ужасно неловко и страшно. Это было все равно что гулять по хрупкому льду, готовому вот-вот треснуть. Она поспешила вернуться на твердую землю.

— Дэнни, так зачем ты сюда приехал?

На его усталом лице отразилось горькое разочарование.

— Я уже не секретарь Ассоциации помощи рабочим. Вот уже третий раз за свою жизнь я лишаюсь всего по милости этих глупцов-банкиров.

— Дэнни, прошу тебя! — запротестовала Мэйзи, потому что Дэнни прекрасно знал, что Солли и Хью банкиры.

Но Хью только сказал:

— Не волнуйтесь! Мы тоже недолюбливаем глупых банкиров. Они угроза для всех нас. Но что же именно случилось, мистер Робинсон?

— Целых пять лет я развивал Ассоциацию помощи, — ответил Дэнни. — И она стала вполне успешным предприятием. Каждую неделю мы выплачивали сотни фунтов нуждающимся и собирали тысячи фунтов по подписке. Как вы думаете, как мы распоряжались излишками?

— Полагаю, откладывали на черный день, — предположил Солли.

— И где, по-вашему, мы хранили эти деньги?

— Вероятно, в банке.

— В Банке Глазго, если быть точным.

— О бог ты мой! — воскликнул Солли.

— Не понимаю, — сказала Мэйзи.

— Банк города Глазго обанкротился, — объяснил Солли.

— О нет! — воскликнула на этот раз Мэйзи.

На глазах ее едва не выступили слезы. Дэнни кивнул.

— И все эти потом и кровью заработанные деньги, вплоть до последнего шиллинга, растратили напыщенные дураки в цилиндрах. А еще удивляются, почему рабочие говорят о революции, — он вздохнул. — С момента банкротства я пытался спасти ассоциацию, но все было безнадежно, и я оставил попытки.

Его речь немного резко прервал Кинго:

— Мистер Робинсон, мне жаль, что так вышло. Не хотите немного отдохнуть с дороги? Вы, должно быть, шли пешком семь миль, от самой железнодорожной станции.

— Да, я отдохну, благодарю вас.

— Я провожу Дэнни, а вы продолжайте прогулку, — сказала Мэйзи.

Она чувствовала, что брат ее находится на взводе, и хотела как-нибудь успокоить его.

Другие также чувствовали некоторую напряженность.

— Не желаете остаться на ночь, мистер Робинсон? — спросил Кинго.

Мэйзи поморщилась. Чрезмерная вежливость Кинго была совсем не к месту. Обменяться учтивыми фразами в саду — одно дело, но если Дэнни останется на ночь, то и самому Кинго, и его высокородным друзьям быстро наскучат поношенная одежда Дэнни и разговоры о судьбах рабочих; над ним начнут подсмеиваться, а это заденет его еще больше.

— Сегодня вечером мне нужно быть в Лондоне. Я приехал, только чтобы поговорить пару часов с сестрой, — ответил Дэнни.

— В таком случае позвольте мне отвезти вас до станции, как только будете готовы, — предложил Кинго.

— Это очень любезно с вашей стороны.

Мэйзи взяла брата за руку.

— Пойдем, я скажу, чтобы тебе подали обед.


После того как Дэнни уехал в Лондон, Мэйзи зашла к Солли, чтобы провести с ним послеобеденный отдых.

Солли лежал на кровати в красном шелковом халате и смотрел, как она раздевается.

— Я не могу спасти ассоциацию Дэна, — сказал он. — Даже если бы это было разумно с финансовой точки зрения — что не так, — то я бы все равно не убедил других партнеров.

Мэйзи ощутила, как ее переполняет чувство признательности. Она ведь вовсе не просила его помогать Дэнни.

— Ты такой хороший, — сказала она, раскрывая халат и целуя его в большой живот. — Ты и так много сделал для моих родных. Тебе не за что извиняться. И, кроме того, Дэнни все равно ничего не возьмет у тебя, ты же знаешь. Уж слишком он гордый.

— Но что же он будет делать?

Она шагнула из упавших на пол юбок и скатала чулки.

— Сегодня у него встреча в Объединенном обществе машиностроителей. Он собирается баллотироваться в парламент и наде-ется, что они окажут ему финансовую помощь.

— И, как я полагаю, он собирается развернуть кампанию по принятию более строгих законов, регулирующих деятельность банков.

— Ты против?

— Никакому банкиру не нравится, когда правительство говорит ему, что делать. Да, в мире финансов случаются крахи и банкротства, но если бы коммерцией заведовали политики, то их было бы еще больше.

Он повернулся на бок и положил голову на локоть, чтобы лучше видеть, как она раздевается.

— Как же мне не хочется покидать тебя сегодня вечером!

Мэйзи тоже этого не хотелось. В глубине души она чувствовала какое-то смутное возбуждение от того, что останется с Хью, пока Солли будет отсутствовать, но от этого испытывала еще большее чувство вины.

— Поезжай, я не против.

— Мне так стыдно за мое семейство.

— Не стыдись.

Был Песах, и Солли собирался провести седер вместе с родственниками. Мэйзи не пригласили. Она знала, что Бен Гринборн не испытывает к ней никаких теплых чувств, и отчасти признавала, что ее не за что любить, но Солли от этого ужасно страдал. Он бы даже поссорился со своим отцом, если бы Мэйзи не уговорила его ехать, чтобы поддержать хорошие отношения с родителями.

— Так ты точно не обижаешься? — спросил он озабоченно.

— Точно. И потом, если бы я так строго относилась к этому празднику, я бы поехала в Глазго и встретила бы Песах со своими родителями.

Сказав это, Мэйзи задумалась.

— Дело в том, что с тех пор, как мы покинули Россию, я никогда не ощущала себя еврейкой. Когда мы оказались в Англии, вокруг не было ни единого еврея. В цирке о религии вообще никто не вспоминал. И даже когда я вышла замуж за еврея, твоя семья дала мне понять, что не приветствует этот брак. Мне по жизни суждено оставаться в стороне, и, сказать по правде, я не возражаю. бог для меня ничего не сделал, — она улыбнулась. — Мама говорит, что бог дал мне тебя, но это чушь, я же сама тебя добилась.

Солли немного приободрился.

— Все равно я буду по тебе скучать.

Она села на край кровати и склонилась над ним так, чтобы он мог взять в руки ее груди.

— И я по тебе буду скучать.

— М-м-м.

Чуть погодя они легли друг напротив друга, только головой к ногам, и он гладил ее между ног, пока она целовала его мужское достоинство и играла с ним. Ему нравились такие дневные забавы, и постепенно он возбудился до такой степени, что не стерпел и выплеснул свой накопленный запас прямо ей в рот.

Мэйзи сменила позу и легла, уткнувшись головой ему в подмышку.

— Как на вкус? — спросил он сонно.

Она облизала губы.

— Похоже на икру.

Он засмеялся и закрыл глаза.

Она начала ласкать себя, но он уже захрапел. Когда она резко вздрогнула от высшего наслаждения, он даже не пошевелился.


— Руководителей Банка Глазго следовало бы посадить за решетку, — сказала Мэйзи вскоре после обеда.

— Это слишком сурово, — отозвался Хью.

Мэйзи его замечание не понравилось.

— Сурово? — раздраженно переспросила она. — Уж не так сурово, как оставлять рабочих без денег!

— Но идеальных людей не бывает. Уверен, что и среди рабочих находятся нерадивые люди, — настаивал на своем Хью. — Если, например, строитель допустит ошибку и дом рухнет, его что, тоже сажать в тюрьму?

— Это не одно и то же.

— Почему нет?

— Потому что строителю платят тридцать шиллингов в неделю, и он вынужден подчиняться приказам мастера, а банкир получает тысячи и оправдывается тем, что на нем лежит вся ответственность.

— Верно. Но банкир человек, у него есть жена и дети, которых нужно содержать.

— То же самое можно сказать почти о любом убийце. Но убийцу вешают, невзирая на то что его дети останутся сиротами.

— Но если человек убьет кого-нибудь случайно — например, выстрелит из ружья по кролику и попадет в человека, который прятался в кустах, — то его даже не посадят в тюрьму. Почему же тогда сажать банкиров, которые тоже не хотели тратить ни чужие, ни тем более свои деньги?

— Чтобы другие банкиры усвоили урок и действовали более осмотрительно.

— По той же логике следует повесить человека, который стрелял в кролика, чтобы другие стрелки впредь были осторожнее.

— Это преувеличение. Вы все передергиваете.

— Нет, не передергиваю. С чего бы с банкирами обращаться суровее, чем с неосторожными охотниками?

В этот момент в спор лениво вмешался Кинго:

— Возможно, директора Банка Глазго и в самом деле окажутся за решеткой, как я слышал. Да и некоторые служащие тоже.

— Я тоже так думаю, — сказал Хью.

— Тогда зачем было спорить? — Мэйзи едва не вскрикнула от раздражения.

Хью улыбнулся.

— Чтобы посмотреть, как вы будете отстаивать свою точку зрения.

Вспомнив, что именно эта его черта привлекла ее во время первого их знакомства, Мэйзи прикусила язык. Она понимала, что представители «кружка Мальборо» обожали ее и принимали, несмотря на происхождение, в своем кругу за ее вспыльчивый и независимый нрав, но если бы она гневалась постоянно, то это им быстро бы наскучило. В одно мгновение ее настроение переменилось.

— Сэр, вы оскорбили меня! — воскликнула она театрально. — Я вызываю вас на дуэль!

— И какое же оружие предпочитают на дуэлях дамы? — засмеялся Хью.

— Вязальные крючки на рассвете!

Тут уж засмеялись и все остальные присутствующие, а потом вошел слуга и объявил, что подан ужин.

Всего за большим столом разместилось двадцать человек. Мэйзи не переставала восхищаться жесткими накрахмаленными скатертями и хрупким фарфором, сотнями отражавшихся в хрустальных бокалах свечей, безупречными белыми жилетами и черными фраками мужчин и сверкающими всеми цветами радуги драгоценностями женщин. Каждый вечер подавали шампанское, но оно тут же откладывалось на талии Мэйзи, так что она позволяла себе выпить не более двух глотков.

Оказалось, что за столом она сидит рядом с Хью. Обычно герцогиня усаживала ее рядом с Кинго, потому что Кинго нравились симпатичные женщины, и герцогиня потакала маленьким слабостям мужа; но сегодня, по всей видимости, хозяйка распорядилась внести изменения в обычный распорядок. Молитву перед трапезой никто не произносил, потому что в этом кружке о религии вспоминали только по воскресеньям. Когда подавали суп, Мэйзи вела вежливую беседу с сидящими рядом с ней мужчинами, но мысли ее были заняты братом. Бедный Дэнни! Такой умный, целеустремленный, такой умелый руководитель и такой невезучий! Интересно, чем закончится его затея пройти в парламент? Она надеялась, что успехом. Папа будет им гордиться.

Сегодня вновь ощутимо и зримо всплыло ее прошлое. Удивительно, как мало ее происхождение влияет на ее нынешнюю жизнь. И у Дэнни так же. Он, как и она, казался не принадлежащим ни к одному определенному классу общества. Сам он считал себя представителем рабочего класса, но одевался как средний класс, а смелыми манерами и самоуверенностью походил на аристократа вроде Кинго. С ходу нельзя было сказать, кто он такой — то ли отпрыск богатого семейства, который решил примерить на себя образ страдальца за бедняков, то ли везучий выскочка из низов.

Примерно то же самое можно было сказать и о Мэйзи. Любой достаточно опытный и проницательный человек сразу бы заметил, что она не прирожденная дама из высшего общества. Но она так хорошо играла свою роль и отличалась таким очарованием, что никто не мог поверить, что Солли познакомился с ней в каком-то сомнительном танцевальном заведении. Если поначалу и были сомнения, примет ли ее лондонский свет, то их развеял принц Уэльский, сын королевы Виктории и будущий король, который при всех признался, что «пленен ею», и преподнес ей в подарок золотой портсигар с бриллиантовой застежкой.

Пока длился ужин, Мэйзи все чаще обращала внимание на сидевшего рядом с ней Хью. Она старалась поддерживать светскую беседу и уделять столько же внимания и другому соседу, но ей казалось, что прошлое стоит за ее плечом, словно надоедливый слуга или беспокойный проситель.

С того времени, как Хью вернулся в Лондон, они виделись три-четыре раза, а теперь двое суток провели в одном доме, но еще не разу не заговорили о том, что произошло шесть лет назад. Хью знал только, что она исчезла без следа, а потом вдруг объявилась как миссис Соломон Гринборн. Рано или поздно она должна объяснить ему, что случилось, только она боялась, что от этого разговора в ней пробудятся все старые чувства, и не только в ней, но и в нем. И все-таки хорошо, что Солли уехал, так будет легче объясниться.

Когда за столом стало шумно, Мэйзи решила, что настал подходящий момент. Она повернулась к Хью и вдруг смутилась. Несколько раз она открывала рот, но не могла произнести ни слова. Наконец она выдавила из себя:

— Я бы разрушила вашу карьеру.

И тут же, едва не разрыдавшись, замолчала.

Хью сразу же понял, что она имела в виду.

— Кто сказал вам, что вы бы разрушили мою карьеру?

Если бы он постарался ее утешить, она бы точно разрыдалась. Но, услышав агрессивные нотки, она ответила:

— Ваша тетя Августа.

— Я так и подозревал, что она каким-то образом тут замешана.

— Но она была права.

— Мне так не кажется, — сказал он еще более раздраженно. — Карьеру Солли вы же не разрушили.

— Это другое дело. Солли не считали белой вороной в своем семействе. Хотя да, поначалу было трудно. Его родители до сих пор меня ненавидят.

— Даже несмотря на то, что вы еврейка?

— Да. Евреи бывают такими же снобами, как и все остальные.

Он никогда не узнает настоящую причину — то, что Берти не был ребенком Солли.

— Почему вы просто не сказали мне, что хотите уйти?

— Не могла.

Вспомнив те мрачные дни, она почувствовала, как у нее в горле снова скапливается комок, и тяжело вздохнула, чтобы успокоиться.

— Мне было очень трудно уйти. У меня просто сердце разрывалось. Я бы и не решилась, если бы мне пришлось оправдываться перед вами.

— Могли бы оставить мне записку, — не унимался Хью.

— Я не могла заставить себя написать ее, — почти шепотом произнесла Мэйзи.

Он, похоже, наконец-то сдался, выпил вина из бокала и отвел от нее взгляд.

— Это было просто ужасно. Я даже не знал, живы ли вы.

Он старался не подавать виду, но его глаза говорили о том, что ему до сих пор больно вспоминать о том времени.

— Извините, — прошептала Мэйзи. — Мне очень жаль, что я заставила вас переживать. Я не хотела. Я только хотела избавить вас от несчастий. Я сделала это из-за любви.

Услышав, как с ее уст слетело слово «любовь», она тут же пожалела об этом.

— А Солли вы любите? — ухватился он за это слово, как за зацепку.

— Да.

— Похоже, вы неплохо устроились.

— Да… жаловаться не приходится.

Он никак не мог подавить свою обиду на нее.

— Значит, вы получили все, о чем мечтали?

Его вопрос прозвучал грубо, но она подумала, что заслужила такое обращение, и просто кивнула.

— А что случилось с Эйприл?

Мэйзи помедлила с ответом. Это уже переходило границы.

— Вы сравниваете меня с Эйприл? — спросила она в раздражении.

Хью печально ухмыльнулся и сказал:

— Нет, я никогда не сравнивал вас с Эйприл, это точно. Я просто хочу узнать, что с ней случилось. Вы с ней видитесь?

— Да, тайком.

Судьба Эйприл была нейтральной темой, и, разговаривая о ней, они могли избежать неудобных вопросов. Мэйзи решила удовлетворить его любопытство.

— Вы знаете… заведение Нелли?

Хью понизил голос.

— Тот бордель? Да, знаю.

— Так вы там бывали? — не удержалась она от ехидного замечания.

Хью смутился.

— Да, однажды. И потерпел полное фиаско.

Это ее не удивило. Она вспомнила, каким наивным и неопытным Хью был в двадцать лет.

— Так вот, теперь этим местом владеет Эйприл.

— Хм, забавно. И как же это произошло?

— Сначала она была любовницей известного писателя и жила в миленьком коттедже в Клэпхеме. Потом она ему надоела, и в то же время Нелл задумала отойти от дел. Так что Эйприл продала коттедж и выкупила заведение.

— Подумать только! — сказал Хью. — Никогда не забуду Нелл. Это была самая толстая женщина из тех, что я видел.

За столом вдруг воцарилась тишина, и последняя фраза Хью прозвучала достаточно громко, чтобы ее услышали некоторые соседи. Кто-то засмеялся, кто-то спросил: «Что это за толстая дама?» — но Хью только усмехнулся и ничего не ответил.

После этого они старались не затрагивать неудобных тем, но Мэйзи было неприятно на душе. Ей было даже физически плохо, как будто она упала, ушиблась и наставила себе синяки и шишки.

Когда ужин закончился и мужчины выкурили сигары, Кинго заявил, что хочет танцевать. Ковер в гостиной скатали, и за фортепьяно усадили лакея, который умел играть польки.

Мэйзи танцевала со всеми, кроме Хью, но когда стало заметно, что она его избегает, то потанцевала и с ним. Тут же на нее снова нахлынули воспоминания шестилетней давности, и она представила, как гуляет с ним в Креморнских садах. Ему даже не нужно было ее направлять, казалось, что они понимают друг друга без слов и инстинктивно совершают одни и те же движения. Мэйзи не могла избавиться от неприятной мысли, что ее муж Солли — ужасный танцор.

Потом она потанцевала еще с одним партнером, но после другие мужчины перестали приглашать ее. В одиннадцать часов подали бренди, условности были забыты, мужчины ослабили белые галстуки-бабочки, а некоторые женщины даже скинули туфли. Мэйзи теперь танцевала только с Хью. Она понимала, что должна испытывать чувство вины, но ей было очень весело, и она не хотела останавливаться.

Когда лакей за фортепьяно окончательно устал, герцогиня сказала, что хочет подышать свежим воздухом, и приказала горничным принести шубы и пальто, чтобы всей компанией погулять по ночному саду. В темноте Мэйзи взяла Хью за руку.

— О том, что я делала эти шесть лет, знает весь свет, а вы-то как жили?

— В Америке мне понравилось, — ответил Хью. — Там нет классовой системы. Конечно, там, как и везде, есть бедные и богатые, но нет никаких аристократов, нет глупых предрассудков и бессмысленных правил. Здесь кажется крайне необычным, что вы вышли замуж за Солли и что вас приняли за свою в высшем обществе, но даже в таком случае вы, бьюсь об заклад, никому не рассказываете всю правду о своем происхождении…

— Да, они подозревают о многом, но вы правы — всей правды я не раскрываю.

— А в Америке вы бы хвастались своим низким происхождением, как Кинго хвастается предками, воевавшими в битве при Азенкуре.

Но Мэйзи интересовала не Америка, а личная жизнь Хью.

— Вы не женились?

— Нет.

— А в Бостоне… были девушки, которые вам нравились?

— Я пытался, Мэйзи…

Она вдруг пожалела, что задала этот вопрос. У нее было нехорошее предчувствие, что он разрушит ее счастье, но было уже слишком поздно, и он отвечал на него.

— Да, в Бостоне есть хорошенькие девушки, и красивые девушки, и умные девушки, и девушки, из которых вышли бы хорошие жены и матери. Я ухаживал за некоторыми, и они, как мне казалось, отвечали мне взаимностью. Но когда дело доходило до предложения руки и сердца, что-то меня останавливало. Как будто мне чего-то не хватало. Я не испытывал к ним того, что испытывал к вам. Это не была любовь.

Теперь и он произнес это слово.

— Хватит, достаточно объяснений, — прошептала Мэйзи.

— Пару раз их матери очень сильно обиделись на меня, потом пошли слухи, и девушки насторожились. Они по-прежнему были милы со мной, но думали, что со мной что-то не так, и ничего серьезного от меня не ожидали. Я перешел в разряд мужчин, которые не женятся. Хью Пиластер, английский банкир и разбиватель сердец. А если какая-то девушка и влюблялась в меня, я старался как можно быстрее лишить ее иллюзий. Не нравится мне разбивать сердца. Я сам знаю, как это неприятно.

По щекам Мэйзи текли слезы, и она была рада спасительной темноте.

— Мне очень жаль, — прошептала она так тихо, что сама едва услышала свой голос.

— В любом случае теперь я знаю, что со мной не так. Наверное, я все время знал, но эти два дня развеяли мои последние сомнения.

Они отстали от других, а теперь окончательно остановились. Хью повернулся к ней.

— Не надо, Хью, не говори ничего больше.

— Я по-прежнему люблю тебя, Мэйзи. Вот и все объяснение.

Эти слова разрушили то хрупкое спокойствие, которое она выстраивала с таким трудом.

— Я думаю, и ты любишь меня, — продолжал он, не обращая внимания на ее просьбу. — Разве не так?

Она посмотрела ему в глаза, в которых отражались огни дома за лужайкой. Лицо его скрывала тень. Он склонил голову и поцеловал ее в губы. Она не стала отворачиваться.

— Какие соленые слезы, — сказал он чуть погодя. — Ты же любишь меня, я знаю.

Вынув из кармана носовой платок, он бережно вытер ей щеки.

— Пойдем, Хью, а то люди будут говорить о нас за спиной, — сказала Мэйзи, решив положить конец всем этим ненужным объяснениям.

Она повернулась и сделала шаг, так что ему пришлось бы отпустить ее руку или идти за ней. Он пошел за ней.

— Представить себе не могу, что тебя это волнует. Твои знакомые славятся тем, что снисходительно относятся ко всякому…

На самом деле мнение других ее мало заботило. Больше всего она беспокоилась о себе. Она ускорила шаг, пока они не догнали остальных, а потом отпустила его руку и заговорила с герцогиней.

Ее немного задел тот тон, с каким Хью отозвался о снисходительности кружка Мальборо. Да, они действительно на многое смотрели сквозь пальцы, но ее даже немного покоробили слова «снисходительно относятся ко всякому», хотя она и не могла объяснить себе почему.

Когда все вернулись в дом, высокие часы в гостиной пробили полночь. Мэйзи вдруг ощутила, что смертельно устала, и сказала, что пойдет спать. От ее внимания не укрылся любопытный взгляд, с каким герцогиня при этих ее словах посмотрела на Хью, после чего едва сдержала улыбку. Было очевидно: хозяйка дома уверена, что эту ночь Мэйзи и Хью проведут вместе.

Все дамы поднялись по лестнице вместе, оставив мужчин играть в бильярд и наслаждаться ночной порцией спиртного. Прощаясь, Мэйзи замечала в глазах женщин ту же озорную усмешку, что и у герцогини, с примесью некоторой зависти.

Войдя в спальню, она затворила за собой дверь. Дрова в камине весело потрескивали, на туалетном столике мерцали свечи. На ночном столике у кровати, как и обычно, стояли блюдо с сэндвичами и бутылка хереса на тот случай, если ей ночью захочется перекусить. Мэйзи ни разу до них не дотронулась, но хорошо обученные слуги Кингсбридж-Мэнора услужливо меняли их каждый вечер.

Она начала раздеваться. Возможно, все ошибались, и Хью сегодня к ней не придет. От этой мысли ей стало больно, как будто ее пырнули кинжалом прямо в сердце, и она поняла, что больше всего на свете мечтает сейчас крепко обнять его и поцеловать по-настоящему, от всей души, ничего не стыдясь, а не так виновато, как в саду. Это чувство вновь пробудили в ней воспоминания шестилетней давности о той ночи после скачек в Гудвуде; она вспомнила узкую кровать в доме его тетки и выражение его лица, с каким он смотрел на то, как она снимает платье.

Она посмотрела на свое тело в высоком зеркале. Хью бы заметил, как оно изменилась. Шесть лет назад у нее были маленькие, похожие на прыщи розовые соски, но сейчас, после кормления Берти, они выросли и стали малинового цвета. Девушкой она не носила корсет, потому что у нее и без того была осиная талия, но после беременности о былой стройности пришлось позабыть.

Потом она услышала, как по лестнице тяжело поднимаются мужчины, смеясь над какой-то шуткой. Хью был прав: никто из них нисколько не удивится, если кто-то в загородном доме вздумает немного поразвлечься и нарушить супружескую верность. Неужели никому из них нет дела до уязвленных чувств Солли? Неужели все они такие бессердечные? И вдруг ее как громом ударило — ведь бессердечная здесь в первую очередь она сама.

Весь вечер она не думала о Солли, но теперь он предстал перед ее мысленным взором как наяву: добрый, безобидный, щедрый Солли. Мужчина, который любил ее до безумия, который заботился о Берти, как о своем родном сыне, зная, что он ему чужой. Не успело пройти нескольких часов после его отъезда, а она уже думает о том, как в ее постели окажется другой мужчина. «Да что же я за женщина такая?» — спрашивала она себя.

В порыве раскаяния она встала, подошла к двери и повернула ключ. Она вдруг поняла, что не понравилось ей во фразе Хью «Твои знакомые славятся тем, что снисходительно относятся ко всякому…» Она прозвучала так, как будто ее чувство к Хью было самым обычным преходящим увлечением. Как будто их связывали только легкий флирт и измена из множества тех, которые происходят, только чтобы светским сплетницам было о чем судачить.

«Но я так хочу обнять Хью», — говорила она себе, едва не плача от мысли, что придется о нем позабыть. Она вспоминала его мальчишескую улыбку и поджарую фигуру, его голубые глаза и мягкую, гладкую кожу; она вспоминала, как он смотрел на нее, когда она раздевалась, вспоминала то выражение счастья и неверия в чудо, смесь желания и восторга. Да, отказаться от всего этого будет невероятно тяжело.

Тут раздался легкий стук в дверь.

Она замерла, стоя посередине комнаты, словно охваченная параличом.

Ручка повернулась, на дверь нажали снаружи, но, разумеется, она не открылась.

Мэйзи услышала свое имя, произнесенное шепотом.

Она подошла к двери и взялась рукой за ключ.

— Мэйзи! — снова раздался шепот. — Это я, Хью.

Она так сильно желала упасть в его объятия, что едва могла сдерживаться. Она положила в рот палец и прикусила его, но никакая боль не могла усмирить желание.

Он снова постучал в дверь.

— Мэйзи! Можно войти?

Она прислонилась к стене. Стекавшие по лицу слезы падали с подбородка на грудь.

— Давай хотя бы поговорим!

Она понимала, что стоит ей открыть дверь — и никаких разговоров не будет. Они тут же обнимутся и в порыве страсти упадут на пол, позабыв все слова.

— Скажи хоть что-нибудь. Ты здесь? Я же знаю, что ты здесь.

Она стояла на месте, бесшумно рыдая.

— Ну пожалуйста, Мэйзи, — повторял Хью. — Прошу тебя.

Через несколько минут он ушел.


Мэйзи плохо спала всю ночь и проснулась рано. Но когда в окне забрезжили первые утренние лучи, она немного приободрилась. Пока остальные гости еще нежились в своих кроватях, она, как обычно, направилась в детскую. У двери она остановилась, услышав внутри мужской голос. Она сразу узнала его. Это был Хью.

— И тут великан проснулся.

При этих словах раздался детский вопль страха и восторга. Кричал Берти. Хью продолжал:

— Джек быстро спускался по бобовому стеблю, не жалея рук, но великан догонял его!

Старшая дочь Кинго, семилетняя Энн, произнесла строгим голосом всезнайки:

— Берти спрятался за стулом, потому что он боится. А я не боюсь.

Мэйзи тоже захотелось спрятаться, как Берти, и она даже повернулась, чтобы пойти обратно в свою спальню, но снова остановилась. Рано или поздно ей придется встретиться с Хью лицом к лицу, а в детской сделать это будет легче. Собравшись с духом, она вошла в комнату.

Дети сгрудились вокруг Хью и внимательно слушали его. Берти даже едва обратил внимание на мать. Хью поднял голову с настороженным видом.

— Продолжайте, я тоже послушаю! — сказала Мэйзи и, сев рядом с Берти, обняла сына.

Хью повернулся обратно к детям.

— И что же, по-вашему, сделал Джек?

— Я знаю, — сказала Энн. — Он достал топор.

— Правильно.

Мэйзи сидела и наблюдала, как Берти с широко открытыми изумленными глазами смотрит на своего настоящего отца. «Если я уж и это способна вынести, то смогу вынести все на свете», — подумала она.

Хью продолжал:

— И когда великан был еще на половине пути, Джек срубил бобовый стебель! Злой великан свалился на землю и разбился насмерть. А Джек с матерью с тех пор жили долго и счастливо. Вот и сказке конец.

— Расскажи еще, — попросил Берти.

* * *

В посольстве Кордовы царила суматоха. На завтра был намечен прием в честь Дня независимости Кордовы, и в посольстве готовились к визиту членов парламента, чиновников министерства иностранных дел, дипломатов и журналистов. В довершение хлопот Мики Миранде нужно было сочинить ответ на строгую ноту от министра иностранных дел о том, что в Андах были убиты два английских исследователя. Но когда ему сообщили, что в приемной его дожидается Эдвард Пиластер, Мики тут же побросал все дела, потому что разговор с Эдвардом для него был важнее приема и ноты, вместе взятых. Ему требовалось найти полмиллиона фунтов, а раздобыть такие деньги можно было только через Эдварда.

Мики служил посланником Кордовы уже год. Эту должность ему удалось получить не только благодаря своей хитрости, но и многочисленным, стоившим целое состояние взяткам, которые отец щедро раздавал у себя дома. Мики пообещал отцу, что вернет деньги, и теперь ему нужно было выполнять свое обещание. Легче было покончить с собой, чем отказать грозному Папе.

Мики провел Эдварда в личный кабинет посланника — огромное помещение на втором этаже, одну из стен которого почти полностью занимал флаг Кордовы. Подойдя к письменному столу, он расстелил карту Кордовы, закрепив ее по углам портсигаром, графином с хересом, бокалом и серой шляпой Эдварда. Заговорил он не сразу, собираясь с мыслями. Первый раз в жизни он собирался попросить у кого-то целых полмиллиона фунтов.

— Вот провинция Санта-Мария, на севере страны, — начал он.

— Я знаю географию Кордовы, — проворчал Эдвард.

— Конечно, конечно, разумеется, — поспешил согласиться Мики.

Это была правда. Банк Пиластеров поддерживал регулярные деловые связи с Кордовой, финансируя экспорт нитратов, соленой говядины и серебра, а также импорт оборудования для шахт, оружия и предметов роскоши. Благодаря Мики всеми этими операциями занимался Эдвард; будущий посланник, а тогда атташе при посольстве, вовремя позаботился, чтобы у всех, кто отказывался иметь дела с Банком Пиластеров, в его стране возникали непреодолимые трудности. В результате Эдвард теперь считался ведущим экспертом в Лондоне по Кордове.

— Конечно, знаешь, — повторил Мики. — Как знаешь и то, что все нитраты, добываемые моим отцом, приходится перевозить на мулах из Санта-Марии в Пальму. Но ведь между ними можно запросто построить железную дорогу.

— Откуда такая уверенность? Железная дорога — вещь сложная.

Мики взял со стола нечто вроде объемной книги.

— Потому что по заказу отца один шотландский инженер, Гордон Хейпни, провел подробное исследование. Здесь указано все — включая стоимость. Можешь сам посмотреть.

— И сколько это будет стоить?

— Пятьсот тысяч фунтов.

Эдвард пролистал страницы доклада.

— А как насчет политики?

Мики перевел взгляд на большой портрет президента Гарсии в форме главнокомандующего армии. Всякий раз, как Мики смотрел на него, он клялся себе, что когда-нибудь на этом месте будет висеть его собственный портрет.

— Президент поддерживает эту идею.

Гарсия доверял Папе. С тех пор как Папа стал губернатором провинции Санта-Марии — не без помощи двух тысяч коротко-ствольных винтовок Уэстли-Ричардса из Бирмингема, — семейство Миранда всегда и во всем поддерживало президента и было его самым верным союзником. Гарсия и не подозревал, что Папа хочет построить железную дорогу в столицу, чтобы можно было дойти до нее с войском и напасть на нее за два дня, а не за две недели.

— И откуда же возьмутся средства? — спросил Эдвард.

— Соберем на лондонском рынке, — небрежно ответил Мики, стараясь не выдавать своего волнения. — Кстати, Банк Пиластеров мог бы заняться этим делом.

Это была кульминация долгого и упорного «приручения» семейства Пиластеров; наконец-то он должен был получить достойную награду за годы стараний.

Но Эдвард только покачал головой и сказал:

— Я так не думаю.

Его ответ поразил Мики, который надеялся, что в худшем случае Эдвард решит немного подумать.

— Но ты же постоянно выдаешь ссуды на железные дороги. А тут такой подходящий случай!

— Кордова — не то же самое, что Канада или Россия. Инвесторам не нравится нестабильная политическая обстановка в вашей стране, в которой у каждого провинциального каудильо имеется своя личная армия. Просто Средневековье какое-то.

Мики это не приходило в голову.

— Но ты же дал кредит на постройку серебряной шахты.

Это было три года назад, и с тех пор шахта принесла Папе сотню тысяч фунтов, которые оказались вовсе не лишними.

— О том и речь! Это единственная серебряная шахта в Южной Америке, которая едва-едва приносит какой-то доход.

На самом деле шахта приносила огромный доход, но Папа почти все забирал себе и крайне неохотно делился с акционерами. Если бы он потрудился соблюсти хотя бы видимость приличия! Но отец никогда не прислушивался к его советам.

Мики постарался подавить в себе паническое настроение, но чувства его, наверное, отразились на лице, потому что Эдвард беспокойно спросил:

— Для тебя это так важно, дружище? Выглядишь ты не очень…

— Сказать по правде, это очень важное дело для меня и моей семьи, — признался Мики.

Ему показалось, что если как следует постараться, то Эдварда можно уговорить выдать кредит.

— Если всеми уважаемый Банк Пиластеров решит принять участие в этом предприятии, то все остальные подумают, что Кордова — не такое уж гиблое место и что в нее стоит вкладывать средства.

— В этом что-то есть, — задумчиво сказал Эдвард. — Если предложение сделает один из партнеров, то к нему, вероятно, и прислушаются. Но я же не партнер.

Мики уже понял, что получить полмиллиона фунтов гораздо сложнее, чем он надеялся, но так просто он не сдастся. Он обязательно добьется своего.

— Что ж, придется придумать что-нибудь еще, — сказал он с напускной беззаботностью.

Эдвард осушил бокал с хересом и встал.

— Ну что, пойдем пообедаем?

Вечером того же дня Мики с Пиластерами отправились в «Опера-Комик» посмотреть «Фрегат ее величества «Пинафор». Мики пришел пораньше и, пока ждал в фойе, повстречался с семейством Бодвин. Альберт Бодвин был адвокатом, имевшим немало общих дел с Банком Пиластеров, а Августа когда-то пыталась устроить брак его дочери Рейчел с Хью.

Мики весь вечер размышлял, как бы раздобыть денег для железной дороги, но флиртовал с Рейчел Бодвин машинально, по привычке, как делал это со всеми девушками и некоторыми замужними дамами.

— Как продвигается дело эмансипации женщин, мисс Бодвин?

Ее мать, миссис Бодвин, покраснела и сказала:

— Я бы предпочла, чтобы вы не затрагивали эту тему, сеньор Миранда.

— Ну хорошо, не буду, ведь ваше желание для меня все равно что постановление парламента — столь же юридически обязательное.

Он повернулся к Рейчел. Девушку нельзя было назвать особенно красивой — глаза ее были посажены слишком близко друг к другу, — но фигура у нее была привлекательной: длинные ноги, узкая талия и довольно объемный бюст. В голове у Мики вдруг промелькнула странная фантазия, как он привязывает ее руки к спинке кровати и раздвигает ее обнаженные ноги. Подняв голову, он встретился с ней взглядом. Большинство девушек на ее месте покраснели бы и отвели глаза, но она продолжала смотреть на него, смело улыбаясь, как будто это он должен был стесняться. Мики подумал, о чем бы можно было завести разговор с ней, и спросил:

— Вы знаете, что наш старый приятель Хью Пиластер вернулся из колоний?

— Да, я видела его в Уайтхэвен-Хаусе. И вы там тоже были.

— Ах, да, я и забыл.

— Хью мне всегда нравился.

«Только ты не захотела выходить за него замуж», — подумал Мики.

Вообще-то на рынке невест ее уже можно было бы назвать залежалым товаром. Но все же инстинкты подсказывали ему, что она весьма чувственна. Главная ее трудность заключается в том, что она слишком прямолинейна и груба. Она отпугивает от себя мужчин. Возможно, глубоко внутри себя она отчаивается. Не за горами тридцать лет, а после этого уже недалеко и до участи старой девы. Некоторые женщины отнеслись бы к такой перспективе со смирением, но только не Рейчел. Мики это чувствовал.

Было заметно, что Рейчел к нему испытывает симпатию, но это нисколько не удивительно. К нему вообще многие относились с симпатией — старые и молодые, мужчины и женщины. Он умел пробудить интерес к себе, но особенно ему нравилось, когда к нему испытывали интерес влиятельные люди, благодаря которым можно было чего-то добиться. Рейчел же, по сути, не занимала никакого значимого положения и потому не представляла для него никакой ценности.

Когда пришли Пиластеры, Мики перенес свое внимание на Августу, облаченную в восхитительное вечернее платье темно-малинового цвета.

— Вы выглядите… потрясающе, миссис Пиластер, — произнес он низким голосом, и она улыбнулась от удовольствия.

Оба семейства обменялись вежливыми фразами, а затем по-шли занимать свои места — Бодвины в партер, а Пиластеры в отдельную ложу. Перед тем как уйти, Рейчел еще раз улыбнулась Мики и тихо сказала:

— Возможно, мы увидимся позже, сеньор Миранда.

Услышав эти слова, отец Рейчел неодобрительно посмотрел на нее, взял за руку и повел за собой, но миссис Бодвин тоже не скрывала улыбки. Выходит, отец Рейчел не хочет выдавать свою дочь замуж за иностранца, но миссис Бодвин уже не настолько разборчива.

Все первое действие оперы у Мики из головы не выходил вопрос с железной дорогой. Раньше он не задумывался о том, что примитивное политическое устройство Кордовы, позволившее семейству Миранды проложить путь к богатству и власти, в действительности отпугивает многих инвесторов. Скорее всего, финансировать строительство железной дороги откажутся и другие банки, так что, как ни крути, но остается только постараться переубедить Пиластеров. В полной же мере повлиять он мог только на Эдварда и Августу.

Во время первого антракта он ненадолго оказался наедине с Августой и тут же приступил к делу, зная, что ей нравится прямота:

— Когда Эдварда сделают партнером банка?

— Это больная тема, — ответила Августа, не скрывая своего раздражения. — А почему ты спрашиваешь?

Мики вкратце рассказал ей о проекте железной дороги, естественно, умолчав о смелых планах отца по захвату столицы.

— Никакой другой банк денег мне не даст. Никто ничего не знает от Кордове, потому что все операции я вел исключительно при посредничестве Эдварда.

На самом деле дела обстояли немного по-другому, но Августа все равно не разбиралась в финансах, так что ничего объяснять ей не стоило.

— Для Эдварда эта сделка стала бы крайне удачной и придала бы ему вес в банке.

Августа кивнула.

— Муж пообещал мне, что Эдвард станет партнером сразу же после женитьбы.

Мики удивился. Эдвард — и женится? Эти понятия как-то не сочетались. Зачем ему жениться?

— Мы даже пришли к согласию насчет невесты, — продолжала Августа. — Это Эмили Мэпл, дочь священника Мэпла.

— И какова она?

— Милая молодая девушка девятнадцати лет. Тихая и благоразумная. Ее родители одобряют наш выбор.

Мики подумал, что невеста эта как раз для Эдварда. Эдварду нравились симпатичные девушки, но ему была нужна такая, которой он легко мог бы руководить.

— Так в чем проблема?

Августа нахмурилась.

— Точно не знаю. По-моему, Эдвард никогда в жизни не соберется предложить ей руку и сердце.

Мики же это вовсе не удивляло. Он, напротив, не мог представить себе, что Эдвард женится, какой бы подходящей для него ни оказалась девушка. Какая ему польза от брака? О детях он не мечтает. Правда, стимулом может послужит обещание сделать его партнером, хотя самому Эдварду это не так уж и важно. Зато очень важно для Мики.

— И как, по вашему, подтолкнуть его к этому шагу?

Августа измерила Мики строгим взглядом и сказала:

— У меня предчувствие, что он задумается о браке, если вы тоже женитесь.

Мики отвел взгляд. Этой женщине в проницательности не откажешь. Пусть она ничего не знает о том, что творится за плотно закрытыми дверями борделя Нелли, но у нее есть материнская интуиция. Мики и самому казалось, что Эдвард станет сговорчивее, если он сам первый подаст ему пример.

— Мне? Жениться? — спросил Мики, слегка усмехнувшись.

Конечно, он иногда задумывался о женитьбе, как и всякий молодой мужчина, но не видел причин приступать к этому вопросу именно сейчас.

Впрочем, если на кону стоит финансирование железной дороги…

Но дело не только в железной дороге. Один удачный заем влечет за собой другой. Такие страны, как Канада и Россия, круглый год делают займы на лондонском рынке для строительства железных дорог, гаваней, выпуска акций водопроводных компаний и даже для правительственных расходов. Почему бы то же самое не делать и в отношении Кордовы? Мики бы брал комиссионные за каждую официальную или неофициальную сделку, но, что гораздо важнее, отсылал бы деньги домой, упрочивая богатство и власть своего семейства.

О том, что ждало его в случае неудачи, и догадываться не хотелось. Отец ни за что его не простит. Чтобы отвести от себя гнев отца, Мики согласился бы хоть трижды жениться.

Он снова посмотрел на Августу. Они никогда ни единым словом не упоминали о том, что произошло в спальне Старого Сета в сентябре 1873 года, но вряд ли она забыла о тех мгновениях безумной страсти. Пусть они и не снимали одежды, но ощущения от того сумасшедшего совокупления превосходили все, что Мики когда-либо испытывал со шлюхами в борделе Нелли. Наверняка и для Августы та сцена имела особое значение. Как она относится к предполагаемому браку Мики? Половина женщин в Лондоне будут сгорать от ревности, но трудно догадаться о том, что творится в сердце Августы. Он решил спросить ее прямо:

— Так что, вы настаиваете, чтобы я женился?

Августа помедлила с ответом. На ее лице отразилось сожаление, но потом она приняла суровый вид и строго сказала:

— Да.

В ее глазах читалась твердая решимость. Странно, но Мики даже испытал легкое разочарование.

— Нужно решить этот вопрос немедля. Эмили Мэпл и ее родители не будут ждать вечно.

«Другими словами, я должен жениться как можно скорее, — подумал Мики. — Ну что ж, пусть будет так».

В ложу вернулись Джозеф с Эдвардом, и разговор перешел на другие темы.

На протяжении следующего действия Мики думал об Эдварде. Вот уже пятнадцать лет они считаются друзьями. Эдвард слишком слаб и нерешителен, им легко руководить, и ему легко угодить. Больше всего на свете Эдвард любил, чтобы все происходило само собой, без всяких усилий с его стороны, так что Мики оставалось только потворствовать ему в этой слабости. Еще в школе он делал домашние задания за Эдварда; теперь же ему придется и послужить примером в браке, который благотворно скажется на карьере Эдварда, а заодно и Мики.

Во время второго антракта Мики сказал Августе:

— Для Эдварда было бы неплохо завести помощника в банке — какого-нибудь умного клерка, преданного и защищающего его интересы.

Августа задумалась.

— Хорошая идея, — сказала наконец она. — Нужно найти кого-нибудь, кому и мы могли бы доверять.

— Совершенно верно.

— У вас есть кто-то на примете?

— У нас в посольстве работает один мой родственник, Саймон Оливер. На самом деле его зовут Симон Оливера, но он пере-иначил свои имя и фамилию на английский лад. Очень сообразительный малый, надежный и покладистый.

— Пригласи его на чай. Если он мне понравится, я поговорю с Джозефом.

— Прекрасно.

Началось последнее действие. Мики подумал о том, насколько часто у них с Августой совпадали мысли. Если и стоило на ком-то жениться, то только на ней; вместе они бы запросто покорили весь мир. Но он постарался прогнать эти бесплодные фантазии. Так кого бы взять себе в жены? Это не должна быть наследница богатого и знатного семейства, ведь он ничего не может предложить такой девушке. Пусть завоевать ее сердце будет и просто, но последующая битва с родителями еще не гарантирует никаких результатов. Нет, ему нужна девушка скромного происхождения, которая без лишних рассуждений согласится стать ему женой. Осматривая партер, он остановился взглядом на Рейчел Бодвин.

Вот она подходит идеально! Она и так уже наполовину влюблена в него, так что дело, считай, сделано. И она не в том положении, чтобы отказывать мужчинам. Пусть ее отец и недолюбливает его, но матери он нравится, а мать с дочерью всегда легко одолеют в спорах отца.

И, что немаловажно, она его возбуждает.

Наверняка она девственница, мечтающая о мужских ласках. Он бы показал ей, что такое настоящая, грубая и физическая любовь. Возможно, некоторые приемы возмутили бы ее, и она стала бы сопротивляться, но тем соблазнительнее. В конце концов, жена должна угождать мужу, какими бы странными или грязными ни казались ей его пожелания. Жаловаться все равно ей будет некому, ведь ей и в голову не придет рассказывать кому-то о том, что происходит между ними в спальне. И снова он вообразил ее привязанной к спинке кровати, только на этот раз она извивалась всем телом от боли или от желания… или от того и другого вместе…

Представление подошло к концу. Выйдя из театра, Мики стразу же стал искать Бодвинов. Они встретились на улице, где Пиластеры ожидали свой экипаж, а Альберт Бодвин подзывал двуколку. Мики изобразил у себя на лице самую что ни на есть добродушную улыбку и обратился к миссис Бодвин:

— Могу ли я надеяться на то, чтобы засвидетельствовать вам завтра утром свое почтение?

Этот вопрос едва ли не сразил наповал миссис Бодвин.

— Да-да, сеньор Миранда, сочтем за честь ваш визит, — залепетала она.

— Вы так любезны.

Он обменялся рукопожатием с Рейчел и сказал, заглянув ей прямо в глаза:

— Так, значит, до завтра.

— Буду ждать, — отозвалась она.

Прибыл экипаж Августы, и Мики открыл дверь.

— Ну, как вам эта? — прошептал он.

— Глаза у нее слишком близко посажены, — ответила Августа, поднимаясь в экипаж. Усевшись поудобнее, она наклонилась к открытой двери и добавила:

— А в остальном она похожа на меня.

С этими словами она захлопнула дверь, и карета тронулась.


Час спустя Мики с Эдвардом ужинали в частном номере борделя Нелли. Помимо стола, в комнате располагались диван, платяной шкаф, умывальник и большая кровать. Эйприл Тилсли, вступив во владение борделем, приказала изменить в нем всю обстановку, и теперь вся мебель в комнате была обита тканью с модными узорами Уильяма Морриса, а на стенах, помимо картин с изображением половых актов, висели натюрморты. Но, как выяснилось, посетителей изменить невозможно, особенно подвыпивших, и обои были уже поцарапаны, занавески покрыты пятнами, а ковер местами порван. Тем не менее в полумраке комната до сих пор выглядела неплохо, словно постаревшая красавица, которой все еще удается скрывать морщины под толстым слоем румян.

Блюда и бокалы молодым людям подавали две их любимые девицы, Мьюриэл и Лили, в красных шелковых туфельках и в огромных изысканных шляпах, а в остальном полностью обнаженные. Из коридора доносились отрывистые звуки песен и ссоры в номере напротив, но в этой комнате царило спокойствие, подчеркиваемое треском дров в камине и полушепотом девиц. Мики расслабился и почти перестал волноваться по поводу железной дороги. По крайней мере, он разработал план, нужно только постараться воплотить его в жизнь. Напротив него за столом сидел Эдвард, которого он привык считать своим приятелем и временами даже любил по-своему. Его, конечно, утомляло, что Эдвард повсюду следует за ним, как дрессированная собачка, но это означало, что он, Мики, имеет над ним власть. Он помогал Эдварду, Эдвард помогал ему, и вместе они наслаждались пороками самого утонченного города в мире.

Закончив с едой, Мики налил себе еще бокал вина и сказал:

— Я, кстати, собираюсь сделать предложение Рейчел Бодвин.

Мьюриел и Лили захихикали.

Эдвард изумленно смотрел на него некоторое время, затем выпалил:

— Не верю!

Мики пожал плечами.

— Хочешь — верь, хочешь — нет, но это так.

— Ты в самом деле собираешься жениться?

— Ну да.

— Ты свинья.

Теперь уже Мики с удивлением посмотрел на товарища.

— Почему это? Отчего бы мне не жениться?

Эдвард резко встал и облокотился о стол.

— Ты самая настоящая свинья, Миранда, вот что я скажу.

Такой реакции Мики не ожидал.

— Какой дьявол в тебя вселился? А сам ты разве не собираешься жениться на Эмили Мэпл?

— Кто тебе это сказал?

— Твоя мать.

— Ни на ком я не женюсь.

— Почему нет? Тебе двадцать девять лет. И мне тоже. В таком возрасте мужчине пора бы уже выглядеть респектабельно и задуматься о своем собственном хозяйстве.

— К черту респектабельность! К черту хозяйство!

В порыве гнева Эдвард опрокинул стол. Посуда полетела на пол и разбилась, полилось вино. Мики едва успел отпрыгнуть, чтобы не запачкаться. Девицы в страхе забились в угол.

— Успокойся! — крикнул Мики.

— После всех этих лет, — не унимался Эдвард. — После всего, что я для тебя сделал!

Мики в недоумении смотрел на Эдварда. Нужно было как-то утихомирить его. Вся сцена настраивала его резко против женитьбы, а ведь Мики добивался совсем не этого.

— Что плохого в браке? К тому же для нас ровным счетом ничего не изменится, — сказал он успокаивающим тоном. — Это не катастрофа.

— Нет, изменится, — упрямо повторял Эдвард.

— Мы продолжим приходить сюда.

Эдвард подозрительно посмотрел на него.

— Правда? — спросил он чуть тише.

— Конечно. И клуб будем посещать как прежде. Для того клубы и созданы. Мужчины ходят в клубы, чтобы отдохнуть от своих жен.

— Возможно, и так.

Дверь открылась, и в комнату вошла Эйприл.

— Что за шум? — спросила она. — Эдвард, это ты разбил мой фарфор?

— Извини, Эйприл, я заплачу.

— Мы просто объясняем Эдварду, что он совершенно спокойно может приходить сюда и после свадьбы, — обратился к Эйприл Мики.

— Господи милосердный, надеюсь, что да, — сказала Эйприл. — Если бы сюда заходили только холостяки, я давно разорилась бы.

Повернувшись к двери, она крикнула:

— Сидни! Принеси веник.

К облегчению Мики, Эдвард успокоился так же быстро, как и пришел в ярость.

— Первое время после свадьбы мы, возможно, будем проводить больше вечеров дома. Иногда устраивать званый ужин. Но потом все вернется в прежнюю колею, — продолжал увещевать Эдварда Мики.

Эдвард нахмурился.

— А как же жены? Они не будут против?

Мики пожал плечами.

— Кому какое дело, что у них на уме? Да и что может сделать жена?

— Ну, если она недовольна мужем, то будет постоянно изводить его своими упреками.

Мики понял, что Эдвард составил себе представление о типичной жене, наблюдая за поведением своей матери. К счастью, далеко не все женщины обладают такой же силой воли и таким же умом, как Августа.

— Пойми, главное — не давать им поблажек, — повторил Мики сентенцию некоторых своих женатых знакомых по клубу «Коуз». — Если будешь относиться к жене слишком хорошо, то она захочет все время находиться рядом с тобой. А если вести себя с ней грубо, то она даже обрадуется, когда ты вечером поедешь в клуб и оставишь ее в покое.

Мьюриэл обняла Эдварда за шею.

— Все будет так же, как если бы ты и не женился, Эдвард. Обе-щаю. И я по-прежнему буду отсасывать тебе, пока Мики скачет на Лили, как ты любишь.

— Обещаешь? — переспросил Эдвард с туповатой улыбкой.

— Конечно!

— Значит, и вправду для нас ничего не изменится, — подвел он итог, глядя на Мики.

— Разумеется! — сказал Мики. — Кроме одного — ты станешь партнером в банке.

Глава 7

Апрель

В мюзик-холле стояла жара, словно в турецкой бане. Пахло пивом, раками и потом. На сцене перед декорацией в виде входа в паб стояла молодая женщина в красочных лохмотьях и держала куклу, исполнявшую роль младенца. Она пела о своей несчастной доле, а толпа, сидевшая на длинных скамьях за грубыми деревянными столами, раскачивалась в такт и громко подпевала:

«И все это за рюмку джина!»

Хью тоже вопил вместе со всеми что есть сил. Наконец-то у него было хорошо на душе. Он съел несколько порций улиток и выпил несколько стаканов густого темного пива. Одной рукой он обнимал Нору Демпстер, симпатичную девушку с приятными припухлостями и очаровательной улыбкой. Можно даже было утверждать, что она спасла ему жизнь.

После посещения Кингсбридж-Мэнор в жизни Хью наступила самая черная полоса. Встреча с Мэйзи разбередила все его старые раны, а после того, как она ему отказала, его постоянно преследовали призраки прошлого и не давали покоя его измученной душе.

Днем еще можно было отвлечься от душевных страданий, отдавшись целиком работе; с утра до вечера Хью усердно занимался совместным предприятием с Мадлером и Беллом, добро на учреждение которого наконец-то дали Пиластеры. Вполне возможно, они даже собирались сделать его партнером, как он и мечтал. Но вечерами он вновь погружался в пучину отчаяния. Его часто приглашали на различные званые ужины, обеды и балы, потому что благодаря своей дружбе с Солли он тоже считался членом «кружка Мальборо», но если на этих мероприятиях он не видел Мэйзи, ему становилось скучно, а если он ее видел, то ощущал себя глубоко несчастным. По большей же части он вечерами просто сидел у себя в комнате, размышляя о Мэйзи, или гулял по улицам, надеясь снова случайно встретиться с ней.

Именно во время одной из таких прогулок Хью и познакомился с Норой. Он зашел в лавку Питера Робинсона на Оксфорд-стрит — раньше в ней продавалось нижнее белье, но теперь она называлась универсальным магазином, — чтобы купить подарок своей сестре Долли, а потом сразу же отправиться на поезде в Фолкстон. Но мысли о том, что нужно будет как-то изображать радость и поддерживать разговор с близкими, отвлекали его, и он никак не мог сделать выбор. Он уже выходил с пустыми руками на улицу, поскольку начинало темнеть, и в дверях буквально столкнулся с Норой. Она едва не упала, но он успел подхватить ее.

Хью до сих пор помнил, как его охватило поразительное чувство. Теплое тело девушки, пусть и скрытое плотной одеждой, казалось одновременно упругим и невероятно податливым. От нее исходил чудесный аромат цветов. На мгновение весь темный и холодный Лондон исчез из виду, и Хью накрыла волна удивительного умиротворения. А потом она уронила свою покупку — глиняную вазу. Упав на мостовую, ваза разбилась, девушка вскрикнула от неожиданности и едва не разрыдалась. Хью, разумеется, предложил купить ей новую вазу на свои деньги.

На вид она казалась моложе его на год-другой: лет двадцать — двадцать пять. Симпатичное круглое лицо обрамляли светлые кудри, выбивавшиеся из-под шляпки; розовое шерстяное платье с вышитыми цветами и протертым турнюром и темно-синий жакет, отороченный кроличьим мехом, пусть и недорогие на вид, подчеркивали изгиб ее фигуры. Говорила она с заметным простонародным акцентом.

Пока они покупали новую вазу, Хью сказал ей, что никак не может выбрать для сестры подарок на день рождения. Нора посоветовала купить зонт яркой расцветки.

Под конец он предложил проводить ее домой и усадил в кеб. Нора сказала, что живет с отцом, коммивояжером, продававшим запатентованные лекарства. Мать у нее умерла. Район, в котором они остановились, показался Хью не таким респектабельным, как он надеялся, — скорее населенным не представителями среднего класса, а рабочими.

После он решил, что они больше никогда не встретятся, и все воскресенье в Фолкстоне думал о Мэйзи, как обычно. В понедельник в банке ему передали записку от Норы, в которой она благодарила его за любезность. Перед тем как свернуть записку и выкинуть ее в корзину, он обратил внимание на ее почерк — маленький, аккуратный и детский.

На следующий день он вышел из банка в полдень, чтобы заказать в кофейне котлеты из ягненка, и увидел чуть дальше по улице Нору. Поначалу он не признал ее и только подумал, какое симпатичное лицо у этой девушки, но потом она улыбнулась, и он сразу все вспомнил. Он поприветствовал ее, приподняв шляпу, а она подошла к нему и, покраснев от волнения, поздоровалась. Оказалось, что она работает помощницей корсетника и как раз возвращалась в мастерскую после того, как отнесла заказ. Поддавшись неожиданному порыву, Хью спросил, не желает ли она потанцевать с ним вечером.

Нора сказала, что и хотела бы пойти на танцы, но только у нее нет подходящей шляпы, поэтому он отвел ее и купил подходящую для такого случая шляпу.

Некоторое время их встречи проходили преимущественно в магазинах и лавках. Вещей у Норы, девушки из небогатой семьи, было немного, и она не скрывала своего восторга от каждого подарка, который ей делал Хью. Ему же нравилось покупать ей перчатки, туфли, пальто, браслеты и все остальное, о чем она мечтала. Сестра Хью Дотти, которая, несмотря на свои двенадцать лет, отличалась недетской проницательностью, сказала, что Нора встречается с ним только из-за денег. Хью рассмеялся и сказал:

— Ну хотя бы так! А то кто еще полюбит меня из-за моей внешности.

О Мэйзи он не забыл — он по-прежнему вспоминал о ней каждый день, — но эти воспоминания уже не погружали его в отчаяние. У него появились другие заботы, он с нетерпением ожидал очередной встречи с Норой, которая за несколько недель вернула ему способность радоваться жизни.

Однажды во время одного из походов по магазинам, в лавке меховщика на Бонд-стрит, они повстречались с Мэйзи. Чувствуя себя несколько неловко, Хью представил друг другу обеих женщин. В присутствии миссис Соломон Гринборн Нора смутилась, а Мэйзи пригласила их на чай в дом на Пиккадилли. Тем же вечером Хью снова увидел Мэйзи на балу, и, к его удивлению, она отозвалась о Норе с неодобрением.

— Не нравится она мне, — сказала Мэйзи. — Сдается, она из тех, кто не упустит свой шанс; а что до любви, так любовью тут и не пахнет. Ради всего святого, только не вздумай жениться на ней.

Хью ее слова обидели и оскорбили. Он решил, что Мэйзи просто ревнует. В любом случае он и не задумывался о свадьбе.

Когда представление в мюзик-холле подошло к концу, они, поплотнее обмотавшись шарфами, вышли на улицу, окутанную холодным туманом с привкусом копоти, и направились к дому Норы в Кэмден-тауне.

Гулять по улицам в такую погоду было все равно что передвигаться под водой, заткнув уши. Прохожие, дома и экипажи неожиданно появлялись из тумана под самым их носом, без всякого предупреждения: проститутка, ожидающая клиентов под газовым фонарем, исчезала, и на смену ей выплывал патрулирующий улицы полицейский; проезжал мимо освещенный лампой экипаж; под самыми их ногами вслед за тощим котом в переулок пробегал грязный пес. Хью с Норой держались за руки и то и дело останавливались, чтобы поправить шарфы и обменяться поцелуями. Губы Норы были мягкими, отзывчивыми; она нисколько не сопротивлялась, когда Хью просовывал ей руку под пальто и нащупывал груди. В полумраке все казалось таинственным и романтическим.

Обычно они расставались на углу улицы, где стоял ее дом, но из-за тумана Хью решил проводить Нору до самой двери и поцеловать на прощание, хотя боялся, что ее отец может открыть дверь и увидеть их. Нора вдруг спросила:

— Не хочешь зайти?

Хью еще ни разу не был у нее дома.

— А как же отец?

— Он уехал в Хаддерсфилд, — ответила Нора и отворила дверь.

Сердце Хью забилось сильнее. Он шагнул внутрь, не зная, что будет дальше, и испытывая сильное волнение. Когда он помогал ей снять пальто, взгляд его невольно остановился на выпуклостях под голубым платьем.

Дом Норы казался даже меньше того дома в Фолкстоне, в который после смерти отца переехала его мать. Почти все пространство прихожей занимала лестница. Две двери вели в гостиную и на кухню. На втором этаже, должно быть, располагались две спальни. В кухне стояла жестяная ванна, а туалет находился на заднем дворике.

Хью повесил шляпу и пальто на крючок у входной двери. В кухне залаяла собака, и Нора открыла дверь, чтобы впустить маленького шотландского терьера с голубой ленточкой на шее. Пес радостно обнюхал Нору, а потом остановился и настороженно посмотрел на Хью.

— Черныш защищает меня, когда папы нет дома, — объяснила Нора.

Хью показалось, что в ее словах скрыт двойной смысл.

Он прошел за Норой в гостиную. Мебель в гостиной была старой, потертой, но Нора украсила ее безделушками, которые они купили вместе с Хью, цветастыми подушками, ярким ковриком и картиной с замком Балморал.

Нора зажгла свечу и задернула занавески. Хью стоял посреди комнаты, не зная, что делать, пока не додумался сказать:

— Посмотрим, можно ли развести огонь.

В камине тлело несколько углей, Хью подбросил в него несколько щепок и, опустившись на колено, подул на них маленькими мехами. Тут же с треском пламя вернулось к жизни.

Обернувшись, он увидел, что Нора сидит на диване, сняв шляпу и распустив волосы. Она похлопала по цветастой подушке рядом с собой, и он послушно сел рядом. Черныш посмотрел на гостя с ревностью. «Интересно, под каким предлогом можно будет выпроводить его из комнаты?» — промелькнул в голове у Хью вопрос.

Некоторое время они сидели молча, держась за руки и глядя на огонь. Хью было спокойно на душе. Он мог бы просидеть так остаток жизни, ничего не делая и ни о чем не думая, но почему-то повернулся и поцеловал ее, дотронувшись рукой до груди. Грудь была упругой на ощупь и помещалась в его ладони, как плод в чаше. Хью слегка надавил на нее пальцами, и Нора взволнованно вздохнула. Хью захотелось еще раз испытать давно забытые ощущения, и он поцеловал ее сильнее, не отпуская груди.

Пока они целовались, Нора постепенно откидывалась назад, пока не вышло так, что он почти лежал на ней сверху. Оба тяжело дышали. Хью был уверен, что Нора ощущает, как его напряженный орган прижимается к ее холмику между ног. Где-то в глубине сознания голос совести говорил ему, что он пользуется беззащитностью девушки в отсутствие ее отца, но этот голос не мог перекричать рев страсти, клокотавшей внутри его словно вулкан, который вот-вот взорвется.

Ему захотелось потрогать не только грудь, но и другие, более сокровенные, места. Когда он положил свою руку между ее ног, Нора замерла, напрягшись, а собака, почуяв тревожное состояние хозяйки, громко гавкнула. Хью приподнялся и сказал:

— Давай выпроводим пса.

— Наверное, нам лучше остановиться, — с сомнением сказала Нора.

Слово «наверное» придало Хью смелости.

— Я уже не могу остановиться, — сказал он. — Уведи собаку.

— Но мы… даже не помолвлены. И не обручены.

— Можем обручиться, если хочешь, — вылетело у него.

— Ты серьезно? — спросила Нора, слегка побледнев.

Хью задал себе тот же вопрос. С самого начала он воспринимал их связь как несерьезную интрижку и лишь несколько минут назад задумался о том, что мог бы провести всю жизнь рядом с Норой, сидя с ней у камина и держа ее за руки. В самом ли деле он хочет жениться на ней? Получается, что да. Конечно, опять пойдут не-удобные разговоры; родственники скажут, что она ему не ровня. Ну и черт с ними, пусть говорят. Ему двадцать шесть лет, он получает тысячу фунтов в год и скоро станет партнером одного из самых известных банков мира. Он может жениться на ком захочет. Мама будет волноваться, но займет его сторону; она даже обрадуется, что ее сын наконец-то стал счастливым. А до мнения остальных ему нет никакого дела. От них он и раньше не получал никакой поддержки.

Перед ним лежала Нора, раскинувшая обнаженные до плеч руки, раскрасневшаяся и казавшаяся от этого еще более привлекательной и соблазнительной. Больше всего на свете он хотел овладеть ею прямо сейчас. Уж слишком долго он был одинок. Мэйзи — та неплохо устроилась с Солли и никогда уже не будет его. Теперь его черед найти себе близкого человека, с которым он разделит дом и кровать, рядом с которым ему будет тепло и спокойно. И почему бы этим человеком не стать Норе?

Щелкнув пальцами, он подозвал к себе собаку.

— Иди сюда, Черныш.

Пес с опаской приблизился к дивану. Хью погладил терьера по голове и ухватился за ленту вокруг его шеи.

— Пойдем, посторожишь прихожую, — пробормотал Хью, выводя собаку и закрывая за ней дверь.

Терьер дважды гавкнул и замолчал.

Усевшись рядом с Норой, Хью взял ее за руку. Она посмотрела на него с недоверием.

— Нора, ты выйдешь за меня замуж?

— Да, выйду, — ответила она, и ее лицо залилось краской.

Хью поцеловал ее. Нора открыла рот и ответила ему страстным поцелуем. Он погладил ее по колену. Она взяла его за руку и провела дальше вверх под юбку, между ног. Сквозь фланелевое белье он ощутил покалывающие волосы и мягкость лобка. Чуть приподнявшись, она прижалась губами к его уху и прошептала:

— Хью, дорогой, я твоя. Возьми меня, если хочешь.

— Хорошо, дорогая, — прохрипел Хью, — я хочу. Очень хочу.

* * *

Костюмированный бал герцогини Тенби был первым светским мероприятием лондонского сезона 1879 года. За несколько недель все разговоры были только о нем. На платья тратились целые состояния, и ради приглашения многие были готовы на все что угодно.

Августа с Джозефом приглашения не получили, что было неудивительно, ведь они не принадлежали к высшему свету. Но Августа поклялась, что обязательно посетит бал, чего бы ей это ни стоило.

Узнав о предстоящем бале, она при первой же возможности упомянула о нем в разговоре с Гарриет Морт, которая посмотрела на нее с удивлением, но ничего не ответила. Будучи фрейлиной королевы, леди Морт обладала определенным влиянием в высших кругах да к тому же была еще и дальней родственницей герцогини Тенби. Но она и виду не подала, будто догадывается, к чему клонит ее собеседница.

Августа поинтересовалась счетом лорда Морта в Банке Пиластеров и узнала, что он превысил кредит на тысячу фунтов. На следующий день он получил письмо с вопросом, когда он надеется погасить этот кредит.

Вечером Августа нанесла визит леди Морт и извинилась, сказав, что письмо отослали по ошибке и что отправившего его клерка уволили. Затем она снова перевела разговор на бал.

На обычно невозмутимом лице леди Морт мгновенно отразились презрение и гнев — она поняла, какую сделку ей предлагают. Но Августу это нисколько не обеспокоило, ведь она и не напрашивалась в подруги к леди Морт; она хотела только использовать ее в своих целях. У леди Морт был простой выбор: либо использовать свое влияние, чтобы добиться приглашения на бал для Августы, либо найти тысячу фунтов на погашение долга. Гордая аристократка предпочла легкий вариант, и уже на следующий день Августа держала в руках пригласительные билеты.

Тем не менее Августа рассердилась, оттого что леди Морт не помогла ей добровольно. В отместку за то, что ее пришлось уговаривать, Августа попросила у леди Морт приглашение еще и для Эдварда.

Августа решила нарядиться королевой Елизаветой, а Джозефа нарядить графом Лестером. Вечером перед балом они отужинали дома, а после переоделись. Августа зашла в спальню Джозефа, чтобы помочь ему с костюмом, и завела разговор о его племяннике Хью.

Ей никак не давала покоя мысль о том, что Хью назначат партнером банка в одно время с Эдвардом. Что хуже, все знали, что Эдварда назначают партнером только потому, что он женился и получил банковскую долю в 250 тысяч фунтов стерлингов. Хью же стал партнером, потому что заключил необычайно выгодную сделку с нью-йоркскими банкирами Мадлером и Беллом. Многие уже говорили о Хью как о будущем старшем партнере. Всякий раз, вспоминая об этом, Августа невольно сжимала кулаки.

Официальное назначение должно было состояться в конце апреля, во время очередного ежегодного обновления соглашений о партнерстве. Но в начале месяца, к огромному восторгу Августы, Хью допустил глупую ошибку, женившись на какой-то пухлой девице из Кэмден-тауна.

Еще шесть лет назад, во время происшествия с Мэйзи, стало понятно, что он питает нездоровую страсть к потаскушкам из трущоб, но Августа даже и надеяться не смела, что дело дойдет до женитьбы на одной из них. Свадьба состоялась тайно, в Фолкстоне, и на ней присутствовали только мать с сестрой Хью и отец невесты. После Хью поставил всех перед уже свершившимся фактом.

Поправляя пышный воротник Джозефа, Августа сказала:

— Надеюсь, теперь, когда Хью женился на горничной, вы еще раз все хорошенько обдумаете, прежде чем делать его партнером.

— Не на горничной, а на корсетнице. Или бывшей корсетнице. Сейчас она миссис Пиластер.

— Пусть так. Все равно не думаю, что партнер Банка Пиластеров может позволить себе брать в супруги продавщицу из лавки.

— Вообще-то он волен брать себе в супруги кого пожелает.

Августе не понравился тон, с каким это было сказано.

— Ты бы так не говорил, если бы она была костлявой уродиной. Ты ее защищаешь только потому, что она симпатичная и умеет привлекать мужчин.

— Не вижу в этом проблемы.

— Партнер должен встречаться с министрами, дипломатами, владельцами крупных предприятий. А ведь она даже не знает, как вести себя в обществе, и может в любую минуту выставить его на посмешище.

— Она может научиться, — возразил Джозеф с некоторым сомнением в голосе, а затем добавил: — Мне кажется, ты порой сама забываешь о своем происхождении, дорогая.

Августа резко выпрямилась.

— У моего отца было три магазина! — воскликнула она в ярости. — Как ты смеешь сравнивать меня с этой шлюхой?

— Извини, дорогая, я не хотел тебя обидеть, — пошел на попятную Джозеф.

Но Августа продолжала метать громы и молнии.

— К твоему сведению, я никогда не работала за прилавком! Меня воспитывали как леди!

— Я извинился. Давай не будем больше говорить об этом. Пора идти.

Августа замолчала, но внутри ее все кипело.

Эдвард с Эмили ждали их в холле, нарядившись Генрихом II и Алиенорой Аквитанской. Эдвард никак не мог поправить постоянно спадавшие с ног подвязки из позолоченной тесьмы.

— Вы поезжайте, мама, а потом пришлете за нами экипаж, — сказал он.

— Нет уж, — встряла Эмили. — Я хочу поехать сейчас. Поправишь подвязки по дороге.

Эмили, как обычно, напустила на себя вид прелестной девочки с большими голубыми глазами. В сочетании с расшитым платьем двенадцатого века, плащом и высоким головным убором все это создавало впечатление невинной простодушной красавицы, но Августа уже поняла, что Эмили не так проста, как кажется. Во время подготовки к свадьбе она в очередной раз продемонстрировала свое упрямство и настаивала на том, что если ей и не позволяют распоряжаться обедом, то уж о своем платье и о платьях подружек невесты должна позаботиться именно она.

По дороге Августа вспомнила, что брак между Генрихом II и Алиенорой вроде бы был далеко не удачным. Она надеялась, что Эмили не будет доставлять Эдварду слишком много хлопот. С момента бракосочетания Эдвард пребывал в дурном настроении, и Августа подозревала, что виной тому его жена. Она осторожно попыталась расспросить сына, но не смогла вытянуть ни слова.

Как бы то ни было, а он все-таки женился и стал партнером банка. То есть, иными словами, жизнь его теперь наконец-то устроена. Остальное — просто мелочи, разрешить которые не составит труда.

Бал начинался в половине десятого. Пиластеры прибыли вовремя. Из всех окон Тенби-Хауса лился ослепительный свет, а у стен уже стояли толпы любопытных наблюдателей. Как и в летний день в Парк-Лейн, у ворот образовался затор из экипажей. Вытянув голову, Августа смотрела, как на крыльцо выходят Антоний с Клеопатрой, несколько «круглоголовых» и «кавалеров», две греческие богини и три Наполеона.

Наконец их экипаж подъехал к крыльцу, и они тоже вышли. В холле им пришлось подождать в другой очереди из гостей, которых на верхней площадке изогнутой лестницы встречали хозяева дома, герцог и герцогиня Тенби, наряженные Соломоном и Царицей Савской. Весь холл был буквально усыпан цветами, среди которых сидели музыканты.

К Пиластерам присоединился Мики Миранда, получивший приглашение благодаря своему дипломатическому статусу. Его сопровождала Рейчел, с которой они недавно поженились. В красной мантии кардинала Уолси Мики выглядел еще более неотразимо, чем обычно, и на какое-то мгновение от этого зрелища затрепетало даже сердце Августы. Она окинула строгим взглядом его жену, наряженную, как это ни было странно, рабыней. Пусть Августа и сама первая настаивала на том, что Мики необходимо жениться, она не смогла подавить в себе укол ревности, тем более что во внешности этой скучной девицы не было ничего примечательного. Рейчел ответила ей холодным кивком, а когда Мики поцеловал руку Августы, еще крепче схватилась за его локоть.

Пока они медленно поднимались по лестнице, Мики шепнул Рейчел:

— Здесь посол Испании. Постарайся держаться с ним полюбезнее.

— Сам постарайся, — недовольно ответила Рейчел. — Это же настоящий слизняк.

Мики нахмурился, но ничего не сказал. Из Рейчел с ее прямолинейностью и бестактностью вышла бы неплохая жена для автора сенсационных статей в журналах или радикального члена парламента. По мнению Августы, Мики заслуживал менее эксцентричной и более красивой супруги.

Чуть впереди Августа разглядела еще одну пару новобрачных, Хью и Нору. Благодаря своей дружбе с Солли Хью считался членом «кружка Мальборо», и, к раздражению Августы, его всегда приглашали на все мероприятия. Он оделся индийским раджой, а Нора походила на заклинательницу змей в расшитом блестками платье, через разрезы которого виднелись шаровары. На запястьях и у ступней красовались браслеты в виде змей, и еще одна змея из папье-маше приютилась на полной груди. Августа содрогнулась.

— Посмотри, какая вульгарная у Хью жена, — шепнула она Джозефу.

Джозефа это не впечатлило.

— Ну, это же костюмированный бал, в конце концов.

— Но никакая другая женщина не дошла до такой безвкусицы, чтобы показывать свои ноги.

— Не вижу особой разницы между широкими брюками и платьем.

«Просто ему нравится глазеть на ноги Норы», — подумала Августа с негодованием. Стоит только женщине подчеркнуть свои прелести, и мужчины уже готовы потерять голову.

— Не думаю, что из нее получится хорошая супруга партнера Банка Пиластеров.

— Ну, от ее мнения ровным счетом ничего не зависит. Все финансовые решения принимают сами партнеры.

Августа едва не заскрежетала зубами от бессилия. Значит, ему мало, что Нора родом из семьи рабочих. Как же достучаться до Джозефа и до других партнеров? Как опорочить Хью и его жену перед ними?

Тут ей в голову пришла одна мысль.

Гнев Августы погас так же быстро, как и вспыхнул. А ведь опозорить Нору не так уж и сложно. Августа снова перевела взгляд наверх, где стояла ее жертва.

Нора с Хью в этот момент были увлечены беседой с венгерским послом, графом де Токоли, пожилым мужчиной сомнительных моральных качеств, нарядившимся Генрихом VIII, что подходило ему как нельзя лучше. «Нора только и ждет, кто бы ее соблазнил», — язвительно подумала Августа. Респектабельные дамы старательно переходили в другой конец зала, лишь бы избежать встречи с послом, но поскольку он считался важной дипломатической персоной, никто не смел отказать ему в приглашении на званые обеды и балы. Хью же, казалось, вовсе не тревожило, что его жена очаровательно хлопает ресницами в ответ на шутки старого развратника. Напротив, на его лице застыло выражение искреннего восхищения. В своем ослеплении он до сих пор видел в Норе одни лишь достоинства. Ну, долго это не протянется…

— Нора беседует с де Токоли, — пробормотала Августа Джозефу. — Ей бы следовало получше заботиться о своей репутации.

— Не будь к нему так груба, — с легким раздражением упрекнул ее Джозеф. — Мы как раз заключаем договор на два миллиона фунтов с правительством его страны.

Но до самого де Токоли Августе не было никакого дела, ее интересовала одна лишь Нора. Девчонка сама ставила себя под удар. У нее не было времени разобраться во всех хитростях светской жизни, и она еще не обучилась манерам высшего класса. Если как-нибудь сегодня вечером выставить ее на всеобщее посмешище, лучше всего на глазах принца Уэльского…

Не успела Августа подумать о принце, как снаружи донеслись восторженные приветственные крики, говорящие о том, что прибыли особы королевской крови.

Чуть позже появились принц и принцесса Александра, одетые королем Артуром и королевой Гвиневрой, в окружении рыцарей в доспехах и дам в средневековых платьях. Оркестр прервал вальс Штрауса посередине и заиграл национальный гимн. Все гости в холле склонили головы в знак почтения. Вслед за наследником трона, поднимавшимся по лестнице, по стоявшей на лестнице веренице людей шла своего рода волна из приседавших дам и кланяющихся мужчин. Делая реверанс, Августа подумала, что с каждым годом принц становится все толще и толще. Борода его еще почти не начала седеть, но голова быстро лысела. Августе всегда было жаль принцессу, вынужденную жить вместе с мужчиной, которого интересовали только веселые праздники и флирт с другими.

Герцог с герцогиней на верхней площадке поприветствовали членов королевской семьи и провели их в танцевальный зал. За ними последовали и другие гости.

Стены длинного зала были украшены цветами из теплиц поместья Тенби, а высокие зеркала между окнами отражали свет тысячи свечей. Между гостями сновали переодетые придворными королевы Елизаветы слуги в камзолах и обтягивающих чулках и разносили шампанское. Принц с принцессой поднялись на помост в дальнем конце зала и уселись на кресла, чтобы посмотреть заранее подготовленную процессию. Перед помостом образовалась небольшая давка, и Августа оказалась плечом к плечу с графом де Токоли.

— Какая очаровательная жена у вашего племянника, миссис Пиластер! — обратился к ней граф.

Августа ответила ему холодной улыбкой.

— Вы очень любезны, граф.

Он поднял бровь.

— Мне кажется, вы с этим не согласны? Ах да, вы, наверное, предпочли бы видеть женой Хью представительницу вашего класса.

— Вы отлично угадываете мысли.

— Но согласитесь, что в очаровании ей не откажешь.

— Несомненно.

— Чуть позже я собираюсь предложить ей потанцевать. Как вы думаете, она согласится?

Августа не могла удержаться, чтобы не отпустить язвительное замечание.

— Я полностью уверена в этом. Она не настолько разборчива.

И с этими словами отвернулась. Нора точно не откажется потанцевать с графом, а если граф позволит себе вольность…

Тут ее озарило.

Граф — вот ключевая фигура для ее замысла. Если свести Нору с графом, то получится поистине гремучая смесь.

Августа стала лихорадочно перебирать все возможные варианты. Действовать нужно было сегодня, другого настолько подходящего случая может и не представиться.

Чуть задыхаясь от возбуждения, Августа огляделась, заметила Мики и подошла к нему.

— Хочу, чтобы вы кое-что для меня сделали, да побыстрее, — сказала она без лишних слов.

Мики посмотрел на нее понимающим взглядом.

— Для вас — что угодно, — слегка иронично ответил он.

— Вы знакомы с графом де Токоли? — спросила она серьезно.

— Разумеется. Все дипломаты знают друг друга.

— Поговорите с ним и намекните, что Нора не прочь позволить себе всякие вольности.

Губы Мики скривились в усмешке.

— И все?

— Можно приукрасить, если так хочется.

— А можно добавить, что я знаю это, скажем, из личного опыта?

Беседа переходила рамки приличия, но Мики в голову пришла хорошая идея, и Августа кивнула.

— Так даже лучше.

— Вы же представляете, как он отреагирует? — спросил Мики.

— Надеюсь, он сделает ей непристойное предложение.

— Ну, если вы добиваетесь именно этого…

— Именно этого…

Мики кивнул.

— Как вам будет угодно, госпожа. Я ваш раб во всем.

Августа отмахнулась от комплимента; сейчас было не до игривой любезности. Обернувшись, она посмотрела на Нору, в изумлении рассматривающую богатое убранство зала и причудливые костюмы. Было видно, что девушка в замешательстве и что ее легко сбить с толку. Без дальнейших раздумий Августа проложила себе путь сквозь толпу к Норе.

— Хочу дать вам один совет, — сказала она, наклонившись к уху девушки.

— Спасибо, премного благодарна. Я слушаю, — ответила Нора.

Хью, очевидно, в разговорах с молодой женой обрисовал свою тетку не в самом выгодном свете, но, к ее чести, она не демонстрировала ни малейших признаков враждебности. Наверное, еще не решила, как вести себя с Августой.

— Я видела, как вы беседовали с графом де Токоли, — сказала Августа.

— А, этот старикашка, — закивала Нора.

Августа поразилась ее бестактности, но продолжила:

— Будьте осторожны с ним, если дорожите своей репутацией.

— Быть осторожной? Это как?

— Разумеется, соблюдайте правила вежливости, но не позволяйте ему лишнего. Ему достаточно малейшего намека, и он поставит вас в неловкое положение, если сразу же не дать ему решительный отпор.

Нора кивнула, словно понимая, о чем идет речь.

— Не бойтесь. Я знаю, как держать себя с такими типами.

Хью в это время стоял неподалеку и беседовал с герцогом Нориджем. Увидев Августу, он насторожился и подошел к жене, чтобы выяснить, в чем дело. Но Августа уже сказала все, что ей было нужно, и отошла, чтобы посмотреть костюмированную процессию. Семена упали на благодатную почву, теперь нужно только ждать и надеяться на лучшее.

Перед помостом, где сидел принц, прошли некоторые члены «кружка Мальборо», в том числе герцог и герцогиня Кингсбридж и Солли Гринборн с супругой Мэйзи, переодетые восточными султанами, ханами и пашами. Вместо того чтобы кланяться, они опускались на колени и возносили хвалы своему повелителю. Тучный принц благосклонно смеялся, а зрители аплодировали. При виде Мэйзи Августа слегка поморщилась, но сейчас все ее мысли были заняты другим. Помешать ее плану могли тысячи самых разных мелочей: де Токоли мог увлечься другой молодой красоткой, Нора могла ограничиться с ним любезностями, Хью мог оказаться слишком близко к ним, чтобы Токоли решился на вольность и тому подобное. Но при удаче публику ждало развлечение получше, чем показ костюмов.

Зрелище подходило к концу, когда Августа заметила Дэвида Миддлтона, упорно прокладывающего путь через толпу в ее направлении. Сердце ее замерло.

В последний раз она видела Миддлтона шесть лет назад, когда он настойчиво расспрашивал ее о том, что произошло в день смерти его брата Питера в Уиндфилдской школе. Тогда Августа сказала ему, что два свидетеля, Хью Пиластер и Антонио Сильва, находятся за границей и что связаться с ними практически невозможно. Теперь же Хью находился в этом же зале. Но откуда у простого адвоката приглашение на светский бал? Августа вдруг вспомнила, как ей говорили, что Миддлтон — дальний родственник герцога Тенби. Этот факт она не учла. «Да что за напасть! Просто невозможно держать все в голове!» — мысленно сокрушалась она.

К ее ужасу, Миддлтон остановился рядом с Хью. Августа постаралась подобраться поближе и услышала слова:

— Приветствую вас, Пиластер! Я слышал, вы вернулись в Англию. Помните меня? Я брат Питера Миддлтона.

Августа отвернулась, чтобы скрыть свое лицо, и насторожила слух.

— Да, помню. Вы еще были на расследовании, — ответил Хью. — Позвольте представить вам мою супругу.

— Приятно познакомиться, — отделался Миддлтон формальным приветствием, и снова повернулся к Хью: — Сказать по правде, результаты расследования меня не удовлетворили.

Августа похолодела. Должно быть, Миддлтон совсем помешался, раз заговорил на балу на такую неподходящую тему. Неужели бедный Тедди никогда не избавится от старого груза подозрений?

Ответа Хью она не слышала, но тон его был вполне нейтральным.

Миддлтон повысил голос, и она снова разобрала его слова.

— Должен вам сказать, что никто в школе не верил Эдварду, будто он пытался спасти моего брата.

Августа напряглась, ожидая ответа Хью, но тот сказал что-то вежливое о том, что с тех пор прошло много времени.

Вдруг рядом с ней объявился Мики. Несмотря на беззаботное выражение лица, глаза его слегка бегали из стороны в сторону, выдавая волнение.

— Кто это там, неужели старина Миддлтон? — спросил он, наклонившись к ее уху.

Августа кивнула.

— Так я и думал. Не обознался.

— Тише, лучше послушай.

В голосе Миддлтона зазвучали агрессивные нотки:

— Я полагаю, вы прекрасно знаете, что произошло тогда на самом деле.

— Вот как? — Хью тоже повысил голос, меняя тон на менее дружелюбный.

— Извините меня за прямоту, мистер Пиластер, но погибший был мне родным братом. Я много лет размышлял над этим случаем. Вам не кажется, что я имею право узнать правду?

Хью задумался. Августа понимала, что такой призыв обязательно найдет отклик в душе Хью, слишком щепетильного в вопросах справедливости и чести. Необходимо было вмешаться, заставить их сменить тему или развести в разные стороны, но тем самым она признает, что ей есть что скрывать. Оставалось только и дальше беспомощно наблюдать за ужасавшей ее беседой и стараться расслышать слова среди гула толпы.

Наконец Хью ответил:

— Я не видел, как погиб Питер, Миддлтон. Поэтому я не могу сказать наверняка, что там произошло, а строить догадки было бы неблагоразумно.

— Но у вас же есть какие-то подозрения? Вы сами, очевидно, пришли к какому-то выводу?

— В таком деле нельзя отталкиваться от предположений. Это было бы безответственно. Вы утверждаете, что хотите узнать правду. В этом я с вами целиком согласен. Если мне станет известна правда, я сочту своим долгом поделиться ею с вами. Но в настоящее время сделать этого я не могу.

— Сдается мне, вы выгораживаете своего кузена.

Для Хью его слова прозвучали оскорблением.

— Черт побери, Миддлтон, это уже слишком. Вы вправе сердиться и негодовать, но не вправе обвинять меня во лжи.

— В том, что кто-то лжет, у меня нет никаких сомнений, — грубо ответил Миддлтон и отошел.

Августа вздохнула с облегчением. У нее подогнулись колени, и ей пришлось опереться о Мики. На этот раз чрезмерная принципиальность Хью сыграла ей на руку. Хью подозревал, что Эдвард каким-то образом причастен к гибели Питера, но поскольку это были всего лишь подозрения, он не мог выразить их вслух. Миддлтон же, проявляя настойчивость, только настроил Хью против себя. Среди джентльменов обвинение во лжи считалось оскорблением, и молодые люди вроде Хью относились к этому весьма серьезно. Скорее всего Миддлтон и Хью после такого никогда больше не заговорят друг с другом.

Итак, кризис, заставший ее врасплох, словно летняя гроза, так же быстро и миновал, оставив после себя лишь небольшое смятение.

Тем временем показ костюмов закончился, и оркестр заиграл кадриль. Принц взял под руку герцогиню, а герцог — принцессу, и вместе они вышли на середину зала, образовав первую четверку. За ними последовали другие пары. На многих были тяжелые или неудобные костюмы, поэтому танцевали все довольно вяло, особенно дамы с высоченными прическами.

— Надеюсь, Миддлтон нам больше не угроза, — сказала Августа Мики.

— Нет, если Хью будет держать рот на замке.

— И пока ваш приятель Сильва будет оставаться в Кордове.

— В последние годы его семейство утратило влияние, так что он вряд ли окажется в Европе.

— Вот и прекрасно.

Мысли Августы вернулись к текущей интриге.

— Вы поговорили с де Токоли?

— Поговорил.

— Хорошо.

— Надеюсь, вы понимаете, что делаете?

Августа посмотрела на него осуждающе.

— Ах, извините, мадам! — шутливо воскликнул Мики. — Как неблагоразумно с моей стороны сомневаться в вашей мудрости!

Вторым танцем шел вальс, и Мики пригласил ее. Августа вспомнила, что в ее детстве вальс считался неприличным, потому что партнеры держались слишком близко друг к другу и кавалер даже обнимал рукой даму за талию. Но сейчас вальс танцевали даже члены королевского семейства.

Едва Мики взял ее за руку, как весь мир вокруг преобразился, и Августе показалось, будто ей снова семнадцать лет и она танцует со Стрэнгом. Стрэнг всегда уделял полное внимание партнерше, не задумываясь о том, куда поставить ноги. Мики отличался тем же талантом. Рядом с ним Августа ощущала себя молодой, красивой и беззаботной. У него были мягкие руки, от него пахло табаком и маслом для волос, и от него шло тепло, когда она склонялась к нему поближе. Она даже немного позавидовала Рейчел, делившей с ним кровать. В памяти у нее вдруг ясно вспыхнула сцена, происшедшая шесть лет назад в спальне Старого Сета, но все, что случилось тогда, казалось совершенно нереальным, похожим на сон, и она никогда до конца не верила, что это было на самом деле.

Некоторые женщины в ее положении давно бы завели интрижку, но хотя Августа иногда и мечтала о том, чтобы тайком встречаться с Мики, она прекрасно понимала, что никогда не снизойдет до того, чтобы встречаться в каких-нибудь темных переулках, выкраивать время тайных встреч и придумывать оправдание для мужа. Кроме того, такого рода отношения часто становились известными и о них судачили сплетники. Нет, уж лучше она бы оставила Джозефа и уехала куда-нибудь с Мики, он бы не отказался. В любом случае она могла бы его уговорить, если постараться. Но мечты так и оставались мечтами; в реальности ей пришлось бы слишком со многим расстаться: с тремя домами, с экипажем, с деньгами на платья, с социальным положением, с приглашениями на подобные балы. Стрэнг мог бы предложить ей все это и даже больше, но у Мики были лишь его красота и притягательность, а этого недостаточно.

— Взгляните вон туда, — сказал Мики.

Августа посмотрела туда, куда он показал кивком, и увидела Нору, танцующую с графом де Токоли.

— Подойдем к ним, — предложила она.

Пробираться в другой конец зала было нелегко, тем более что там собрались друзья принца, и все присутствующие хотели быть рядом с ними. Но Мики ловко провел ее между танцующими парами.

Вальс все никак не кончался, и казалось, простенькая мелодия будет повторяться вечно. Пока что Нора с графом выглядели как любая другая пара: кавалер время от времени говорил что-то даме, а та улыбалась. При этом он держал ее к себе чуть-чуть ближе, чем это позволяли строгие правила приличия, но этого было недостаточно, чтобы вызвать пересуды. Неужели Августа недооценила свои жертвы? Ее охватило напряжение, и она то и дело сбивалась с ритма, не обращая внимания на музыку оркестра.

Наконец мелодия стала подбираться к своему завершению. Августа не сводила глаза с Норы и графа. Вдруг лицо Норы исказила гримаса недовольства — должно быть, граф сказал то, что Норе не понравилось. В душе Августы затеплилась надежда, но Нора, по всей видимости, сочла слова графа недостаточно оскорбительным, чтобы устроить сцену, и потому продолжила танец.

Августа уже собиралась оставить надежду, как за несколько тактов до конца вальса наконец-то разразилась буря.

Августа единственная увидела, как она начиналась. Граф прижался губами к уху Норы и что-то прошептал. Нора покраснела, резко остановилась и оттолкнула графа, но все, кроме Августы, были увлечены танцем, чтобы обратить на это внимание. Граф же не унимался и попытал удачу еще раз, сопроводив свои слова сладострастной улыбкой. Едва музыка прекратилась, как Нора размахнулась и отвесила своему кавалеру звонкую пощечину.

В наступившей тишине звук показался выстрелом из ружья. Причем это была вовсе не та пощечина, какую иногда дают дамы не в меру острящим господам в гостиных и салонах. Это была настоящая оплеуха, достойная пьяного забулдыги в баре, нагло полезшего под платье к своей еще не вполне одурманенной подруге. Граф машинально шагнул назад и налетел на принца Уэльского.

Десятки ртов ахнули в изумлении. Принц пошатнулся и едва не упал, но его подхватил герцог Тенби.

— Только попробуй еще раз подкатить ко мне, старый и грязный мерзавец! — крикнула Нора с грубым акцентом кокни.

Еще несколько секунд обстановка напоминала живую картину: разгневанная женщина, униженный граф и обескураженный принц. Августу переполняло ликование. Ее план сработал даже лучше, чем она предполагала!

Потом к Норе подошел Хью и решительно взял ее за локоть. Граф выпрямил плечи и с достоинством вышел из зала. Вокруг принца сгрудились приближенные, скрывшие его от любопытных глаз. Нестройный хор голосов заполнил помещение.

Августа торжествующе посмотрела на Мики.

— Великолепно! — прошептал он, искренне выражая свое удовольствие. — Вы превзошли самое себя, Августа.

Он пожал ей руку и отвел в сторону. К ним подошел Джозеф.

— Вот негодница! — воскликнул он. — Устроить такую сцену прямо под носом принца. Навлекла позор на все семейство, да и ценный контракт теперь под угрозой.

Именно такой реакции Августа и добивалась.

— Теперь-то ты понимаешь, что Хью нельзя назначать партнером, — сказала она, не слишком сдерживая свое ликование.

Джозеф окинул ее оценивающим взглядом. На какое-то мгновение ей показалось, что она переусердствовала и он догадался, что за всей этой сценой стоит она. Но если у него в голове и промелькнуло подозрение, он постарался отогнать его от себя.

— Ты права, дорогая. Ты была права с самого начала.

Хью между тем вел Нору к дверям.

— Простите, нам придется уйти, — сказал он нейтральным тоном, поравнявшись с ними.

— Нам всем придется уйти, — сказала Августа.

Но ей хотелось задержать их еще ненадолго. Если сегодня вечером не произойдет больше ничего из ряда вон выходящего, то завтра, пожалуй, многие решат, что этот случай и не был такой уж большой катастрофой. Нужно было подогреть возмущение собравшихся шумной перепалкой, резкими словами и обвинениями, забыть которые нелегко. Она положила ладонь на плечо Норы.

— Я предупреждала тебя насчет графа де Токоли, — сказала она с легкой ноткой осуждения в голосе.

— Когда такой мужчина оскорбляет даму во время танца, он почти не оставляет ей выбора, кроме как устроить сцену.

— Не смеши нас, Хью, — упрекнула его Августа. — Любая хорошо воспитанная девушка знает, как поступать в подобных случаях. В таких случаях лучше всего сказать, что тебе нездоровится, и вызвать экипаж.

Хью не стал возражать, он понимал, что его тетка права. И снова Августа испугалась, что напряжение стихнет и об инциденте со временем забудут. Но Джозеф все еще сердился и сказал Хью:

— Бог знает сколько вреда ты сегодня нанес семейству и банку.

Хью покраснел.

— Что вы хотите этим сказать? — спросил он сухо.

К удовлетворению Августы, переча Джозефу, Хью делал себе только хуже. Ее племянник все-таки слишком молод и не догадывается, что сейчас лучше всего замолчать и уехать домой, не говоря ни слова.

— У нас определенно сорвалась сделка с Венгрией, и нас уж точно не позовут второй раз на такой бал с членами королевского семейства.

— Это я понял, — сказал Хью. — Я не понял, почему вы сказали, что виной всему был я.

«Еще лучше!» — со злорадством подумала Августа.

Хью побагровел от негодования, но еще держал себя в руках.

— Позвольте мне кое-что уяснить. Получается, что жена Пиластера должна терпеть оскорбления и унижения во время танцев и покорно молчать из страха, что сорвется ценная сделка? Такова ваша философия?

Джозеф от такого вопроса пришел в ярость.

— Ты нахальный щенок! — взорвался он. — Я хочу сказать, что, взяв себе в супруги выскочку из низов, ты испортил себе карьеру в банке! Никаким партнером тебе теперь не быть.

«Наконец-то! — поздравила себя Августа. — Наконец-то он произнес слова, которые я так долго из него вытягивала!»

Хью замолчал. В отличие от Августы он не подготовился заранее и не продумал все возможные возражения. Он только сейчас начал осознавать всю серьезность ситуации. Выражение гнева на его лице сменилось обеспокоенностью, затем пониманием, а под конец отчаянием.

Августа с трудом подавила торжествующую улыбку. Она получила то, что хотела. Она выиграла очередное сражение. Пусть Джозеф позже и пожалеет о своих словах, но вряд ли он от них откажется. Уж слишком гордым он был для этого.

— Значит, вот как, — сказал Хью наконец, поглядывая чаще на Августу, чем на Джозефа.

Она с удивлением заметила, что он едва сдерживает слезы.

— Ну что ж, тетушка Августа. Вы победили. Не знаю, как у вас это получилось, но то, что за всем случившимся стоите вы, — это несомненно.

Он повернулся к Джозефу.

— А вы, дядюшка Джозеф, должны хорошенько подумать о том, кто искренне радеет о банке… — он снова бросил взгляд на Августу и добавил: — И кто его настоящий враг.

* * *

Новость о том, что Хью впал в немилость, разлетелась по Сити за несколько часов. На следующий день клиенты, которые в последнее время буквально осаждали банк, чтобы встретиться с ним по поводу финансирования железных дорог, сталеплавильных заводов, верфей и пригородной застройки, один за другим отменяли встречи. Клерки, до этого относившиеся к нему с почтением, как к партнеру, едва лишь удостаивали его кивка головы, как обычного распорядителя. Если раньше всякий раз, стоило ему выйти на улицу, его сразу же окружали незнакомцы, желавшие узнать его мнение об американской компании «Грэнд Транк Рейлроуд», о цене облигаций Луизианы и о государственном долге США, то теперь он мог совершенно свободно прогуляться до любой кофейни в соседних с банком переулках.

В кабинете партнеров долго спорили. Когда Джозеф заявил, что Хью не будет партнером, дядя Сэмюэл возмутился. Но Молодой Уильям поддержал своего брата, как и майор Харстхорн, поэтому при голосовании Сэмюэл оказался в меньшинстве.

О том, что произошло в кабинете, Хью с мрачным видом рассказал главный клерк Джонас Малберри.

— Должен признаться, что крайне сожалею о принятом решении, мистер Хью, — сказал добродушный лысеющий мужчина, искреннее выражая свое сочувствие. — Когда вы в юности работали под моим началом, вы никогда не сваливали свою вину на меня, как это делали некоторые другие представители вашего семейства.

— Мне никогда и в голову не пришло бы, мистер Малберри, — с грустной улыбкой сказал Хью.

Нора проплакала неделю. Хью ее не обвинял в том, что произошло. Никто не заставлял его жениться на ней, он принял самостоятельное решение и должен сам нести ответственность. Рассчитывать на поддержку родственников, как можно было бы надеяться в более дружных семьях, он не мог.

Немного успокоившись, Нора, казалось, охладела к нему. Она не понимала, как много для него значила должность партнера. С некоторым разочарованием он понял, что его супруга не умеет сочувствовать другим — наверное, потому что росла без матери и вынуждена была всегда заботиться прежде всего о себе. Ее отношение к жизни немного раздражало Хью, но по вечерам, когда они ложились вместе в большую мягкую кровать и предавались страсти, он забывал обо всем.

Внутри Хью росло разочарование в работе, но сейчас, когда он содержал жену, большой дом и шесть слуг, он был вынужден оставаться в банке. Ему выделили отдельный кабинет на том же этаже, что и кабинет партнеров. Он повесил на стене большую карту Северной Америки и каждый понедельник составлял отчет о своей деятельности, отсылая его по телеграфу Сидни Мадлеру в Нью-Йорк. На второй понедельник после бала у герцогини Тенби в телеграфной комнате на первом этаже Хью увидел незнакомого молодого человека примерно двадцати с небольшим лет. Хью улыбнулся и поприветствовал его.

— Добры день. Вы кто?

— Саймон Оливер, — ответил молодой человек с легким акцентом, похожим на испанский.

— Должно быть, вы новичок, — сказал Хью и протянул руку. — Приятно познакомиться, я Хью Пиластер.

— Мне тоже приятно познакомиться, — отозвался новичок и замолчал.

— Я занимаюсь кредитами по Северной Америке, — продолжил Хью. — А вы чем?

— Я помощник мистера Эдварда.

— А вы, случайно, не из Южной Америки? — догадался Хью.

— Да, из Кордовы.

Поскольку Эдвард заведовал операциями в Южной Америке, и в Кордове в частности, то для него имело смысл нанять уроженца этой страны, тем более что сам Эдвард не говорил по-испански.

— Я учился в одной школе с посланником Кордовы, Мики Мирандой, — сказал Хью. — Вы, должно быть, знаете его.

— Это мой кузен.

— Ах, вот как.

Между ними не было семейного сходства, но внешне Оливер выглядел безупречно: идеально сидящий костюм, начищенные до блеска туфли, тщательно приглаженные волосы. Наверняка он старался подражать своему более удачливому старшему родственнику.

— Надеюсь, вам понравится работать у нас.

— Благодарю вас.

Вернувшись в свой кабинет, Хью задумался. Эдварду, конечно, были необходимы помощники, но Хью беспокоило то, что родственник Мики занимает такую довольно влиятельную должность в банке.

Через несколько дней его опасения подтвердились. Джонас Малберри опять рассказал ему о том, что происходит в кабинете партнеров. Он зашел к Хью, чтобы передать расписание платежей, которые банк должен был совершить в Лондоне от имени правительства США, но на самом деле ему хотелось поговорить. Его вытянутое, похожее на морду спаниеля лицо вытянулось еще больше, когда он сказал:

— Не нравится мне это, мистер Хью. Южноамериканские облигации никогда не считались надежными.

— Но мы же не делаем никаких займов для Южной Америки, разве не так?

— Таково было предложение мистера Эдварда, и партнеры с ним согласились.

— И что же он предложил финансировать?

— Строительство новой железной дороги из столицы Пальмы в провинцию Санта-Мария…

— Губернатор которой — Папа Миранда.

— Совершенно верно. Отец приятеля мистера Эдварда, сеньора Миранды.

— И дядя помощника Эдварда, Саймона Оливера.

Малберри неодобрительно покачал головой.

— Я работал здесь клерком пятнадцать лет назад, когда правительство Венесуэлы отказалось платить по своим облигациям. Мой отец, успокой Господь его душу, помнил отказ от обязательств Аргентины 1828 года. И посмотрите на мексиканские облигации — выплаты по ним проводятся нерегулярно, как пожелает правительство. Кто вообще так поступает?

Хью кивнул.

— И вообще, если инвесторы могут получать пять-шесть процентов, вкладывая в акции железнодорожных компаний США, зачем им рисковать своим капиталом в Кордове?

— Вот именно.

Хью задумчиво потер лоб.

— Ну что ж, я постараюсь выяснить, что они задумали.

Малберри положил на стол целую кипу документов.

— Мистер Сэмюэл попросил передать ему доклад по дальневосточным обязательствам. Можете передать эти бумаги ему.

Хью усмехнулся.

— А вы все продумали.

Он взял бумаги и направился в кабинет партнеров. Там он застал лишь Сэмюэла и Джозефа. Джозеф диктовал письмо стенографистке, а Сэмюэл склонился над картой Китая. Хью положил доклад на его стол и сказал:

— Малберри попросил передать вам.

— Спасибо, — Сэмюэл поднял голову и улыбнулся. — Что-то еще?

— Да, хотелось бы узнать, почему мы финансируем железную дорогу в Санта-Марии.

Джозеф на мгновение замолчал, потом продолжил диктовку.

— Да, это не самое привлекательное капиталовложение за последнее время. Но имя Пиластеров придает ему вес, и, я думаю, в конечном итоге оно окажется неплохим.

— Но то же самое можно было бы сказать о любом сделанном нам предложении, — возразил Хью. — Мы сохраняем свою высокую репутацию только потому, что никогда не предлагаем инвесторам облигаций, которые всего лишь «неплохие».

— Ваш дядюшка Джозеф полагает, что Южная Америка готова к финансовому возрождению.

Услышав свое имя, Джозеф вставил слово:

— Это пробный шар. Мы просто хотим проверить обстановку.

— И все равно дело рискованное.

— Если бы мой прапрадед не отважился на риск и не вложил все свои средства в один невольничий корабль, то никакого Банка Пиластеров сейчас бы не существовало.

— Но с тех пор Пиластеры всегда оставляли разведку на усмотрение более мелких банков, склонных к спекуляциям.

Дядя Джозеф не хотел вступать в спор и ответил раздражительно:

— Одно исключение не помешает.

— Но готовность делать исключения может дорого нам стоить.

— Об этом не тебе судить.

Хью нахмурился. Его инстинкты подсказывали ему, что инвестиции не имеют коммерческого смысла и что даже Джозеф не может объяснить толком, что они с этого получат. Тогда каков же истинный смысл авантюры? Задавая себе этот вопрос, Хью уже знал ответ на него.

— Это Эдвард вам предложил? Вы хотели поощрить его, показать, что не зря сделали его партнером? И потому приняли его первое предложение в новой роли, даже несмотря на то, что оно было непродуманным?

— Я не обязан отчитываться перед тобой в своих решениях!

— А вы не вправе рисковать деньгами других людей только из желания оказать услугу своему сыну. Если сделка не оправдает ваших ожиданий, небольшие инвесторы из Брайтона и Харрогита лишатся всех своих средств.

— Ты не партнер, и твое мнение по этому вопросу не имеет значения.

Хью не нравилось, когда в разговоре собеседники меняют тему, и он раздраженно возразил:

— Тем не менее я тоже Пиластер, и когда вы принимаете необдуманные решения от имени банка, страдает и мое имя.

Сэмюэл попытался успокоить его:

— Мне кажется, сказано достаточно, Хью…

Хью понимал, что лучше всего ему сейчас замолчать, но уже не мог остановиться:

— Боюсь, недостаточно.

Он сам услышал, как кричит, и понизил голос:

— Вы подрываете твердые принципы банка. Наш самый ценный актив — это наше доброе имя. Использовать его во всяких сомнительных предприятиях — все равно что мотовство, пустая трата капитала.

Дядя Джозеф уже не думал о правилах приличия.

— Да как ты смеешь читать мне лекцию в моем же банке, ты, молокосос! Вон из кабинета! Чтобы ноги твоей здесь не было!

Хью замолчал, но долго не сводил глаз с дяди. Его трясло от гнева и обиды. Идиот Эдвард стал партнером и заключает необдуманные сделки, пользуясь покровительством своего отца, а он, Хью, совершенно ничего не может поделать. В ярости Хью повернулся и вышел из комнаты, громко хлопнув дверью.


Через десять минут Хью уже спрашивал Солли Гринборна, нельзя ли устроиться на работу в их банке. Он не был уверен, что Гринборны возьмут его; да, благодаря своим связям в Соединенных Штатах и Канаде он считался бы ценным сотрудником в любом банке, но среди банкиров бытовало мнение, что переманивать ведущих сотрудников друг у друга — это не по-джентльменски. Кроме того, Гринборны могли опасаться, что Хью разболтает их коммерческие тайны за обеденным столом в кругу своей семьи, и тот факт, что он не был евреем, только усиливал их подозрения.

Вместе с тем Хью нисколько не сомневался в том, что его карьере в Банке Пиластеров настал конец. Больше ему там делать нечего.

С утра шел дождь, но к полудню из-за туч выглянуло солнце, и от куч навоза, усеивавших лондонские улицы, пошел пар. В деловом районе Сити строгие здания в классическом стиле соседствовали с обветшалыми постройками. Внешне Банк Гринборнов совершенно не походил на Банк Пиластеров, располагавшийся в роскошном здании. Несведущий прохожий, взглянув на старый дом на Темз-стрит, ни за что бы не сказал, что перед ним главный офис еще более крупного и влиятельного банка, а ведь именно здесь три поколения назад располагалась контора торговцев мехом, с которой все и началось. Когда Гринборнам требовались новые помещения, они просто покупали следующий дом по улице, и теперь банку принадлежали четыре примыкавших друг к другу здания и еще три на другой стороне. В этих унылых с виду постройках проворачивались дела, нисколько не уступавшие, а порой и превосходящие по масштабу финансовые операции Пиластеров.

Внутри царила суматоха. Хью пришлось прокладывать себе путь в тесном помещении среди шумных посетителей, похожих скорее на средневековых ходоков к королю. Каждый из них утверждал, что стоит ему перемолвиться парой слов с самим Беном Гринборном о его деле, как на него сразу же свалится целое состояние. Извилистые коридоры и узкие лестницы преграждали жестяные ящики со старыми папками, коробки с письменными принадлежностями и огромные бутыли с чернилами. Любой мало-мальски свободный закуток был переоборудован под кабинет клерка. Хью нашел Солли в большом помещении с неровным полом и перекошенным окном, выходящим на реку. Грузное тело Солли было наполовину скрыто за столом с кучей бумаг.

— Живу во дворце, а работаю в хлеву, — грустно пошутил Солли. — Постоянно убеждаю отца заказать постройку нового здания, как у вас, но он говорит, что никакой доли прибыли он от этого не получит, так что это всего лишь пустая трата денег.

Хью сел на комковатый диван и взял предложенный ему бокал с дорогим хересом. Ему было немного не по себе — отчасти потому, что никак не удавалось избавиться от посторонних мыслей о Мэйзи. Он совершенно точно знал, что, представься ему подходящий случай, он снова бы соблазнил ее, как несколько лет тому назад. Как тогда в загородном доме, если бы она позволила ему войти. «Но все теперь в прошлом», — повторял он себе. В Кингсбридж-Мэнор Мэйзи заперла дверь на замок, а он женился на Норе. Ему не хотелось примерять на себя роль неверного мужа.

И все же неловкость оставалась.

— Я пришел обсудить с тобой кое-какое дело, — произнес он наконец.

— Весь в твоем распоряжении, — добродушно отозвался Солли.

— Как тебе известно, я занимаюсь Северной Америкой.

— Еще бы мне этого не знать! Вы там все так плотно захватили, что нам и не сунуться!

— Вот именно. И в результате вы теряете большое количество крайне выгодных сделок.

— Не наступай на больную мозоль. Отец постоянно пилит меня, почему я не похож на тебя.

— Вам нужен человек, имеющий опыт ведения дел в Северной Америке. Было бы неплохо, если бы он обосновался в Нью-Йорке и руководил вашим филиалом там.

— Да. А еще волшебная фея, которая все это сделает.

— Я серьезно, Гринборн. Я такой человек.

— Ты?!

— Я хочу работать на вас.

Солли замолчал в изумлении и только таращил глаза сквозь очки, словно проверяя, настоящий ли Хью сидит перед ним. Потом он покачал головой и сказал:

— Это из-за того случая на балу Тенби, я полагаю.

— Мне сообщили, что из-за жены мне не быть партнером.

Хью подумал, что Солли должен посочувствовать ему, ведь он и сам выбрал себе жену из низов.

— Мне искренне жаль.

— Но я не прошу меня жалеть. Я знаю себе цену, и вам придется ее заплатить. Сейчас я получаю тысячу в год, и я надеюсь, эта сумма с каждым годом будет увеличиваться по мере того, как я буду увеличивать благосостояние банка.

— Ну, это не вопрос, — сказал Солли, немного подумав. — Предложение более чем щедрое. Я рад, что ты пришел ко мне. Ты хороший друг и великолепный финансист.

При словах «хороший друг» Хью снова вспомнил о Мэйзи и почувствовал угрызения совести.

— Работать вместе с тобой — что может быть лучше! Я бы и мечтать об этом не смел, — продолжал Солли.

— Ты о чем-то недоговариваешь, или мне кажется? — спросил Хью.

Солли покачал своей совиной головой.

— Нет-нет, я полностью согласен. Насколько это в моей власти. Конечно, я не могу нанять тебя, как нанимаю письмоводителя. Мне нужно обсудить это дело с отцом. Но ты же сам знаешь, что для банкиров самый главный аргумент — это выгода. Отец в любом случае не захочет упускать такую возможность — прибрать к рукам значительную долю североамериканского рынка.

Хью не разделял уверенности своего товарища, но все же спросил:

— Так когда ты поговоришь с ним?

— Да хотя бы прямо сейчас! — сказал Солли, вставая с кресла. — Я скоро вернусь, а ты пока можешь выпить еще бокал хереса.

Солли вышел из кабинета, а Хью пополнил бокал, но не смог заставить себя проглотить. Его сковало сильное волнение. Никогда раньше он не просил никого о работе, а сейчас его будущее зависело от прихоти старого Бена Гринборна. Впервые он понял, что испытывали молодые люди с начищенными туфлями и накрахмаленными воротничками, с которыми он иногда беседовал о найме на службу. В нетерпении он поднялся и подошел к окну. У дальнего берега реки стояла баржа, с которой грузчики таскали на склад тюки табака. Если это табак из Виргинии, то скорее всего о сделке договаривался как раз он.

Хью на мгновение показалось, что он снова ожидает отправки судна в Бостон, как шесть лет назад. Как и в тот раз, он оставляет позади привычную жизнь, не зная, что готовит ему завтрашний день.

Солли вернулся с отцом. Бен Гринборн, как всегда, походил на старого прусского генерала со строгой осанкой. Хью пожал ему руку и почти украдкой посмотрел в лицо. Брови были нахмурены, губы сжаты. Неужели это отказ?

— Солли сказал, что твои родственники решили не предлагать тебе должность партнера. — Бен говорил, словно чеканя и взвешивая каждое слово.

— Точнее говоря, они сделали такое предложение, но потом передумали.

Бен кивнул. Он ценил точность.

— Не мне критиковать их решение. Но если вы выставляете на продажу свой опыт, приобретенный в Северной Америке, то я определенно готов предложить за него подходящую цену.

Сердце в груди у Хью забилось быстрее. Похоже, ему предлагают работу.

— Благодарю вас! — не удержался он.

— Но во избежание возможных разногласий я с самого начала хочу четко заявить, что здесь вам никогда не предложат стать партнером.

Настолько далеко Хью в будущее не заглядывал, но тем не менее эти слова несколько охладили его восторг.

— Да-да, я понимаю.

— Я говорю это сейчас, чтобы вы не думали, будто этот факт каким-то образом связан с вашей работой. У меня много неплохих знакомых и коллег из христиан, но все партнеры этого банка всегда были евреями, и так будет и впредь.

— Я ценю вашу прямоту, — сказал Хью, но про себя подумал: «Какой же он, по сути, сухарь!»

— Ваше предложение остается в силе?

— Да.

— Тогда надеюсь на плодотворное сотрудничество, — сказал Бен Гринборн, еще раз пожимая руку Хью, после чего повернулся и вышел.

— Добро пожаловать в фирму! — Солли и не пытался сдерживать улыбку до ушей.

— Спасибо, — ответил Хью и сел на диван.

Радость его омрачала мысль, что он никогда не станет партнером банка, но он постарался найти в своем нынешнем положении и хорошие стороны. Он получит хорошее жалованье и продолжит жить с комфортом — просто никогда не станет миллионером и не будет заведовать операциями, которые берут на себя только партнеры.

— Ну, когда приступишь к работе? — спросил Солли.

Хью еще не думал об этом.

— Вроде бы я должен подать официальное прошение об отставке за девяносто дней.

— Постарайся побыстрее.

— Да, конечно. Солли, я так рад, ты даже не представляешь.

— И я рад.

Хью не знал, что сказать еще, и поэтому встал, чтобы попрощаться, но Солли удержал его.

— Слушай, я тоже хотел кое о чем с тобой поговорить.

— Слушаю, — сказал Хью, снова садясь на диван.

— Насчет Норы. Надеюсь, ты не обидишься.

Хью задумался. Они с Солли были старыми друзьями, но заводить разговор о своей жене ему не хотелось. Он и сам еще не разобрался в своих к ней чувствах. С одной стороны, его расстроила устроенная ею сцена, но с другой стороны, ее можно было оправдать. Его иногда раздражали ее произношение, ее манеры и происхождение из рабочей среды, но он также гордился тем, что она такая симпатичная и очаровательная.

Справедливо решив, что не стоит быть слишком привередливым к человеку, который только что спас его карьеру, Хью сказал:

— Ну хорошо, говори…

— Как ты знаешь, я тоже женился на девушке… не из высшего общества.

Хью кивнул. Уж он-то прекрасно это осознавал, только не знал, с чем пришлось столкнуться Солли и Мэйзи, так как во время их свадьбы находился за границей. Но, по всей видимости, справились они неплохо, так как Мэйзи стала одной из самых популярных светских львиц Лондона, и если кто-то и вспоминал о ее низком происхождении, то никогда не упоминал об этом вслух. Ситуация была не типичная, но вполне возможная. Хью припомнил имена двух-трех красавиц, тоже из рабочей среды, но принятых в прошлом высшим обществом.

— Мэйзи прекрасно понимает, через что приходится проходить Норе. Она может ей помочь: объяснить, как вести себя, каких ошибок избегать, как надевать платье и шляпки, как вести себя с горничными, какие приказы отдавать дворецкому и все такое. Мэйзи всегда тепло отзывалась о тебе, Хью, поэтому я не сомневаюсь, что она с радостью согласится. Лично я не вижу ничего, что помешало бы и Норе быть принятой в светское общество.

Хью едва сдержал слезы, настолько его тронуло такое внимание со стороны друга.

— Да, было бы неплохо, — пробормотал он довольно сухо, стараясь скрыть свои чувства, и встал.

— Надеюсь, я не позволил себе лишнего? — обеспокоенно спросил Солли, когда они пожимали руки на прощание.

Хью подошел к двери.

— Напротив, Солли. Черт тебя подери, Гринборн! Ты гораздо лучший друг, чем я заслуживаю.


Вернувшись в Банк Пиластеров, Хью увидел у себя на рабочем столе записку. Развернув ее, он прочитал:


10:30

Дорогой Пиластер!

Нам нужно встретиться немедленно. Ты найдешь меня в кофейне «Плейг» за углом. Буду тебя ждать. Твой старый приятель,

Антонио Сильва


Значит, Тони вернулся! Когда он потратил больше, чем мог себе позволить в карточной игре с Эдвардом и Мики, ему пришлось с позором покинуть страну примерно в то же время, что и Хью. Чем же он занимался после этого? Сгорая от любопытства, Хью немедля отправился в кофейню.

Там он сразу увидел постаревшего и осунувшегося Тонио, читавшего за столиком газету «Таймс». Шевелюра его была такого-же огненно-рыжего цвета, но в остальном от проказливого школьника или от беспечного юноши не осталось и следа. Несмотря на то что он был одного возраста с Хью — недавно им исполнилось двадцать шесть лет, — вокруг глаз у него уже появились морщинки.

— Я жил в Бостоне, где добился большого успеха, — ответил Хью на первый вопрос Тонио. — В январе приехал на родину, но тут у меня опять возникли кое-какие проблемы с моей беспокойной семейкой. А ты как?

— У меня на родине произошли большие перемены. Мое семейство теперь не настолько влиятельное, как прежде. Мы до сих пор контролируем Милпиту, провинциальный город, откуда мы родом, но столица поделена между президентом Гарсией и другими.

— Кем именно?

— Партией Миранды.

— Родственниками Мики?

— Да, и теми, кто к ним примыкает, а таких с каждым месяцем становится все больше. Они захватили шахты по добыче нитратов на севере страны и разбогатели. После этого они сосредоточили в своих руках всю торговлю с Европой, потому что у них связи с вашим банком.

Хью удивился.

— Я знал, что Эдвард занимается сделками с промышленниками из Кордовы, но не догадывался, что все они проходят через Мики. И все же, я думаю, это не так уж важно.

— Это очень важно, — возразил Тонио и вынул из-под полы пальто пачку бумаг. — Вот, выдели несколько минут, почитай. Это статья, которую я написал для «Таймс».

Хью взял рукопись и начал читать. В статье говорилось об условиях труда на принадлежащей семейству Миранда нитратной шахте. Поскольку строительство шахты финансировал Банк Пиластеров, Тонио считал его ответственным за положение рабочих. Поначалу отчет не слишком впечатлял Хью: долгий рабочий день, низкая заработная плата и детский труд были распространены во многих странах. Но далее описывались настоящие зверства — вооруженные хлыстами и пистолетами охранники вовсю применяли свое оружие для поддержания строгой дисциплины. Рабочих, в том числе женщин и детей, жестоким образом наказывали за малейшее нарушение и избивали, а если они пытались сбежать до установленного срока работ, их могли даже застрелить. Тонио сам был свидетелем одного из таких «наказаний».

Хью пришел в ужас.

— Но ведь это настоящее убийство! — воскликнул он.

— Вот именно.

— А ваш президент знает об этом?

— Знает. Но Миранда у него в любимчиках.

— А ваше семейство…

— Раньше мы пытались как-то бороться, но теперь заняты только тем, как бы не потерять власть в своей собственной провинции.

Хью был потрясен, что его семья и его банк финансировали все эти ужасы, но решил гневное возмущение оставить на потом, а пока что трезво оценить ситуацию. Статья была как раз из тех, что охотно печатали в «Таймс». О ней заговорят на всех углах, в редакцию потекут письма возмущенных читателей, в парламенте зазвучат гневные речи. Многие предприниматели, особенно из методистов, серьезно задумаются над тем, продолжать ли им иметь дела с Пиластерами. Для банка это очень плохо.

«А мне что с того? — подумал Хью. — Банк и со мной обошелся скверно, поэтому я его и покидаю». Но все же он не мог не вмешаться. Несмотря ни на что, он пока что остается сотрудником банка, он собирается получить жалованье в конце месяца, и до тех пор он должен защищать интересы Пиластеров. Нужно определенно что-то сделать.

Чего добивается Тонио? Если он показал Хью статью до ее публикации в газете, значит, он хочет заключить какую-то сделку.

— И какова же твоя цель? — спросил он прямо. — Ты хочешь, чтобы мы прекратили финансировать эти шахты?

Тони отрицательно покачал головой.

— Уйдут Пиластеры — придут другие банкиры, не такие щепетильные. Нет, нужно действовать более осмотрительно.

— Похоже, у тебя что-то на уме.

— Семейство Миранда планирует построить железную дорогу.

— Да, я знаю. Дорогу от столицы до провинции Санта-Мария.

— Эта дорога сделает Папу Миранду самым богатым и влиятельным человеком в стране, за исключением разве что президента. А Папа Миранда — самый бессердечный злодей, какого только видел свет. Я хочу, чтобы строительство этой железной дороги остановили.

— И потому хочешь опубликовать эту статью.

— Несколько статей. И еще я организую ряд встреч, произнесу речи, поговорю с членами парламента и постараюсь добиться аудиенции у министра иностранных дел. Все, что нужно, чтобы финансирование дороги прекратилось раз и навсегда.

«А у него может получиться», — подумал Хью. Инвесторы не пожелают вкладывать свои средства в предприятие, по поводу которого в обществе поднимется большой шум. Его поразила происшедшая с Тонио перемена — вместо безответственного юнца, увлекавшегося азартными играми, перед ним сидел трезвомыслящий человек, затеявший кампанию против жестокого обращения с рабочими.

— А почему ты обратился ко мне?

— Мы можем ускорить процесс. Если банк откажется выпускать облигации для железной дороги, я не стану публиковать статью. Так вы избежите лишней шумихи, а я получу то, что хочу, — Тонио неловко улыбнулся. — Надеюсь, ты не считаешь, что я вас шантажирую. Да, немного грубовато, но не так, как хлестать детей плетью на шахте.

Хью кивнул.

— Да, не так жестоко. Я даже восхищаюсь твоей целеустремленностью. Правда, шумиха вокруг банка напрямую на меня уже не повлияет. Я собираюсь уйти из него.

— Неужели? — воскликнул Тонио. — Но почему?

— Долго рассказывать. Расскажу как-нибудь потом. А пока что я могу только рассказать партнерам о предложении, которое ты мне сделал. Пусть сами решают, как им поступать. Я уверен, что сейчас их мое мнение не заинтересует.

Он все еще держал в руках рукопись Тонио.

— Можно, я оставлю себе?

— Да, у меня есть копия.

На листах бумаги был напечатан адрес отеля «Рюсс» на Бервик-стрит в Сохо. Хью никогда не слышал о нем — это было далеко не самое респектабельное заведение Лондона.

— Я дам тебе знать о том, что сказали партнеры.

— Спасибо, — ответил Тонио и сменил тему: — Жаль, что наш разговор касался только дел. Надо как-нибудь посидеть, вспомнить былое.

— Ты еще должен познакомиться с моей женой.

— Да, было бы здорово.

— Ну ладно, будем на связи.

Хью вышел из кофейни и вернулся в банк. Взглянув на большие часы в зале, он удивился тому, что еще не было и часа дня — а столько уже всего произошло за утро! Решительным шагом он направился в кабинет партнеров, где застал Сэмюэла, Джозефа и Эдварда. Он передал статью Сэмюэлу, который прочитал ее и передал Эдварду.

Эдвард пролистал бумаги, покраснел и, не закончив чтения, вскочил с места и, направив указательный палец на Хью, закричал:

— Это все ты со своим школьным дружком! Вы все придумали, чтобы подорвать все наши операции в Южной Америке! Ты завидуешь мне, потому что тебя не назначили партнером!

Хью понимал, чем вызвана такая истерика. Торговля с Южной Америкой была единственным вкладом Эдварда в общее дело. Во всем остальном он был совершенно бесполезен для банка.

— Как ты был Тупицей Недом в школе, так им и остался, — вздохнул Хью. — Сейчас речь идет о том, признает ли банк свою вину в том, что помог упрочить богатство и влияние Папы Миранды — человека, который приказывает хлестать плетью женщин и убивать детей.

— Я в это не верю! — не унимался Эдвард. — Семейство Сильва всегда было врагом семейства Миранда. Это всего лишь грязный шантаж.

— Уверен, то же самое скажет и твой приятель Мики. Но как дело обстоит на самом деле?

Джозеф подозрительно взглянул на Хью.

— Всего лишь несколько часов назад ты пытался отговорить меня от этой затеи, а теперь приходишь и показываешь какие-то каракули. Любопытно… Уж не выдумал ли ты все это, чтобы досадить Эдварду и опорочить его как партнера?

Хью встал.

— Если вы сомневаетесь в моей честности, то мне лучше уйти.

Сэмюэл шагнул вперед и удержал его:

— Сядь, Хью. Не наше дело — выяснять, правда написанное или нет. Пусть этим занимаются судьи. Факт тот, что инвесторы сочтут предприятие «Железная дорога Санта-Марии» весьма сомнительным, и потому мы должны изменить свое решение.

— Я не собираюсь потворствовать шантажистам, — гневно сказал Джозеф. — Пусть этот латиноамериканский хлыщ печатает что хочет и катится ко всем чертям.

— Можно поступить по-другому, — примирительным тоном сказал Сэмюэл. — Можно подождать и посмотреть, как эта статья скажется на уже выпущенных акциях южноамериканских компаний; их немного, но достаточно, чтобы судить об общей обстановке. Если они упадут в цене, то мы прекратим финансирование «Железной дороги Санта-Мария». Если нет, то можно оставить все как есть.

— Я не против того, чтобы поступить так, как скажет рынок, — сказал Джозеф уже более спокойным тоном.

— Но есть еще один вариант, — продолжил Сэмюэл. — Можно выпустить облигации совместно с другим банком. Таким образом публичная огласка коснется нескольких предприятий, и каждое из них в глазах общественного мнения пострадает меньше.

«А в этом есть смысл», — подумал Хью. Правда, он ожидал совсем другого решения, то есть полного прекращения финансирования дороги. Впрочем, предложенный Сэмюэлом вариант уменьшал риск, а ведь банковская деятельность в том и заключается, чтобы уменьшать финансовые риски. В любом случае Сэмюэл разбирается в банках куда лучше Джозефа.

— Значит, так, — энергично заявил Джозеф со свойственной ему категоричностью. — Ты, Эдвард, постараешься найти нам партнеров.

— И к кому мне обратиться? — удивленно спросил Эдвард.

Хью понял, что Эдварду совершенно не хочется заниматься скучными, на его взгляд, делами и что он не имеет о них никакого представления.

— Хороший вопрос, — ответил Сэмюэл. — Если подумать, не так уж много банков хотят заниматься Южной Америкой. Можно, например, обратиться к Гринборнам, они, пожалуй, единственные из тех, кто готов пойти на такой риск. Ты ведь знаком с Соломоном Гринборном?

— Да, знаком. Хорошо, я поговорю с ним.

Хью подумал, что стоит предупредить Солли и сказать, чтобы он отклонил предложение Эдварда, но тут же отказался от этой мысли. Его наняли как специалиста по Северной Америке, а если он будет давать советы из совершенно другой области, то его, чего доброго, сочтут слишком самонадеянным. Он попытался в последний раз убедить Джозефа полностью отказаться от сделки.

— Но почему мы так упорно держимся за эту железную дорогу? — спросил он. — Предприятие это не настолько уж и выгодное. Риск там и без того велик, даже без возможной огласки всех подробностей. Зачем нам это нужно?

— Решение приняли партнеры, и не тебе их обсуждать, — надменно возразил Эдвард.

— Ты прав, — сдался Хью. — Я не партнер, а скоро не буду и служащим.

Джозеф вопросительно поднял бровь.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Я ухожу из банка.

— Ты не имеешь права! — едва не поперхнулся Джозеф.

— Я всего лишь служащий, и вы относитесь ко мне как к рядовому сотруднику. Поэтому, я имею полное право найти себе другую работу.

— И где же ты ее будешь искать.

— Сказать по правде, я уже ее нашел. У Гринборнов.

Глаза Джозефа округлились и едва не выскочили из глазниц.

— Но ты тем самым лишаешь нас изрядной доли рынка!

— Нужно было раньше думать, когда вы отказали мне в партнерстве.

— И сколько тебе пообещали?

Хью встал, чтобы наконец-то выйти.

— Это не вам спрашивать, — отрезал он.

— Как ты смеешь говорить с моим отцом таким тоном?! — пронзительно воскликнул Эдвард.

К удивлению Хью, клокотавшая в Джозефе ярость вдруг спала, и он, казалось, успокоился.

— Помолчи, Эдвард, — произнес он ровным голосом. — Хороший банкир всегда готов пойти на небольшие уловки и интриги. Порой мне хочется, чтобы ты больше походил на Хью. Пусть он и белая ворона в нашем семействе, но, по крайней мере, у него есть определенная хватка.

Повернувшись к Хью, Джозеф сказал:

— Ну что ж, иди. Надеюсь, ты еще пожалеешь о своем решении, хотя и не особенно рассчитываю на это.

— Если таким образом вы и ваше семейство желаете мне удачи, то благодарю вас. И вам приятного дня.

* * *

— Как поживает Рейчел? — спросила Августа Мики, разливая чай.

— Превосходно. Должна приехать чуть позже.

Мики до сих пор не понимал своей жены. На момент свадьбы она была девственницей, но вела себя как шлюха — всегда была готова отдаться ему в любое время, при любых обстоятельствах и в любом месте. В один из первых дней совместной жизни он захотел воплотить в жизнь свою фантазию и приказал ей лечь на постель, чтобы привязать ее к изголовью. К его разочарованию, она нисколько не стала сопротивляться, а даже охотно подчинилась ему. С тех пор он так и не смог вызвать в ней хотя бы малейший протест. Однажды он овладел ею в гостиной, где их в любой момент могли застать слуги, но ей, похоже, это понравилось больше обычного.

В других же отношениях она всегда настаивала на своем, спорила с ним о политике и религии, командовала слугами, высказывала свое мнение о финансах. Когда ему надоедало спорить, он старался не обращать на нее внимания, потом оскорблял, но ничего не помогало. Рейчел вбила себе в голову мысль, что имеет право высказывать свое мнение, как и любой мужчина.

— Надеюсь, она помогает вам в работе, — сказала Августа.

Мики кивнул.

— Да, она хорошо принимает важных гостей. Всегда внимательна и любезна с ними.

— На мой взгляд, она неплохо показала себя на званом ужине с послом Портильо.

Портильо был послом Португалии, на ужин в честь которого Мики пригласил Августу с Джозефом.

— Сейчас она носится с дурацкой идеей открыть родильный дом для незамужних женщин, — сказал Мики, не скрывая своего раздражения.

Августа покачала головой в знак неодобрения.

— Это крайне неразумно для женщины ее положения в обществе. Кроме того, один или два таких дома уже существуют.

— Она утверждает, что ими заведуют религиозные организации, представители которых постоянно твердят роженицам, насколько они порочны. Она же хочет помогать им без всяких проповедей.

— Еще хуже! — воскликнула Августа. — Подумать только, как об этом напишут в газетах!

— Вот именно. Я твердо выразил свое несогласие. Я всегда стараюсь показать, что последнее слово остается за мной.

— Повезло ей с мужем, — сказала Августа, понимающе улыбаясь.

Мики понял, что она с ним флиртует, но ему не хотелось сейчас играть в их обычную игру. В каком-то смысле он успел даже привязаться к Рейчел. Не то чтобы он любил ее, но она поглощала всю его мужскую энергию, так что на флирт с другими у него уже не оставалось сил. Чтобы не разочаровывать Августу, он взял ее за руку.

— Вы мне льстите, — сказал он без особого чувства.

— Очень может быть. Но, как я вижу, вы чем-то обеспокоены.

— Вы весьма наблюдательны, миссис Пиластер. От вас ничего не утаишь, — он отпустил ее руку и взял чашку с чаем. — Да, меня немного беспокоит вопрос с железной дорогой Санта-Марии.

— Я думала, вопрос этот улажен.

— Да, партнеры вынесли свое решение, но уж как-то медленно все движется.

— В мире финансов не все так просто.

— Я понимаю. Только вот моя семья отказывается это понимать. Отец шлет мне телеграммы дважды в неделю. Проклинаю тот день, когда телеграф добрался до Санта-Марии.

Тут в гостиную буквально ворвался Эдвард.

— Антонио Сильва вернулся! — воскликнул он, не поздоровавшись и не закрыв за собой дверь.

Августа побледнела.

— Откуда ты знаешь?

— С ним встречался Хью.

— Вот это новость!

К удивлению Мики, рука ее задрожала, и она с трудом поставила свою чашку на стол.

— И Дэвид Миддлтон все не унимается, — сказал Мики, вспомнив беседу Хью с Миддлтоном на балу у графини Тенби.

Он попытался придать своему лицу озабоченное выражение, но в действительности он был даже немного рад. Ему нравилось время от времени напоминать Августе и Эдварду, чем они ему обязаны и какую тайну они все разделяют.

— Это еще не все! — не унимался Эдвард. — Он хочет помешать выпуску облигаций железной дороги Санта-Марии.

Мики нахмурился. Родственники Тонио пытались ставить им палки в колеса в Кордове, но благодаря вмешательству президента Гарсии их удалось усмирить. Какого дьявола Тонио понадобилось в Лондоне?

Тот же вопрос пришел в голову и Августе.

— Что ему здесь нужно? Разве он может на что-то повлиять?

Эдвард протянул матери стопку бумаг.

— Прочитай вот это.

— Что это? — спросил Мики.

— Статья о ваших шахтах, которую Тонио собирается опубликовать в «Таймс».

Августа быстро пролистала страницы.

— Он пишет, что условия работы на шахтах крайне суровы, — с презрением сказала она. — Как будто кто-то надеялся, что это будет похоже на светское чаепитие.

— Он также утверждает, что за непослушание там избивают женщин хлыстами и стреляют в детей.

— И какое это имеет отношение к облигациям?

— Железная дорога нужна, чтобы доставлять в столицу нитраты с шахт. Инвесторам не понравится, что они участвуют в таком сомнительном предприятии. Многие из них и без того настроены против финансирования южноамериканских компаний. Такие новости могут их отпугнуть совсем.

«Вот уж действительно плохие новости», — подумал Мики.

— Что сказал на это твой отец? — спросил он Эдварда.

— Он хочет привлечь к совместному выпуску облигаций другой банк, но мы также ждем, как на эту публикацию отреагирует рынок. Если южноамериканские акции упадут в цене, то нам придется оставить эту затею.

Черт бы подрал этого Тонио! Да, в хитрости ему не откажешь, а вот Папа Миранда — полный болван. Ожидает, когда цивилизованный мир даст ему денег на шахты, которые превратил в лагеря для рабов. Но что теперь делать? Мики нахмурился, лихорадочно перебирая все варианты. Тонио нужно заткнуть рот, но его невозможно переубедить и нельзя подкупить. По спине Мики пробежал холодок, когда он понял, что придется прибегнуть к более решительным и рискованным методам.

— Можно мне почитать? — спросил он, стараясь сохранять спокойный вид.

Августа передала ему бумаги. Ему сразу же бросился в глаза адрес отеля, напечатанный в верхней части листов.

— Ну что ж, не вижу здесь особой проблемы, — сказал он как можно более беззаботным тоном.

— Но ты даже не прочитал статью! — запротестовал Эдвард.

— И не нужно. Я запомнил адрес.

— И что теперь?

— Теперь, мы знаем, где его искать. Остальное предоставьте мне.

Глава 8

Май

Солли нравилось смотреть, как Мэйзи переодевается.

Каждый вечер она, облачившись в халат, вызывала горничных, чтобы те закололи ее волосы и украсили прическу перьями или бисером; затем отпускала горничных и ждала своего мужа.

Сегодня вечером они готовились выйти в свет, как обычно по вечерам. В сезон они оставались дома, только когда сами принимали гостей. С Пасхи и до конца июля они никогда не ужинали наедине.

Солли пришел к ней в половине шестого в домашних брюках и в жилете. В руках у него был большой бокал шампанского. В волосах Мэйзи красовались желтые цветы из шелка. Сбросив халат, она встала перед зеркалом во весь рост и, сделав ради Солли пируэт, принялась одеваться.

Сначала она надела льняную сорочку, вышитую вдоль выреза цветами и с лентами на плечах, которые должны были крепиться к платью. Затем она натянула на ноги белые шерстяные чулки и закрепила их выше колен эластичными подвязками. Шагнув вперед, она вошла в лежащие на полу короткие, но просторные батистовые кальсоны, подняла их до пояса и завязала украшенными тесьмой шнурами. После этого надела на ноги желтые шелковые тапочки.

Солли взял корсет со стойки, помог Мэйзи облачиться в него и затянул шнурки на спине. Большинство дам прибегали к услугам одной или двух горничных, потому что с такими сложными корсетом и платьем женщины одни не справлялись. Но Солли, не желая пропускать такое приятное для него зрелище, научился сам выполнять услуги помощниц.

Кринолины и турнюры вышли из моды, но Мэйзи надела шелковую нижнюю юбку с оборчатым шлейфом, который должен был поддерживать шлейф платья. Сзади она закрепила юбку бантом, и Солли помог его завязать.

Теперь она была готова надеть платье из шелковой тафты в желто-белую полоску. Лиф был собран неплотно, чтобы подчеркнуть пышную грудь, собран в складки и завязан на плече в узел. Горничная, гладившая платье целый день, собрала складки примерно так же у талии, колена и у кромки.

Мэйзи села на пол, а Солли поднял платье над ней так, что получилось, что она сидит как бы в палатке. Потом она осторожно встала, продев руки в рукава и голову в вырез. Вместе они расправили складки так, чтобы они лежали правильно.

Из шкатулки на столе Мэйзи взяла колье и сережки с бриллиантами и изумрудами, которые Солли подарил ей на первую годовщину свадьбы. Пока она надевала их перед зеркалом, Солли сказал:

— Теперь мы будем чаще видеться с нашим старым другом Хью Пиластером.

Мэйзи едва не выронила из рук сережки и с трудом сдержалась, чтобы не ахнуть. Наивная доверчивость мужа иногда ее утомляла. Любой другой на его месте, заметив, какими взглядами они обмениваются с Хью, давно бы что-то заподозрил и мрачнел бы всякий раз, упоминая имя другого мужчины, но Солли был слишком простодушен. Он не имел ни малейшего представления о том, какому соблазну только что подверг свою жену.

— И отчего же? — спросила она беспристрастным тоном.

— Он переходит на работу в наш банк.

Это была неплохая новость, если учесть, что Солли вполне мог бы пригласить Хью пожить у них некоторое время.

— А почему он ушел от Пиластеров? Дела у него там вроде бы шли на лад.

— Они отказали ему в партнерстве.

— О нет! — вырвалось у нее.

Она слишком хорошо знала Хью, чтобы понять, насколько сильно ранил его отказ. После банкротства и самоубийства отца его самым заветным желанием было встать во главе крупного банка и руководить им по справедливости.

— Какие все же мелочные люди, эти Пиластеры.

— Предлогом стал тот случай с его женой.

— Не удивлена, — кивнула Мэйзи.

Она хорошо помнила, как Нора оконфузилась на балу у герцогини Тенби, и подозревала, что за всем стояла тетка Хью, Августа.

— Ты, наверное, жалеешь Нору.

— Хм-м… — протянула Мэйзи.

Незадолго до свадьбы Хью Мэйзи выпал случай побеседовать с Норой, и Нора ей сразу же не понравилась. Тогда Мэйзи даже рассердила Хью, сказав, что Нора — всего лишь авантюристка, заманившая его в свои сети, и что жениться на ней не стоит.

— Как бы то ни было, я пообещал Хью, что ты ей поможешь.

— Что? — Мэйзи настолько удивилась, что даже отвернулась от зеркала. — Я? Помогу ей?

— Да, поможешь восстановиться в глазах общества. Ты же сама знаешь, каково это, когда все смотрят на тебя сверху вниз. И ты успешно преодолела все предрассудки.

— И что с того? Теперь я должна учить светским манерам всякую вертихвостку, пожелавшую выскочить замуж за богача? — выпалила Мэйзи.

— Извини. Наверное, я поступил неправильно, не спросив твоего разрешения, — сокрушенно сказал Солли. — Просто я по-думал, что тебе будет приятно оказать услугу Хью. Ведь он тебе всегда так нравился.

Мэйзи подошла к шкафу, чтобы взять перчатки.

— Впредь попрошу тебя советоваться со мной, прежде чем предлагать мои услуги.

Она открыла шкаф. На задней стенке дверцы в деревянной рамке висел старый цирковой плакат, на котором была изображена она в облегающем трико и стоящая на белом коне. Ниже крупными буквами было выведено: «Легендарная Мэйзи». При виде этого плаката она позабыла о своем гневе, и ей стало стыдно. Она подошла к Солли и обвила руками его шею.

— Это ты извини меня, Солли. Я такая неблагодарная!

— Ну ладно, будет тебе, — приговаривал он, гладя ее по обнаженным плечам.

— Ты был так добр ко мне и к моим родным! Конечно же, я помогу, если тебе так хочется.

— Не хочу тебя принуждать…

— Нет-нет, ты нисколько меня не принуждаешь. Я знаю, что значит быть отверженной, и охотно поделюсь с Норой своим опытом.

Она погладила его по щеке и заметила, как его добродушное детское лицо испещрили морщинки.

— Не волнуйся. Просто на меня что-то нашло, сама не пойму что… Одевайся, я уже готова.

Встав на цыпочки, она поцеловала его в губы, а затем отвернулась и надела перчатки.

Она прекрасно понимала, что причиной ее злости была жестокая насмешка судьбы — ей предложили подготовить Нору к роли миссис Пиластер, а ведь она сама когда-то мечтала стать женой Хью! В глубине души она до сих пор лелеяла эту фантазию и ненавидела Нору за то, что та заняла ее место. Но это было мелочное чувство, и Мэйзи решила преодолеть его. Она должна радоваться тому, что Хью нашел себе жену. Он был так несчастлив все эти годы, и виной тому отчасти была она. Теперь можно не беспокоиться о нем. Да, ей немного грустно и печально, но она должна спрятать эти чувства там, где никто их не обнаружит. И она поможет Норе вернуть благорасположение высшего общества, хотя бы ради счастья Хью.

Солли вернулся в сюртуке, и они прошли в детскую. Берти в ночной рубашке играл с деревянным поездом. Ему очень нравилось смотреть на маму в красивом платье, и он ужасно обижался, если они не заходили перед выходом к нему показать свои наряды. Он рассказал ей, как он гулял днем в парке и познакомился с большой собакой, а Солли присел на пол и покатал туда-сюда паровозик. Потом они пожелали ему спокойной ночи, спустились к парадной двери и прошли к экипажу.

Сначала они должны были заехать на ужин, а после на бал. Оба мероприятия проходили примерно в полумиле от их дома на Пиккадилли, но Мэйзи не могла пройти по улице в таком вычурном наряде, не помяв и не испачкав грязью шлейф и шелковые туфли. Она до сих пор вспоминала с улыбкой ту девчушку в лохмотьях, которая за четыре дня проделала путь до Ньюкасла. Разве она могла тогда представить себе, что настанет время, когда она будет ездить в карете на соседнюю улицу!

Тем же вечером ей представился удобный случай заняться репутацией Норы. Первым, кого они встретили в гостиной у маркиза Хэтчфорда, оказался граф де Токоли. Мэйзи была хорошо с ним знакома, и он часто флиртовал с ней, так что она позволила себе говорить с ним начистоту.

— Я хочу, чтобы вы простили Нору Пиластер за то, что она дала вам пощечину.

— Простить? — переспросил граф. — Да я польщен! Молодые девушки до сих пор раздают мне пощечины — это большой комплимент!

«Но тогда ты так не считал», — подумала Мэйзи, но она была рада, что граф свел все к шутке.

— Если бы она отказалась воспринимать меня серьезно, то да, тогда бы это было оскорбление, — продолжал пожилой ловелас.

«Именно так и должна была отнестись к нему Нора», — по-думала Мэйзи, а вслух спросила:

— Меня интересует вот что. Уж не миссис ли Пиластер подговорила вас флиртовать с ее невесткой?

— Какое нелепое предположение! Миссис Пиластер в роли сводницы! Нет, разумеется! Ничего подобного!

— А кто тогда вам предложил такую идею?

Граф прищурился, внимательно изучая Мэйзи.

— А вы умны, миссис Гринборн. Я всегда уважал вас за вашу сообразительность. В этом Норе Пиластер никогда вас не превзойти.

— Но вы не ответили на мой вопрос.

— Я скажу вам правду, поскольку восхищаюсь вами. Ко мне подходил посланник Кордовы, сеньор Миранда, и вот он-то и сообщил, что Нора… как бы выразиться… несколько легкомысленна…

Так вот, значит, в чем дело.

— Мики Миранда действовал по поручению Августы, в этом нет никаких сомнений, — размышляла вслух Мэйзи. — Они вечно строят какие-то планы.

Де Токоли надулся.

— Надеюсь, меня не использовали как пешку.

— В том-то и опасность для тех, кто слишком предсказуем, — язвительно заметила Мэйзи.

На следующий день Мэйзи отвела Нору к своему портному.

Пока Нора примеряла разные платья и рассматривала ткани, Мэйзи выяснила кое-какие подробности случившегося на балу у герцогини Тенби.

— Августа говорила тебе что-то о графе раньше?

— Она предупредила меня, чтобы я не позволяла ему никаких вольностей.

— Значит, ты была готова дать ему отпор.

— Да.

— А если бы Августа этого не сказала, ты бы так же себя повела?

Нора задумалась.

— Ну, наверное, не стала бы его бить по щекам, у меня бы духу не хватило. Но раз Августа так сказала, то я и решила постоять за себя.

Мэйзи кивнула.

— В том-то и дело. Она хотела, чтобы ты опозорилась. И еще подговорила кое-кого намекнуть графу, что ты доступная женщина.

— Неужели? — искренне удивилась Нора.

— Мне об этом сказал сам граф. Августа — коварная интриганка, без всяких угрызений совести. Попросту говоря, сволочь, каких мало.

Заметив, что она перешла на ньюкаслское просторечное произношение, чего с ней давно не случалось, Мэйзи постаралась взять себя в руки.

— В общем, никогда не теряй бдительности рядом с ней.

— Ну, ее-то я не боюсь, — отмахнулась Нора. — У меня и самой не так уж много принципов.

Опасения Мэйзи подтверждались. Она еще сильнее пожалела Хью.

Выяснилось, что лучше всего для пышных форм Норы подходит платье «полонез с многочисленными рюшками, с украшенным бантами вырезом и подобранное так, что из-под него виднелась нижняя юбка. Возможно, формы ее были даже слишком пышными, но длинный корсет заставлял ее выпрямлять спину и не шататься из стороны в сторону.

— Выглядеть красиво — это только полдела, — сказала Мэйзи, пока Нора вертелась у зеркала. — Что касается мужчин, то этим можно было и ограничиться. Но ведь нужно еще произвести впечатление и на женщин.

— Да, с мужчинами мне всегда было проще, чем с женщинами, — призналась Нора.

Мэйзи ее признание нисколько не удивило.

— Да ты небось и сама такая, — продолжала Нора. — А иначе как бы мы тут оказались?

«Неужели мы настолько похожи?» — спрашивала себя Мэйзи.

— Не то чтобы я ставлю тебя с собой на одну доску, — добавила Нора. — Любая девушка, какая только хочет преуспеть в Лондоне, тебе завидует.

Мэйзи поморщилась от мысли, что ее воспринимают как охотницу на богатых мужей, но ничего не сказала, так как скорее всего заслуживала такого отношения к себе. Нора вышла замуж по расчету и нисколько не стеснялась признаваться в этом Мэйзи, потому что считала, что Мэйзи поступила точно так же. Приходилось признать, что она права.

— Я, конечно, не жалуюсь, но мне не так повезло. У тебя-то муж — один из самых богатых мужчин мира, а у меня — белая ворона в своем семействе.

«Вот она удивилась бы, скажи я ей, что охотно поменялась бы с ней!» — подумала Мэйзи, но постаралась отогнать от себя эту мысль. Ну хорошо, раз они так похожи, она поможет Норе завоевать признание управлявших обществом снобов и лицемеров.

— Никогда не говори о том, что сколько стоит, — начала она, вспоминая свои собственные ошибки. — Всегда оставайся спокойной, делай вид, что ничего тебя не касается. Если твой кучер свалится с сердечным приступом, экипаж с грохотом столкнется с другим экипажем, упадет шляпка и слетят кальсоны, произнеси только: «Господи боже мой, что за досада!» — и перейди в двуколку. Помни, что сельская местность лучше города, праздность превыше любого занятия, старое предпочтительнее нового, а титул важнее денег. Знай понемногу обо всем, но ни в чем не будь знатоком. Старайся говорить, не разжимая губ, — так тебе будет лучше освоить светский выговор. Говори, что твой прапрадед был фермером из Йоркшира: Йоркшир — большое графство, и никто не станет проверять, а сельское хозяйство — достойное оправдание бедности.

Приняв манерную позу, Нора прижала ладонь ко лбу и воскликнула, растягивая слова:

— Господи боже мой, что за досада! Столько всего запоминать — голова заболит!

— Превосходно! — похвалила ее Мэйзи. — У тебя хорошо получается.

* * *

Мики Миранда стоял в подворотне дома, выходящего на Бервик-стрит, подняв воротник легкого пальто и поеживаясь от вечернего весеннего холода. Он курил сигару и наблюдал за улицей. Неподалеку горел фонарь, но Мики держался в тени, чтобы его лицо не разглядели прохожие. В волнении он укорял себя в том, что ему не хватило ума придумать что-нибудь получше. Грубое насилие было уделом отца и старшего брата Пауло, а для самого Мики оно было равнозначно поражению.

Бервик-стрит представляла собой узкий грязный проход, вдоль которого выстроились дешевые пабы и дома с меблированными комнатами. В канавах по бокам улицы возились собаки, под газовыми фонарями играли дети. С самого наступления темноты здесь не прошел ни один полицейский, а сейчас оставалось совсем немного до полуночи.

Напротив находился отель «Рюсс», видавший лучшие дни, но в отличие от окружавших его домов сохранявший остатки былого шика. Над входной дверью висела зажженная лампа, а через окно виднелась стойка дежурного администратора, но никого за ней не было.

Неподалеку от входной двери, по обеим ее сторонам стояли еще два человека, ожидавшие Антонио Сильву.

Перед Августой и Эдвардом Мики изображал безразличие и уверенность, но на самом деле он сильно беспокоился о том, как бы статья Тонио не попала в «Таймс». Уж слишком много труда он вложил в то, чтобы убедить Пиластеров профинансировать железную дорогу Санта-Марии, и ради этих чертовых акций даже взял в жены Рейчел, которая успела ему надоесть. От успеха этого предприятия зависит вся его карьера, и если он потерпит поражение, его отец не просто рассердится, он захочет его наказать. У Папы достаточно власти, чтобы Мики лишился должности посланника. Без денег и без должности он не сможет оставаться в Лондоне; ему придется вернуться домой, к своему позору и унижению. Сладкая жизнь, которой он привык наслаждаться, закончится для него навсегда.

Когда Мики уходил из дома, Рейчел спросила его, куда это он собрался. Он только рассмеялся ей в лицо.

— Никогда не задавай мне таких вопросов.

— Тогда я тоже пойду прогуляюсь, — удивила она его.

— Куда?

— И ты тоже никогда не задавай мне таких вопросов.

Мики запер ее в спальне.

Она еще будет дуться, когда он вернется, но к этому он привык. После подобных ссор он толкал ее на кровать и срывал одежду, после чего она полностью подчинялась ему. Сегодня его ждет очередное «примирение», в этом он уверен.

Жаль, что нельзя быть так же уверенным в отношении Тонио. Мики даже не знал наверняка, действительно ли Тонио остановился в этом отеле, но не желал зайти и спросить из страха вы-звать подозрения.

Несмотря на то что Мики старался действовать как можно быстрее, подготовка к засаде длилась двое суток, включая поиск головорезов. Если за это время Тонио переехал, Мики ждут неприятности.

Более благоразумный человек на месте Сильвы менял бы гостиницы через день-другой. Но благоразумный человек ни за что бы не стал ничего писать на бумаге с адресом отеля, значит, Тонио не из осторожных. Напротив, он с детства отличался безрассудством, так что скорее всего, как догадывался Мики, он до сих пор находится в этом третьесортном отеле.

И Мики оказался прав.

Через несколько минут после полуночи на улице появился Тонио.

Мики сразу же узнал походку человека, вышедшего со стороны Лестер-сквер из-за дальнего угла Бервик-стрит. Мики напрягся, но подавил в себе желание немедленно наброситься на своего противника. С трудом сдерживаясь, он наблюдал, как человек прошел под фонарем так, что свет на мгновение упал на его лицо. Это действительно был Тонио. Мики даже различил морковно-рыжый цвет бакенбардов. С одной стороны, Мики стало легче от уверенности в том, что Тонио от него не сбежит, а с другой — его охватила еще большая тревога от мысли, что теперь нужно приступать к решительным действиям.

А потом показались полицейские в высоких шлемах и с дубинками на поясе.

Хуже момента нельзя было представить. Их было двое, и они шли по Бервик-стрит с противоположной стороны, освещая себе путь фонарями с выпуклыми линзами. Мики замер — больше ему ничего не оставалось. Заметив Мики в высоком цилиндре и с сигарой во рту, полицейские почтительно кивнули. В конце концов, если какому-то состоятельному господину пришло в голову стоять в подворотне в полночь, то это его личное дело, ведь они охотятся на преступников, а не на джентльменов. Ярдах в пятнадцати-двадцати от двери отеля они поравнялись с Тонио. Мики нервно заерзал на месте. Еще несколько секунд, и Тонио будет в безопасности за дверью.

Тут полицейские завернули за угол и скрылись из виду.

Мики подал знак сообщникам.

Сообщники двигались быстро.

Не успел Тонио взяться за ручку двери, как двое громил набросились на него, вывернули руки и оттащили в проход между домами. Тонио один раз вскрикнул, но потом его голос заглох.

Отшвырнув незаконченную сигару, Мики перешел через улицу и нырнул в темный проход. Сообщники, заткнув Тонио рот шарфом, избивали его железными прутами. С головы жертвы свалилась шляпа, лицо было залито кровью. Громилы старались хлестать прутами не по прикрытому пальто туловищу, а по рукам, коленям и голеням, чтобы было больнее.

Мики стало дурно.

— Эй, прекратите, болваны! — зашипел он. — Вы что, не видите, что уже хватит?

Он не хотел, чтобы они убивали Тонио. Нападение должно было выглядеть как обычное ограбление с применением силы. После убийства поднялся бы большой шум, и полицейские могли бы припомнить лицо Мики, пусть они и видели его несколько мгновений.

Нехотя громилы перестали избивать Тонио, который валялся на земле, не двигаясь.

— Очистите его карманы! — прошептал Мики.

Тонио не шевелился, пока из его пальто и жилета доставали часы на цепочке, бумажник, несколько монет, шелковый носовой платок и ключи.

— Дайте мне ключи, — приказал Мики. — Остальное ваше.

— А где наши деньги? — спросил громила постарше по прозвищу Пес.

Мики отсчитал им десять фунтов золотыми соверенами.

Пес передал ему ключ, к которому ниткой был привязан клочок картона с выцарапанной цифрой «одиннадцать». За этим и охотился Мики.

Повернувшись, чтобы выйти из прохода, Мики увидел, что с улицы за ними следит какой-то мужчина. Пес тоже увидел его, выпалил проклятье и, угрожая, приподнял прут. Мики перехватил руку громилы.

— Не стоит, — сказал он. — Посмотри на него.

У наблюдателя изо рта текли слюни, и он смотрел на них отсутствующим взглядом. Это был идиот.

Пес опустил свое оружие.

— Ну, этот нам ничего не сделает. У него точно не все дома.

Мики прошел мимо дурачка на улицу. Обернувшись, он увидел, как Пес с напарником стягивают с ног Тонио ботинки, и понадеялся, что больше он их никогда не увидит.

К его облегчению, за стойкой в холле отеля «Рюсс» по-прежнему никого не было. Он поднялся по лестнице.

Отель занимал три плотно примыкающих друг к другу здания, и Мики не сразу разобрался, где находится номер одиннадцать, но через три минуты уже стоял у нужной двери.

Это был тесный грязный номер, заставленный некогда модной, но теперь полуразвалившейся мебелью. Положив цилиндр с тростью на стул, Мики приступил к методическим поискам. В письменном столе обнаружилась копия статьи в «Таймс», которую он свернул и положил в карман. Но этого было недостаточно. Тонио мог оставить где-нибудь еще одну копию или переписать статью заново. Чтобы придать своим заявлениям вес, он должен сопроводить их какими-то доказательствами, и именно эти доказательства и искал Мики.

В нижнем ящике стола он нашел роман, озаглавленный «Герцогиня Содома», который тоже подумал было взять с собой, но решил, что это слишком рискованно. Ящики комода он перевернул и вытряхнул на пол, но, кроме рубашек и нижнего белья, из них ничего не выпало.

Понятно, что Тонио не стал бы прятать доказательства на видном месте. Мики посмотрел под комодом, под кроватью и в шкафу, потом взобрался на стол и посмотрел на шкафу, но не увидел ничего, кроме толстого слоя пыли.

Он сорвал простыню с кровати, прощупал подушки и перевернул матрас. Под матрасом он наконец-то нашел что искал, — большой конверт с кипой бумаг, перевязанных лентой, какой пользуются юристы.

Но не успел он изучить бумаги, как услышал доносящиеся из коридора шаги.

Кто-то прошел мимо двери и двинулся дальше.

Мики развязал ленту и просмотрел документы. Все они были составлены на испанском языке и заверены печатью адвоката из Пальмы, столицы Кордовы, — данные под присягой письменные показания свидетелей, видевших своими собственными глазами, как избивали и казнили рабочих на принадлежащих семейству Мики нитратных шахтах.

Прежде чем засунуть бумаги в карман пальто, Мики приложил связку бумаг к губам и поцеловал ее. Молитвы его были услышаны.

Он уничтожит эти показания, но сначала перепишет все имена и адреса свидетелей. Пусть адвокаты сохраняют у себя копии, но без самих свидетелей они бесполезны. Дни их сочтены. Он перешлет адреса отцу, а отец-то уж быстро с ними разделается по-своему.

Не упустил ли он что-то еще? Мики внимательно оглядел комнату. Полнейший беспорядок. Нет, ничего тут больше не найти. Без заверенных показаний статья Тонио не имеет никакой ценности.

Мики вышел из номера и спустился по лестнице.

За стойкой в холле сидел наконец-то откуда-то вернувшийся администратор, который поднял голову и удивленно спросил:

— Могу я поинтересоваться, что вы тут делаете?

Мики ничего не ответил. Если он остановится и заведет разговор, администратор запомнит его лицо. А так, если он направится прямо к двери, не говоря ни слова, подумает, что перед ним просто грубиян. Мужчина за ним не вышел.

Минуя проход между домами, Мики услышал слабую просьбу о помощи. На улицу выползал Тонио, оставляя за собой кровавый след. Мики едва не стошнило. Скривившись в брезгливости, он отвернулся и пошел дальше.

* * *

После полудня богатые дамы и праздные джентльмены наносили друг другу визиты. Занятие это было довольно утомительным, и Мэйзи приказала слугам четыре дня в неделю говорить, что ее нет дома. По пятницам же она принимала посетителей — за один вечер человек двадцать-тридцать, почти всегда одних и тех же: кружок Мальборо, евреи, «прогрессивно» настроенные женщины, такие как Рейчел Бодвин, и жены самых влиятельных деловых знакомых Солли.

К последней категории относилась и Эмили Пиластер. Ее муж Эдвард в последнее время много общался с Солли по поводу строительства железной дороги в Кордове, и Мэйзи подумала, что именно поэтому Эмили нанесла ей визит. Но когда в полшестого все разошлись, она продолжала сидеть в гостиной.

Хорошенькая девушка лет двадцати, не более, с огромными голубыми глазами выглядела такой несчастной, что Мэйзи совсем не удивилась, когда та наконец робко спросила:

— Извините, пожалуйста, но могу ли я поговорить с вами об очень личном?

— Конечно же. В чем дело?

— Надеюсь, я не обижу вас, но мне действительно больше не с кем обсудить этот вопрос.

Мэйзи догадалась, что сейчас речь пойдет об интимной проблеме. По этому поводу к ней уже обращались не в первый раз. Приличные девушки надеялись получить от нее советы о том, о чем не смели спрашивать своих матерей. Причиной тому, вероятно, были слухи о ее сомнительном прошлом, хотя, возможно, и то, что она просто казалась им опытной и знающей женщиной, которой можно доверять.

— Меня трудно обидеть, — сказала Мэйзи. — Так о чем вы хотели поговорить?

— Мой муж меня ненавидит, — ответила Эмили и залилась слезами.

Мэйзи стало ее жалко. Она помнила, что Эдвард вытворял еще в старом «Аргайл-румз», и, по всей видимости, с тех пор он лучше не стал. Женщину, которой не повезло стать его супругой, оставалось только пожалеть.

— Видите ли, — бормотала Эмили сквозь рыдания, — его родители хотели его женить, но самому ему этого вовсе не хотелось, поэтому они предложили ему большую сумму и партнерство в банке, и тогда он передумал. И я согласилась, потому что мои родители хотели выдать меня замуж; он казался вполне приличным человеком, а я хотела, чтобы у меня родились дети. Но я никогда ему не нравилась, а теперь, когда он стал партнером в банке и когда у него есть свои деньги, ему противна сама мысль обо мне.

Мэйзи вздохнула.

— Боюсь, это прозвучит грубо, но ваше положение ничем не отличается от положения многих женщин.

Эмили вытерла глаза платком и попыталась сдержать слезы.

— Я знаю, и я не хочу, чтобы вы думали, будто я жалею себя. Я понимаю, что мне в моем положении остается пользоваться тем, что есть. Если бы только у меня родился ребеночек! Это все, что я желаю!

Мэйзи подумала, что для многих женщин дети действительно становятся выходом из сложной семейной ситуации.

— А имеются ли причины, по которым у вас не может родиться ребенок!

Эмили беспокойно заерзала на диване, не скрывая смущения, но на ее детском личике отразилась решительность.

— Я замужем два месяца, но до сих пор ничего не случилось.

— Это довольно маленький срок, чтобы…

— Нет, я хочу сказать, что и не ожидаю беременности.

Мэйзи понимала, что таким девушкам бывает трудно объяснить подробности, поэтому постаралась задать наводящие вопросы.

— Ночью он приходит к вам в кровать?

— Поначалу приходил, но теперь нет.

— А когда приходил, что-то шло не так?

— Дело в том… в том, что я не совсем представляю, что именно должно происходить.

Мэйзи вздохнула. Как матери вообще позволяют идти к алтарю своим дочерям, которые совершенно ничего не знают об отношениях между мужчинами и женщинами? Она вспомнила, что отец Эмили — методистский священник. Очевидно, это тоже не способствовало ее просвещению.

— Происходит вот что, — начала она деловым тоном. — Ваш муж целует вас и дотрагивается до вас, после чего его штука твердеет и удлиняется. Он вставляет ее вам между ног. Многим девушкам это нравится.

Эмили покраснела.

— Да, он целовал меня и дотрагивался, но больше ничего не было.

— А его штука твердела?

— Было темно.

— Вы ничего не чувствовали.

— Он однажды попросил погладить его там.

— И на что это было похоже? Она была твердая, как свеча, или мягкая, как червяк? Или средняя, как сосиска, прежде чем ее сварят?

— Скорее мягкая.

— И когда вы гладили ее, она твердела?

— Нет. Он очень рассердился, ударил меня и сказал, что я ни на что не гожусь. Я и вправду виновата, миссис Гринборн?

— Вовсе нет, это не ваша вина, хотя мужчины обычно обвиняют во всем женщин. Так часто бывает, и это называется «импотенция».

— А почему так бывает?

— Причины бывают разными.

— Это значит, что у меня не будет ребеночка?

— Нет, пока его штука не затвердеет.

Казалось, Эмили вот-вот снова разрыдается.

— Мне так хочется ребеночка! Я так одинока и несчастна, но если бы у меня был ребеночек, со всем остальным я бы смирилась.

Мэйзи задумалась над тем, что не так с Эдвардом. Раньше он не был импотентом. Чем она может помочь Эмили? Надо бы выяснить, случается у него так только с женой или со всеми. Вероятно, об этом ей может рассказать Эйприл Тилсли, ведь Эдвард до сих пор посещает заведение Нелли, как во время последней встречи поведала ей Эйприл. Правда, это было год назад, ведь светской даме трудно поддерживать дружеские отношения с хозяйкой самого известного в Лондоне борделя.

— Я знаю кое-кого, с кем раньше был знаком Эдвард, — начала Мэйзи осторожно. — Эта женщина могла бы помочь нам выяснить, в чем его проблема.

— Вы хотите сказать, у него есть любовница? — с дрожью в голосе спросила Эмили. — Прошу вас, ничего не скрывайте от меня, я должна знать правду.

«Какая решительная девушка», — подумала Мэйзи. Пусть Эмили и наивна, но она твердо намерена добиться того, что хочет.

— Эта женщина не его любовница. Но если у него есть любовница, то она может об этом узнать.

Эмили кивнула.

— Хорошо. Я бы хотела встретиться с вашей знакомой.

— Не думаю, чтобы вы лично…

— Я так хочу. Он мой муж, и если он скрывает что-то плохое, то я должна об этом знать.

Ее лицо вновь приняло упрямое выражение, и она добавила:

— Я сделаю что угодно, поверьте — что угодно. Иначе жизнь моя будет окончательно разрушена.

Мэйзи захотелось испытать ее решимость.

— Мою знакомую зовут Эйприл. Она хозяйка борделя у Лестер-сквер в двух минутах отсюда. Вы готовы отправиться туда со мной прямо сейчас?

— Что такое «бордель»? — спросила Эмили.

* * *

Кеб остановился у дверей Нелли. Мэйзи выглянула из окна, осматривая улицу. Ее не хотелось, чтобы кто-то увидел, как она заходит в бордель. К счастью, в это время многие представители ее класса переодевались, готовясь к выходу в свет, и на улицах встречались в основном немногочисленные прохожие из бедных слоев. Они с Эмили вышли из кеба. Мэйзи заплатила извозчику сразу за поездку обратно и попросила их подождать. Дверь в бордель оказалась не заперта. Они прошли внутрь.

Дневной свет был безжалостен к заведению Нелли. По ночам оно могло показаться шикарным, не лишенным своеобразного очарования, но сейчас выглядело неряшливым и обветшалым. Бархатная обивка потускнела, на столешницах следы от окурков и стаканов, шелковые обои отходят от стен, а эротические картины выглядят просто пошлыми и вульгарными. Подметающая пол пожилая женщина с трубкой в зубах нисколько не удивилась, увидев двух дам в богатых платьях. Когда Мэйзи спросила у нее, где находится Эйприл, та только махнула рукой по направлению к лестнице.

Эйприл они застали в кухне, в компании пьющих чай женщин в домашних халатах — очевидно, они только недавно проснулись и готовились к ночной работе. Эйприл сначала не узнала Мэйзи, и они долго смотрели друг на друга. Мэйзи подумала, что ее старая подруга мало изменилась: все та же стройная женщина с вытянутым лицом и проницательным взором — немного усталым от бессонных ночей и дешевого шампанского, но по-прежнему по-деловому оценивающим, как и подобает хозяйке прибыльного заведения.

— Чем могу служить? — спросила Эйприл.

— Ты разве не узнаешь меня, Эйприл? — спросила Мэйзи, и Эйприл тут же вскрикнула от радости, подпрыгнула и бросилась своей подруге на шею.

После объятий и поцелуев Эйприл повернулась к другим женщинам в кухне и объявила:

— Девочки, это женщина, которой удалось то, о чем мы все мечтаем! Урожденная Мириам Рабинович, впоследствии Мэйзи Робинсон, а ныне миссис Соломон Гринборн!

Все женщины громкими возгласами поприветствовали Мэйзи, как будто им представили какого-то героя. Мэйзи даже не-много смутилась; она не ожидала, что Эйприл будет при всех так искренно говорить о ее происхождении, особенно в присутствии Эмили Пиластер. Но жалеть уже было поздно.

— Ну, давайте отпразднуем это дело джином, — предложила Эйприл.

Они сели за стол, и одна из женщин достала бутылку с бокалами и налила им спиртное. Джин Мэйзи никогда не нравился, особенно после того, как она привыкла к дорогому шампанскому, но решила из вежливости не отказываться. Эмили слегка пригубила напиток и поморщилась. Их бокалы тут же наполнили снова.

— Так что тебя привело сюда? — спросила Эйприл.

— Одна супружеская проблема, — ответила Мэйзи. — У моей знакомой муж — импотент.

— Приводите его сюда, дорогуша, — обратилась Эйприл к Эмили. — Тут его живо вылечат.

— Я подозреваю, что он уже ваш клиент, — сказала Мэйзи.

— И как его зовут?

— Эдвард Пиластер.

— О, бог ты мой! — поразилась Эмили и внимательнее осмотрела Эмили. — Так вы Эмили, бедняжка.

— Вы знаете, как меня зовут? — немного обиженно спросила Эмили. — Значит, он говорил с вами обо мне.

С этими словами она выпила еще немного джина.

— Эдвард — никакой не импотент, — заметила одна из женщин.

Эмили покраснела.

— Ой, извините, — сказала женщина. — Обычно он просит, чтобы его обслуживала я.

Это была высокая девушка с темными волосами и пышной грудью. Мэйзи подумала, что сейчас, когда она ведет себя так развязно и курит сигарету, как мужчина, она выглядит не особенно красивой, но в красивом платье может показаться вполне привлекательной.

К Эмили вернулось самообладание.

— Как странно, — сказала она. — Он мой муж, но вы знаете о нем больше, чем я. А я даже не знаю вашего имени.

— Лили.

Наступило неловкое молчание. Мэйзи попивала джин — теперь он ей казался терпимее, чем вначале. «Действительно странная сцена, — подумала она. — Кухня, женщины в неглиже, сигареты, джин и Эмили, которая еще час тому назад не знала, что такое половое сношение, но которая теперь обсуждает проблему импотенции своего мужа с его любимой шлюхой».

— Ну что ж, — энергично подвела итог Эйприл. — Теперь можно сказать, в чем проблема Эдварда. Почему он импотент со своей женой? Потому что рядом нет Мики. У него никогда не бывает стояка, когда он остается один на один с женщиной.

— Мики? — недоверчиво спросила Эмили. — Мики Миранда? Посланник Кордовы?

Эйприл кивнула.

— Они все делают вместе. Особенно здесь. Пару раз Эдвард приходил один, но у него ничего не получилось.

Эмили смутилась. Мэйзи задала очевидный вопрос:

— И что же именно они делают вместе?

Ответила Лили:

— Ничего сложного. За несколько лет они испробовали несколько вариантов. Сейчас им нравится, когда они вместе идут в кровать с одной девушкой, обычно со мной или Мьюриэл.

— Но ведь Эдвард делает все по-настоящему? — спросила Мэйзи. — Ну, то есть у него твердеет и все такое?

Лили кивнула.

— Да, вопросов нет.

— Вам кажется, что у него получается только так?

Лили нахмурилась.

— Мне кажется, на самом деле ему все равно, что происходит, сколько девушек и остальное. Если рядом Мики, то он возбуждается, а если Мики нет, то пасует.

— Как будто на самом деле он любит только Мики, — подвела итог Мэйзи.

— Мне кажется, это какой-то дурной сон, — тихим голосом произнесла Эмили и сделала большой глоток джина. — Разве это может быть правдой? Разве такое бывает на самом деле?

— Ну, вы еще многого не знаете, — сказала Эйприл. — По сравнению с некоторыми другими нашими клиентами Эдвард и Мики — просто образец приличия.

Ее слова удивили даже Мэйзи. Она представила, как Эдвард залезает в постель к женщине вместе с Мики, и почему-то эта картина показалась ей настолько смешной, что ей захотелось рассмеяться вслух. Она едва подавила смешок, застрявший у нее в горле.

Она вспомнила, как Эдвард застал их с Хью занимающимися любовью. Тогда Эдвард сразу возбудился — теперь она понимала, что его возбудила сама идея, чтобы овладеть ею немедленно после Хью.

— Смазанная булочка! — вырвалось у нее.

Некоторые женщины захихикали.

— Точно! — засмеялась Эйприл.

Эмили тоже улыбнулась, но с озадаченным выражением лица.

— Не понимаю, — сказала она.

— Некоторым мужчинам нравятся «смазанные булочки», — сказала Эйприл, отчего шлюхи захохотали еще громче. — Это значит, когда женщину до них уже оприходовал другой мужик.

Эмили захихикала, и через мгновение все уже истерически покатывались со смеху. Мэйзи подумала, что виной тому были джин, странная ситуация и разговор о сексуальных предпочтениях мужчин. Ее вульгарная фраза сняла напряжение. Едва смех затихал, как кто-нибудь в очередной раз произносил «смазанная булочка!», и все вновь принимались хохотать.

Наконец все устали и затихли. В наступившей тишине Мэйзи спросила:

— Но как быть с Эмили? Она хочет ребенка. Не станет же она приглашать к себе в кровать вместе с мужем еще и Мики.

Эмили вновь приняла несчастный вид.

Эйприл заметила это и взяла ее за руку.

— Ты твердо решила?

— Я сделаю все, что угодно, — ответила Эмили. — Правда-правда. Что угодно.

— Ну, раз ты так хочешь, то мы можем кое-что попробовать, — задумчиво произнесла Эйприл.

* * *

Джозеф Пиластер покончил с большой тарелкой почек ягненка и яичницы-болтуньи и принялся намазывать маслом поджаренный кусок хлеба. Августа часто задавала себе вопрос, не связано ли свойственное мужчинам средних лет плохое настроение с количеством поглощаемого ими мяса. При мысли о почках на завтрак ей становилось не по себе.

— В Лондон приехал Сидни Мадлер. Сегодня утром мне нужно с ним повидаться, — сказал Джозеф.

Августа не сразу поняла, о ком идет речь.

— Мадлер?

— Из Нью-Йорка. Он недоволен тем, что Хью не назначили партнером.

— А ему-то какое дело? Подумаешь, важная персона! — сказала Августа презрительно, хотя в глубине души обеспокоилась.

— Я знаю, что он скажет. Когда мы заключали договор о совместном предприятии с Мадлером и Беллом, подразумевалось, что в Лондоне всеми совместными делами будет заведовать Хью. А теперь, как ты знаешь, Хью ушел из банка.

— Ты не виноват. Он сам так решил.

— Да, не виноват. Но я мог удержать его, предложив стать партнером.

Августа поняла, что Джозеф еще может поддаться слабости и пойти на попятную. От этой мысли ей стало страшно. Нужно придать ему решимости.

— Надеюсь, ты не позволишь чужакам решать, кто будет и кто не будет партнером Банка Пиластеров.

— Конечно нет.

В голове у Августы промелькнула еще одна мысль.

— А может ли мистер Мадлер расторгнуть договор о совместном предприятии?

— Да, может, хотя он об этом еще не говорил.

— Это стоит больших денег?

— Раньше стоило. Но теперь, когда Хью работает у Гринборнов, он скорее всего заберет основную часть сделок себе.

— Тогда на самом деле неважно, что там считает мистер Мадлер.

— Возможно, и неважно. Но мне все равно нужно с ним встретиться. Он проделал такой большой путь из Нью-Йорка только ради этой встречи.

— Скажи ему, что Хью взял себе в жены ужасную женщину. Я думаю, он поймет.

— Конечно, поймет, — согласился Джозеф, вставая из-за стола. — До свиданья, дорогая.

Августа встала и поцеловала мужа в губы.

— Не дай себя запугать, Джозеф, — сказала она.

Плечи его слегка напряглись, губы сжались.

— Не дам, — ответил он.

Он вышел, а она некоторое время посидела за столом, попивая кофе и раздумывая, насколько велика эта новая угроза. Она постаралась приободрить Джозефа, но полностью повлиять на него не могла. Придется держать под пристальным наблюдением еще и этот вопрос.

То, что уход Хью стоил банку много денег, стало для нее неприятным известием. Она не думала, что, выдвигая Эдварда и делая подкоп под Хью, она еще и теряет деньги. Неужели она сделала что-то плохое для банка, который служит основанием всех ее надежд и планов? Но нет, это смешно. Банк Пиластеров невероятно богат, и не ей угрожать его благополучию.

Пока она заканчивала завтрак, в столовую проскользнул Хастед, сообщивший о том, что ей хочет нанести визит мистер Фортескью. Сердце Августы забилось сильнее, и она постаралась выкинуть из головы Сидни Мадлера. Сейчас ее внимания ждет вопрос поважнее.

Майкл Фортескью стал ее своего рода «ручным политиком». Одержав с финансовой помощью Джозефа победу на дополнительных выборах в Диконбридже, Фортескью занял место в парламенте и теперь был должен Августе. Она ясно дала понять, каким образом он может оказать ей ответную услугу — обеспечить Джозефу титул пэра. Выборы стоили пять тысяч фунтов, и хотя этого достаточно, чтобы купить самый богатый особняк в Лондоне, для титула эта сумма не так уж и велика. Обычно посетители приходили во второй половине дня, так что утренний визит означал, что дело крайне важное. Августа подумала, что Фортескью не стал бы являться так рано, если у него нет серьезной новости.

— Проводите мистера Фортескью в смотровую, — сказала она дворецкому, стараясь унять нервную дрожь. — Я поговорю с ним немедленно.

Она посидела еще некоторое время, успокаиваясь.

Пока что ее кампания шла по намеченному плану. Арнольд Хоббс в своем журнале «Форум» опубликовал ряд статей, в которых призывал награждать выдающихся коммерсантов титулами. Леди Морт в своих разговорах с королевой подчеркивала достоинства Джозефа и сказала, что ее величество была весьма впечатлена. И, наконец, Фортескью в беседе с премьер-министром Дизраэли упомянул, что широкая публика поддерживает эту идею. Теперь ее усилия должны были принести плоды.

Напряжение показалось Августе почти непереносимым, и, поднимаясь по лестнице, она несколько раз останавливалась, чтобы перевести дыхание. В голове у нее крутились слова, которые она надеялась скоро услышать: «Леди Уайтхэвен… Граф и графиня Уайтхэвен… так точно, миледи… как пожелает ваша светлость…»

Комната, которую Августа называла смотровой, располагалась над прихожей, и в нее вела дверь с промежуточной площадки лестницы. Ее внешнее окно-эркер выходило на улицу, но своим названием она была обязана не этим. Необычным было внутреннее окно, позволявшее наблюдать происходящее в главном холле, причем посетители даже не подозревали, что за ними наблюдают. За несколько лет Августе удалось подсмотреть отсюда немало интересного. Здесь же, в небольшой, но уютной комнате с камином и низким потолком, Августа принимала утренних посетителей.

Фортескью — высокий и симпатичный молодой человек с необычно большими ладонями — выглядел немного напряженным. Августа села рядом с ним на диван у окна и поприветствовала его своей самой теплой и приободряющей улыбкой.

— Я только что от премьер-министра, — сказал Фортескью.

Августа с трудом заставляла себя говорить.

— Вы говорили о сословии пэров?

— Да, именно об этом. Мне удалось убедить его в том, что банковская отрасль должна быть представлена в палате лордов, и теперь он настроен даровать титул пэра представителю Сити.

— Чудесно! — воскликнула Августа.

Но Фортескью не разделял ее восторга. Судя по его насупленному виду, его что-то тревожило.

— Почему вы такой мрачный? — спросила она с беспокойством.

— Есть и не столь радостные новости, — ответил Фортескью и нахмурился еще больше.

— В чем дело?

— Боюсь, он намерен даровать титул пэра Бенджамину Гринборну.

— О нет! — вырвалось у Августы, словно ее ущипнули. — С чего вдруг?

— Я полагаю, он имеет полное право предоставить титул, кому сочтет нужным, — ответил Фортескью немного недовольным тоном. — В конце концов, он же премьер-министр.

— Но я приложила столько усилий вовсе не ради Бена Гринборна!

— Да, боюсь, ситуация выглядит несколько иронично, — медленно произнес Фортескью. — Но я сделал все, что смог.

— Только не надо напускать на себя этот надменный вид, — с раздражением сказала Августа. — Вам ведь понадобится моя помощь на будущих выборах.

В глазах молодого человека вспыхнул огонек негодования, и на мгновение ей показалось, что она утратила власть над ним и что он сейчас заявит, что расплатился с ней и теперь ее помощь ему не требуется. Но он отвел глаза и только сказал:

— Уверяю вас, меня и самого расстроила эта новость…

— Ладно, дайте мне подумать, — сказала Августа.

Встав, она принялась расхаживать по маленькой комнате.

— Нужно как-то заставить премьер-министра передумать… Спровоцировать скандал? Какие у Бена Гринборна слабости? Его сын женился на выскочке, но этого недостаточно…

До нее вдруг дошло, что если Гринборн получит титул, то этот титул по наследству достанется и его сыну, а в этом случае и Мэйзи когда-нибудь станет графиней. От этой мысли ей стало плохо.

— Каких политических взглядов придерживается Гринборн?

— Об этом мне неизвестно.

Бросив взгляд на молодого человека, она увидела, что он сидит с самым мрачным видом, и подумала, что обращается с ним слишком грубо. Сев рядом, она взяла его большую ладонь обеими своими руками.

— Вы обладаете прекрасным политическим чутьем. Именно этим вы и привлекли меня. Прошу вас, поделитесь со мной своими догадками.

Фортескью немедленно растаял, как большинство мужчин, когда им льстят.

— Если надавить на него, то, возможно, он назовет себя либералом. Большинство коммерсантов, как и большинство евреев, придерживаются либеральных взглядов. Но публично он ни разу не высказывал своего мнения по политическим вопросам, и поэтому будет трудно изобразить его врагом консервативного правительства…

— Он еврей, — сказала Августа. — Это главное, что следует учесть.

Фортескью с сомнением покачал головой.

— Премьер-министр и сам еврей по рождению, а ведь ныне он лорд Биконсфилд.

— Да, я знаю, но он ведь христианин. Помимо того…

Фортескью удивленно приподнял бровь.

— У меня тоже есть свои инстинкты, — пояснила Августа. — И они подсказывают мне, что национальность Бена Гринборна — ключ ко всему.

— Если могу быть чем-то полезен…

— Вы проявили себя великолепно. В настоящее время пока ничего не требуется. Но если премьер-министр выскажет сомнения по поводу кандидатуры Бенджамина Гринборна, напомните ему, что есть еще и альтернатива в лице Джозефа Пиластера.

— Положитесь на меня, миссис Пиластер.


Леди Морт жила в доме на Керзон-стрит, который был явно не по средствам ее мужу. Дверь открыл лакей в ливрее и в напудренном парике. Он проводил Августу в утреннюю приемную, заставленную дорогими безделушками из магазинов на Бонд-стрит: золотые канделябры, картины в серебряных рамах, фарфоровые украшения, хрустальные вазы и украшенная драгоценными камнями старинная чернильница, стоившая, вероятно, больше молодой скаковой лошади. С одной стороны, Августа презирала Гарриет Морт за то, что она с такой безрассудностью тратит деньги, но с другой стороны, это был хороший знак — надменная женщина и не думала бороться со своей страстью.

Расхаживая по комнате, Августа чувствовала, как в ней нарастает беспокойство от мысли, что вместо Джозефа титул может получить Бен Гринборн. Второй раз сил на такой замысел у нее не хватит. Подумать только — после всех ее усилий эта верти-хвостка Мэйзи Гринборн станет графиней, когда достойное ее место в сточной канаве!

Вошла леди Морт, холодно поприветствовав посетительницу:

— Какая милая неожиданность — увидеть вас в такое время!

По сути, это был упрек в том, что Августа нанесла ей визит до обеда. Было видно, что металлически-серые волосы леди Морт уложены наспех, и Августа подумала, что у хозяйки не было времени как следует привести себя в порядок.

«Но принять меня ты все-таки согласилась, — со злорадством подумала Августа. — Ты же боишься, что я прикажу заморозить твой счет в банке, так что выбора у тебя нет».

Тем не менее вслух она заговорила подобострастным тоном, который должен был польстить фрейлине.

— Прошу простить меня, но я пришла, чтобы спросить вашего совета по крайне важному делу.

— Все, что могу…

— Премьер-министр согласился удостоить титула пэра банкира.

— Великолепно! Как вам известно, я беседовала об этом с ее величеством, и мои слова, несомненно, оказали влияние на это решение.

— К сожалению, он хочет даровать титул Бенджамину Гринборну.

— Ах! Это действительно печально.

Августа догадывалась, что в глубине души Гарриет Морт рада этой новости, потому что ненавидит ее.

— Не то слово, — вздохнула Августа. — Мне эта затея стоила невероятных усилий, и теперь награда за мои труды достается величайшему сопернику моего мужа!

— Я понимаю.

— Хотелось бы этого не допустить.

— Не представляю даже, как это сделать.

Августа притворилась, что размышляет вслух.

— Решение о предоставлении титула пэра должна подтвердить королева, верно?

— Верно, ведь официально его выносит она.

— Тогда вы можете попросить ее кое о чем.

Леди Морт снисходительно улыбнулась.

— Моя дорогая миссис Пиластер, вы переоцениваете мои силы.

Августа придержала язык и не стала ничего отвечать на этот снисходительный тон.

— Вряд ли ее величество прислушается к моему совету и поставит мое мнение выше мнения премьер-министра, — продолжила леди Морт. — Кроме того, на каких основаниях я должна сомневаться в его выборе?

— Гринборн — еврей.

Леди Морт кивнула.

— Да, в былые времена этого было бы достаточно. Помню, как Гладстон захотел сделать пэром Лайонела Ротшильда, и королева просто отказала ему без всяких объяснений. Но это было десять лет назад. С тех пор у нас появился Дизраэли.

— Но Дизраэли — христианин, а Гринборн — иудей и не скрывает этого.

— Не знаю, действительно ли это так важно, — задумчиво произнесла леди Морт. — Хотя этот аргумент может сыграть свою роль. Ее величество постоянно упрекает принца Уэльского в том, что среди его друзей много евреев.

— Тогда, если вы скажете, что премьер-министр предлагает сделать одного из них пэром…

— Я могу упомянуть об этом в беседе, но не уверена, что мои слова произведут тот эффект, на который вы рассчитываете.

Августа продолжала лихорадочно перебирать различные варианты.

— Что же мы можем сделать еще, чтобы обеспокоить ее величество этим вопросом?

— Если этот вопрос широко обсуждался в обществе — например, об этом говорили бы в парламенте или писали бы в прессе…

— В прессе, — повторила Августа, вспомнив об Арнольде Хоббсе. — Да! Я думаю, это можно устроить.


Хоббса определенно сбило с толку появление Августы в его тесной и грязноватой конторе. Он разрывался между тем, чтобы броситься наводить порядок, уделить ей полное внимание или выпроводить под благовидным предлогом. В конце концов он попытался выполнить сразу три дела и засуетился, только усиливая беспорядок: несколько раз переставил кипы бумаг и свертки с уликами с пола на стол и обратно; принес ей стул и бокал хереса с печеньем на подносе и в то же время предложил поговорить в другом месте. Подождав, пока он немного успокоится, Августа сказала:

— Мистер Хоббс, прошу вас, сядьте и выслушайте меня.

— Конечно-конечно, — закивал Хоббс, сел на стул и уставился на нее сквозь пыльные стекла очков.

В нескольких словах Августа рассказала ему о том, что титул пэра может достаться Бену Гринборну.

— Весьма сожалею, весьма сожалею, — повторял Хоббс нервно. — Но, надеюсь, «Форум» нельзя упрекнуть в недостатке энтузиазма при освещении вопроса, на который вы так любезно предложили обратить мое внимание.

«В обмен на две крайне прибыльные должности директора в компаниях, контролируемые моим мужем», — подумала Августа.

— Я понимаю, это не ваша вина, — сказала она раздраженно. — Но что же теперь делать?

— Положение моего журнала незавидное, — озабоченно сказал он. — Тем более после того как мы с таким красноречием убеждали публику в необходимости предоставления дворянских титулов банкирам, было бы трудно сделать полный разворот и начать убеждать ее в обратном.

— Но вы же не имели в виду, что такой чести должен быть удостоен еврей?

— Верно, хотя среди банкиров действительно много евреев.

— А вы не могли бы написать о том, что среди них достаточно христиан и что премьер-министр мог бы выбрать подходящую кандидатуру среди них?

Хоббс все еще сомневался:

— Мы, вероятно, могли бы….

— Ну тогда пишите!

— Извините, миссис Пиластер, но этого не вполне достаточно.

— Не понимаю вас, — сказала она, не скрывая своей досады.

— Видите ли, среди журналистов распространен такой профессиональный термин — «инсинуация». Например, мы могли бы обвинить Дизраэли — то есть лорда Биконсфилда, каковым он и является, — в том, что он отдает излишнее предпочтение представителям своей национальности. Это как раз и было бы «инсинуацией». Но поскольку он славится своей честностью и объективностью, то такое обвинение может и не сыграть.

Августе не нравилось такое хождение вокруг да около, но она сдержала раздражение, поскольку и сама понимала, что им нужен более весомый аргумент. Подумав, она спросила:

— А когда Дизраэли занимал место в палате лордов, церемония проходила как обычно?

— Разумеется, насколько я знаю.

— И он произносил клятву верности на христианской Библии?

— Да, конечно.

— На Ветхом и Новом Завете?

— Ах да, я вижу, к чему вы клоните, миссис Пиластер. Станет ли Бенджамин Гринборн клясться на христианской Библии? Судя по тому, что мне известно, нет.

Августа с сомнением покачала головой.

— Но он может на ней поклясться, если об этом не будут говорить. Он не из тех, кто стремится к открытой конфронтации. Но если ему бросить вызов, он будет держаться своего мнения до последнего. Если широкая публика потребует, чтобы он давал клятву, как все остальные, он может воспротивиться этому из чувства противоречия. Ему ненавистна сама мысль о том, что его к чему-то принуждают.

— Требования широкой публики, — задумчиво произнес Хоббс. — Ну да…

— Так вы можете это устроить?

Хоббсу идея понравилась.

— Я уже вижу заголовок, — возбужденно заговорил он. — «ПРОФАНАЦИЯ В ПАЛАТЕ ЛОРДОВ». А вы гениальны, миссис Пиластер. Вы могли бы и сами издавать журнал!

— Вы мне льстите, — ехидно ответила Августа, но Хоббс не заметил сарказма. Он уже снова о чем-то размышлял.

— А ведь мистер Гринборн очень влиятельный человек, — сказал он задумчиво.

— Как и мистер Пиластер.

— Да-да, конечно…

— Тогда я могу на вас положиться?

Хоббс взвесил все риски и решил-таки встать на сторону Пиластеров.

— Предоставьте все остальное на мое усмотрение.

Августа кивнула. Настроение у нее улучшилось. Леди Морт поговорит с королевой о Гринборне, Хоббс устроит шумиху в прессе, а Фортескью упомянет в разговоре с премьер-министром имя безупречной альтернативы: Джозеф Пиластер. Снова будущее представало перед ней в ярком свете.

Она собралась уже было выходить, как Хоббс задержал ее вопросом:

— Могу я поговорить с вами на другую тему?

— Разумеется.

— Мне недавно предложили приобрести печатный станок по довольно разумной цене. Видите ли, в настоящее время мы пользуемся услугами посторонних типографий, но если бы у нас был свой станок, мы могли бы снизить расходы и увеличить количество публикаций…

— Да, я понимаю, — нетерпеливо прервала его Августа.

— И вот я подумал — не мог бы Банк Пиластеров предоставить нам коммерческую ссуду…

«Значит, такова цена его дальнейшей поддержки», — поняла Августа.

— Сколько вам нужно? — спросила она.

— Сто шестьдесят фунтов.

«Капля в море, — подумала Августа. — Если он будет проводить новую кампанию с тем же рвением, с каким защищал идею предоставления титула пэра банкирам, то деньги того стоят».

— Надеюсь, мы договоримся, — добавил Хоббс.

— Я поговорю с мистером Пиластером.

Ей не хотелось показывать, что ее можно легко уговорить. Он сильнее оценит ее услугу, если не сразу получит то, что хотел.

— Благодарю вас. Всегда приятно встретиться с вами, миссис Пиластер.

— Не сомневаюсь в этом, — сказала она и вышла.

Глава 9

Июнь

В посольстве Кордовы царила тишина. Кабинеты на первом этаже были закрыты, и все служащие разошлись по домам несколько часов назад. Мики с Рейчел сегодня давали ужин на втором этаже для небольшой компании — сэра Питера Маунтджоя, заместителя министра иностранных дел, с его супругой; датского посла и шевалье Микеле из итальянского посольства — но гости тоже ушли, как и убравшие со стола слуги. Вслед за ними собрался выйти и Мики.

Очарование семейной жизни, если оно когда-то и было, для него давно уже развеялось. Ему надоели попытки удивить не-опытную в интимных вопросах жену или пробудить в ней отвращение. Ее готовность к любым извращениям раздражала его. Она почему-то считала, что любое его желание совершенно естественно, а если она что-то вбивала себе в голову, то переубедить ее уже было нельзя. Никогда он еще не встречал женщину, которую было так трудно переспорить.

Она делала все, о чем он просил в постели, но была твердо убеждена, что за пределами спальни женщина имеет такие же права, что и мужчина, а потому не обязана быть рабыней своему мужу. Этих двух правил она придерживалась неукоснительно. Как следствие, они постоянно спорили по любому домашнему вопросу. Иногда Мики удавалось направить спор в другое русло. Во время перепалки по поводу слуг или денег он говорил: «Подыми платье и ложись на пол», и ссора заканчивалась жаркими объятьями. Но в последнее время такой метод часто не срабатывал; иногда бывало даже так, что спор возобновлялся с новой силой, едва он скатывался с нее.

Со временем Мики стал проводить все больше времени в компании Эдварда и своих старых знакомых. Сегодня они собирались в очередной раз посетить бордель Нелли, в котором проходила «маскарадная ночь» — одна из новых затей Эйприл. Все девушки этой ночью должны были носить маски. Эйприл утверждала, что в такие ночи среди ее обычных работниц могут даже затесаться скучающие дамы из высшего общества. И действительно, иногда во время маскарада можно было заметить незнакомку, держащуюся не совсем так, как все, но Мики подозревал, что это скорее отчаянно нуждающаяся в деньгах представительница среднего класса, нежели скучающая аристократка в поисках запретных развлечений. Впрочем, это не мешало ему повеселиться как следует.

Тщательно уложив волосы и заполнив портсигар, Мики спустился в холл. К его удивлению, у входной двери его подкарауливала Рейчел, скрестив руки и насупившись. Он внутренне собрался и подготовился к очередной стычке.

— Куда это ты собрался в одиннадцать вечера? — начала Рейчел.

— К черту в гости, — ответил Мики. — Прочь с дороги!

Он взял с вешалки шляпу и трость.

— Уж не в бордель ли Нелли?

Мики удивился до такой степени, что не сразу нашелся что сказать.

— Вижу, что так и есть, — сказала Рейчел.

— И кто тебе об этом рассказал?

Рейчел помедлила, но ответила:

— Эмили Пиластер. Она все мне рассказала. Вы с Эдвардом регулярно туда ходите.

— Не стоит слушать бабские сплетни.

Лицо ее побледнело. Он понял, что она боится. Это было странно. Наверное, на этот раз его ждет не обычная перепалка.

— Пора тебе прекратить туда ходить.

— Я же не раз говорил тебе — не смей приказывать своему мужу.

— Это не приказ. Это ультиматум.

— Не глупи. Дай мне пройти.

— Если ты не пообещаешь, что ноги твоей там больше не будет, я уйду от тебя. Уйду из этого дома сегодня же ночью и никогда не вернусь.

«И она не обманывает, — подумал он. — Вот чего она боится. Даже надела башмаки для улицы».

— Никуда ты не уйдешь. Я запру тебя в твоей комнате.

— Попробуй, если получится. Я собрала все ключи и выбросила их. Ни одна комната в этом доме больше не запирается.

Что ж, умно. Похоже, их ссоры действительно переходят на новый уровень. Он ухмыльнулся и сказал:

— Снимай штаны.

— Сегодня это не сработает, Мики. Раньше я думала, что ты меня любишь. А теперь я поняла, что похоть для тебя — это средство управлять людьми. Вряд ли ты знаешь, что такое настоящая любовь.

Мики протянул руку и схватил ее за грудь. Она была плотной и теплой на ощупь, даже несмотря на несколько слоев одежды. Он ласкал эту грудь, не сводя глаз с лица Рейчел, но его выражение не менялось. Значит, сегодня она действительно не намерена поддаваться страсти. Сжав напоследок грудь покрепче, он отвел руку.

— И что на тебя нашло? — спросил он с искренним любопытством.

— В таких местах, как у Нелли, мужчины подхватывают разные дурные болезни.

— Девушки там очень чистоплотные…

— Мики, прошу тебя, не притворяйся дураком.

Она была права. Проститутки здоровыми не бывают. Можно сказать, ему до сих пор везло: за все годы посещения борделей он лишь один раз заразился легкой оспой.

— Ну ладно, — уступил Мики. — Я признаю, что мог подхватить болезнь.

— И заразить ею меня.

Он пожал плечами.

— Такова одна из опасностей, поджидающих жен. Я ведь могу заразить тебя и свинкой, если сам заражусь.

— Но сифилис может передаваться и по наследству.

— На что ты намекаешь?

— Он может передаться нашим детям, если они у нас будут. А я этого не хочу. Я не желаю, чтобы мой ребенок появился в этом мире с такой ужасной болезнью.

Она дышала тяжело и отрывисто, что говорило о крайнем волнении. Похоже, это не просто слова. Она давно уже размышляла об этом.

— Итак, я ухожу до тех пор, пока ты пообещаешь прекратить всякие связи с проститутками.

Спорить дальше не имело смысла.

— Посмотрим, как ты уйдешь с разбитым носом, — сказал он и поднял трость, чтобы ударить ее по лицу.

Она увернулась, словно знала, что он будет ее бить, и подбежала к двери. К удивлению Мики, дверь распахнулась словно сама по себе — наверное, она открыла ее заранее, — и Рейчел в мгновение ока оказалась снаружи.

Мики бросился за ней. У дверей его поджидал очередной сюрприз — экипаж, в который запрыгнула Рейчел. Мики снова поразился тому, как точно она все рассчитала. Он собирался прыгнуть вслед за ней, но путь ему преградил мужчина в цилиндре. Это был ее отец, адвокат мистер Бодвин.

— Я вижу, что вы не намерены раскаиваться в содеянном, — сказал он.

— Вы что, похищаете мою жену? — спросил Мики в ярости от того, что его обхитрили.

— Она уезжает по своей собственной воле. — Голос Бодвина слегка дрожал, но он твердо стоял на своем. — Она вернется только тогда, когда вы откажетесь от своих порочных привычек. И при условии прохождения медицинского осмотра, разумеется.

Мики захотелось ударить его, но он сдержался. Насилие не было его методом, и, кроме того, адвокат непременно обвинил бы его в нападении, и последующий скандал поставил бы под угрозу его дипломатическую карьеру. Рейчел того не стоила.

«Значит, ничья, — подумал он. — Ради чего мне драться?»

— Ну хорошо, пусть остается у вас, — сказал он вслух. — Мне все равно от нее никакой пользы.

Он развернулся и зашел в дом, громко хлопнув за собой дверью.

Цоканье копыт и шум колес за окном постепенно затихли. Мики вдруг поймал себя на мысли, что ему немного жаль, что Рейчел уехала. Да, он женился исключительно по расчету, чтобы убедить жениться Эдварда; в каком-то отношении без жены жить ему было бы значительно легче. Но ежедневные стычки давали ему определенный заряд бодрости, и он никогда раньше не встречал подобной женщины. Вместе с тем отдохнуть в одиночестве тоже было бы приятно.

Немного успокоившись, он надел шляпу и снова вышел. Стояла теплая летняя ночь, на ясном небе сверкали звезды. Летом, когда людям не нужно было жечь уголь, чтобы отапливать дома, лондонский воздух казался чище.

Пока Мики шел по Реджент-стрит, мысли его обратились к делам. С тех пор как около месяца назад он устроил нападение на Тонио Сильва, о разоблачительной статье ничего больше слышно не было. Скорее всего Тонио до сих пор приходит в себя и зализывает раны. Мики отправил отцу закодированную телеграмму с именами и адресами свидетелей жестокого обращения с рабочими на шахтах, и, вероятно, сейчас они уже мертвы. Теперь, к неописуемому удовольствию Эдварда, всем казалось, что Хью устроил панику на пустом месте.

Тем временем Эдвард уговорил Солли Гринборна совместно с Пиластерами выпустить облигации железной дороги Санта-Марии. Это было нелегко: Солли, как и большинство инвесторов, с предубеждением относился к южноамериканским предприятиям. Эдварду пришлось предложить высокие комиссионные ему и принять участие в совместной спекулятивной сделке, прежде чем Солли дал свое согласие. Немалую роль тут сыграл и тот факт, что они учились в одной школе; Мики подозревал, что если бы не мягкий характер Солли, уговорить его было бы куда труднее.

Теперь они заключали контракты с различными инвесторами. Дела продвигались медленно. Труднее всего было втолковать Папе, почему нельзя все решить за пару часов. Отец требовал денег немедленно.

Но, вспоминая, какие препятствия пришлось ему преодолеть, Мики приходил к выводу, что вправе гордиться собой. После отказа Эдварда задача казалась почти невыполнимой. Тем не менее с помощью Августы ему удалось уговорить Эдварда жениться и стать партнером банка. Потом он разобрался с препятствиями в лице Хью Пиластера и Тонио Сильва. Теперь оставалось только подождать, когда же его усилия начнут приносить плоды. Дома железную дорогу в провинции Санта-Марии, безусловно, будут называть «Дорогой Мики». Полмиллиона фунтов — огромная сумма, больше, чем военный бюджет иного государства. Одно это достижение перевешивает все, чего когда-либо добивался его брат Пауло.

Несколько минут спустя он зашел в заведение Нелли. Веселье было в разгаре: все столы заняты, в воздухе клубы табачного дыма, непристойные шутки и грубый смех женщин, едва ли не заглушающий небольшой оркестрик, играющий популярные мелодии. Все женщины носят маски, кто-то простые домино, но многие — более искусные, с дополнением в виде пышных причесок и причудливых головных уборов. Некоторые оставили открытыми только глаза и рот.

Мики проложил себе путь сквозь толпу, кивая знакомым и целуя встречных девушек. Эдвард сидел в комнате для игры в карты, но встал со стула, едва увидел Мики.

— Эйприл припасла нам девственницу, — сказал он, едва ворочая языком.

Час был поздний, и он уже напился.

Мики никогда особенно не ценил девственность, но было бы забавно посмотреть на испуганную незнакомку, для которой все это еще в новинку.

— Сколько ей лет?

— Семнадцать.

«То есть скорее двадцать три», — подумал Мики, зная, как Эйприл оценивает возраст своих девушек. И все же интересно, что она там приготовила.

— Ты видел ее?

— Да, но она в маске, конечно же.

— Разумеется.

Интересно, что ее привело сюда? Наверняка какая-нибудь провинциальная девчонка, сбежавшая из дома и оказавшаяся в Лондоне без гроша в кармане. А может быть, ее похитили с фермы или она работала горничной по шестнадцать часов в день за шесть шиллингов в неделю?

Его руки коснулась женщина в едва прикрывавшей глаза черной маске-домино. Мики сразу же узнал Эйприл.

— Настоящая девственница, — сказала она.

Уж она-то не упустит возможности вытянуть из Эдварда небольшое состояние за привилегию воспользоваться сомнительной девственностью девчонки.

— Ты сама щупала ее между ног? — недоверчиво спросил Мики.

Эйприл покачала головой.

— Это необязательно. Я и так понимаю, когда девушка говорит правду.

— Если я не почувствую, что там что-то порвалось, то не заплачу, — предупредил Мики, хотя оба знали, что платить будет Эдвард.

— Договорились.

— И что она там напридумывала про себя?

— Говорит, что сирота, воспитанная дядей. Он захотел поскорее сбыть с рук обузу и пообещал выдать ее замуж за одного старика. Когда же она воспротивилась этому браку, он выгнал ее на улицу. Я спасла ее от тяжелой работы.

— Ты настоящий ангел! — с сарказмом воскликнул Мики.

Он не поверил ни единому слову в этой истории. За маской выражения лица Эйприл было не разглядеть, но он был уверен, что она что-то скрывает.

— А теперь хотелось бы узнать правду, — сказал он, окинув ее более строгим взглядом.

— Я уже все сказала. Если не хочешь, то у меня на примете еще шесть мужчин, которые заплатят столько же, если не больше.

— Да-да, мы хотим ее, — нетерпеливо вмешался Эдвард. — Хватит спорить, Мики. Давай посмотрим на девчонку.

— Третья комната. Она ждет.

Мики с Эдвардом поднялись по лестнице, на ступенях которой сидели обнимавшиеся парочки, и прошли в комнату номер три.

Девушка стояла в углу. На ней было простое муслиновое платье и плащ с полностью закрывавшим лицо капюшоном с прорезями для глаз и рта. В душу Мики снова закрались подозрения. Вдруг им подсунули необычайную уродину? Это что, розыгрыш?

Между тем девушка дрожала, очевидно от страха, и Мики почувстствовал, как внутри его разгорается страсть. Чтобы запугать ее еще больше, он быстро пересек комнату, грубо расстегнул ворот ее платья и просунул руку к груди. Она поморщилась, в ее голубых глазах отразился ужас, но она осталась на месте. Груди у нее были маленькие и плотные.

Ее страх пробуждал в нем зверя. Обычно они с Эдвардом сначала некоторое время играли с женщиной, но сейчас он решил действовать напролом.

— Залезай на кровать и становись на колени, — приказал он.

Она подчинилась ему. Он взобрался на кровать сзади и поднял ее юбку. Из уст девушки вырвался слабый крик. Под юбкой у нее ничего не было.

Проникнуть в нее оказалось легче, чем он ожидал: должно быть, Эйприл дала ей крем для смазки. Почувствовав сопротивление девственной плевы, он ухватился за ее бедра и решительно потянул к себе. Пленка порвалась, девушка принялась всхлипывать, и это настолько возбудило Мики, что он почти тут же разрядился.

Встав с кровати, он освободил место для Эдварда. На его члене краснели пятна крови. Он ощущал некоторую досаду от того, что все прошло так быстро; ему вдруг захотелось вернуться домой и лечь в кровать с Рейчел. Потом он вспомнил, что она ушла от него, и ему стало еще хуже.

Эдвард тем временем перевернул девушку на спину. Она едва не скатилась с кровати, он ухватился за ее лодыжки и подтянул к себе. При этом капюшон частично слетел с ее лица.

— О бог ты мой! — выпалил Эдвард.

— Что там? — спросил Мики без особого интереса.

Эдвард стоял на коленях между бедер девушки, зажав свой член в руке и с изумлением взирая на ее полуоткрытое лицо. Мики догадался, что он ее узнал. Девушка попыталась натянуть капюшон ниже, но Эдвард перехватил ее руку и полностью откинул капюшон.

Их взорам предстали большие голубые глаза и детское личико жены Эдварда Эмили.

— Это действительно что-то новенькое! — воскликнул Мики и расхохотался.

Эдвард заревел от ярости.

— Ты, грязная корова! Ты меня опозорила!

— Нет, Эдвард, — бормотала она сквозь рыдания. — Ты не так понял, я хотела помочь тебе! Помочь нам!

— Теперь об этом все узнают! — крикнул Эдвард и ударил ее по лицу.

Эмили застонала и попыталась вырваться. Он ударил ее снова.

Мики смеялся как сумасшедший. На его взгляд, это был самый смешной случай во всей его жизни: мужчина приходит в публичный дом и встречается со своей женой!

В комнату ворвалась Эйприл.

— Оставь ее! — крикнула она и попыталась оттянуть Эдварда от Эмили.

Эдвард оттолкнул ее.

— Я наказываю свою жену, не мешай!

— Ты идиот. Она только хотела ребенка.

— А получит мой кулак!

Борьба на кровати продолжилась. Эдвард размахнулся, но в этот момент Эйприл ударила его по уху. От неожиданности и боли Эдвард испустил вопль, а Мики едва не упал на пол, заходясь в истерическом смехе.

Наконец Эйприл оттянула Эдварда от его жены.

Эмили встала с кровати, но, как ни странно, не попыталась тут же убежать. Вместо этого она заговорила с мужем:

— Давай попробуем еще. Пожалуйста, Эдвард. Я сделаю все, что ты захочешь! Все, что тебе угодно!

Эдвард снова налетел на нее с кулаками. Эйприл ухватила его за ноги, и Эдвард упал на колени.

— Беги, Эмили, пока он тебя не пришиб! — крикнула она.

Эмили выбежала из комнаты в слезах.

— Я разберусь с этой паршивой сучкой! — не унимался Эдвард, грозя пальцем Эйприл.

Мики упал на диван, держась за бока и покатываясь от хохота.

* * *

Одним из самых ожидаемых событий лондонского сезона был бал, который Мэйзи Гринборн устраивала в честь середины лета. Она всегда приглашала самый лучший оркестр, подавала самые изысканные деликатесы, украшала помещение самыми лучшими декорациями и не скупилась на шампанское. Но главной причиной, по которой все старались попасть на этот бал, был, конечно принц Уэльский.

На этот раз Мэйзи решила на своем балу представить свету новую Нору Пиластер.

Затея, конечно, была рискованной, потому что в случае неудачи пострадать могла репутация не только Норы, но и самой Мэйзи. Но если все пройдет хорошо, то никто больше не посмеет отзываться о Норе с пренебрежением.

Перед балом Мэйзи дала обед для небольшого круга знакомых из двадцати четырех человек. Принц приехать не смог, но на обеде присутствовали Хью с Норой, выглядевшей великолепно в небесно-голубом платье с атласными бантами. Открытое платье особенно выгодным образом подчеркивало бледную кожу ее плеч и пышные формы груди.

Другие гости удивились, увидев за столом Нору, но ничего не сказали, предположив, что Мэйзи знает, что делает. Мэйзи понимала ход мыслей принца и была уверена, что сможет предсказать его реакцию; но он временами набрасывался даже на самых лучших своих друзей, если подозревал, что его используют. Если у него возникнут подозрения в адрес Мэйзи, то она закончит, как Нора: от нее отвернутся все представители высшего лондонского общества. Подумав об этом, она в очередной раз поразилась своей решимости. Но ведь она рискует не ради самой Норы, а ради Хью.

Хью между тем заканчивал приводить в порядок свои дела в Банке Пиластеров. Солли с трудом дожидался, когда его друг приступит к работе в Банке Гринборнов, но партнеры Пиластеров настояли на том, чтобы тот отработал полных три месяца после подачи прошения об отставке. И это было неудивительно — им хотелось как можно дольше оттянуть тот момент, когда такой ценный сотрудник, как Хью, перейдет к их конкурентам.

После обеда, пока остальные дамы отошли воспользоваться уборной, Мэйзи перекинулась парой слов с Норой:

— Держись как можно ближе ко мне. Если выпадет удобный случай представить тебя принцу, я не стану искать тебя по всему дому. Ты должна быть наготове всегда.

— Буду цепляться за тебя, как шотландец за пятифунтовую банкноту, — сказала Нора с просторечным произношением кокни, а потом сменила его на пренебрежительный акцент высшего класса: — Не волнуйтесь, мадам! Я не посмею отходить от вас.

Гости начали прибывать в десять тридцать вечера. Обычно Мэйзи не приглашала Августу Пиластер, но в этом году сделала исключение, чтобы та стала свидетельницей триумфа Норы — если, конечно, это будет триумф. Она почти ожидала, что Августа откажется от посещения, но та прибыла одной из первых. Мэйзи также пригласила нью-йоркского наставника Хью, Сидни Мадлера — очаровательного мужчину лет шестидесяти с седой бородой. Он прибыл в вечернем костюме американского покроя с коротким пиджаком и черным галстуком-бабочкой.

Мэйзи с Солли встречали гостей около часа, после чего прибыл принц, которого они проводили в бальный зал и представили отцу Солли. Бен Гринборн чопорно поклонился, не сгибая спину, словно прусский гвардеец. Затем принц пригласил Мэйзи на танец.

— У меня для вас великолепные слухи, сэр, — обратилась она к нему во время вальса. — Надеюсь, вы отнесетесь к этому с благосклонностью.

Он прижал ее ближе к себе и сказал на ухо:

— Как интригующе, миссис Гринборн! Прошу вас, продолжайте.

— Это по поводу инцидента, который произошел на балу у герцогини Тенби.

Принц заметно напрягся.

— Ах да. Немного обескураживающий, надо признаться. Когда та девушка назвала де Токоли старым грязным мерзавцем, я на мгновение подумал, что речь идет обо мне!

Мэйзи весело засмеялась, как бы признавая всю абсурдность такого предположения, хотя прекрасно знала, что к такой мысли пришли бы многие.

— Но продолжайте, — сказал принц. — Что же еще мне следует знать о том случае? Вероятно, нечто укрывшееся от моего внимания?

— Да, так и есть. Выяснилось, что де Токоли заранее дали понять — без всяких на то оснований, — что эта молодая женщина, как бы выразиться, вполне доступна для предложений определенного рода.

— Доступна для предложений! — усмехнулся принц. — Нужно запомнить это выражение.

— А она, в свою очередь, выслушала рекомендации дать ему самый жесткий отпор, если он вздумает позволять себе вольности.

— Значит, кто-то заранее решил устроить сцену. Хитро. И кто же именно?

Мэйзи немного помедлила. До этого она никогда еще не пользовалась знакомством с принцем, чтобы кого-то очернить. Но Августа этого заслуживала.

— Вам знакома некая Августа Пиластер?

— Да, разумеется. Матрона, если можно так выразиться, другого семейства банкиров.

— Верно. Та девушка, Нора, вышла замуж за племянника Августы Хью. Августа его ненавидит и устроила все это назло ему.

— Вот змея! Но ей не следовало устраивать такие сцены в моем присутствии. Теперь мне даже захотелось как-то наказать ее.

Этого Мэйзи и дожидалась. Переведя дыхание, она набралась решимости и сказала:

— Я думаю, с вашей стороны было бы достаточно просто обратить внимание на Нору и показать, что вы ее прощаете.

— И не обращать внимания на Августу. Да, мне кажется, этого было бы достаточно.

Танец закончился.

— Представить вам Нору? Сегодня она здесь.

Принц пристально посмотрел на нее.

— Так вы все устроили заранее, проказница?

Этого-то она и боялась. Принц был неглуп, и он догадался, что она тоже строит свои планы у него за спиной. Лучше всего было во всем честно признаться. Она опустила глаза и постаралась покраснеть.

— От вашего орлиного взора ничего не скрыть. Глупо было с моей стороны полагать, что вас можно обвести вокруг пальца.

Сменив выражение лица, она одарила его чистосердечной улыбкой с легким выражением раскаяния.

— Что мне сделать, чтобы заслужить ваше прощение?

— Не искушайте меня, — на мгновение в его глазах загорелся сладострастный огонек. — Ну ладно, я вас прощаю и так.

Мэйзи вздохнула с облегчением. Что ж, пронесло; теперь дело за Норой — она должна очаровать его.

— Так где же наша шалунья? — спросил принц.

Нора находилась недалеко, как ей и приказывали. Мэйзи перехватила ее взгляд, и та тут же подошла к ним.

— Ваше высочество, разрешите представить вам миссис Хью Пиластер.

Нора присела и захлопала ресницами.

Принц оценивающе посмотрел на ее открытые плечи и пухлую розовую грудь.

— Очаровательно. Вполне очаровательно, — сказал он не без восторга.

Хью с удовольствием смотрел за тем, как Нора беззаботно беседует с принцем Уэльским. Еще вчера она считалась изгоем, живым доказательством того, что не сделать кожи из рогожи. Из-за нее банк потерял крупный контракт, а карьера Хью пошла под откос. Теперь же ей завидовала каждая женщина в зале: идеальное платье, очаровательные манеры и внимание наследника трона. И все это благодаря Мэйзи.

Августа, как и ее муж Джозеф, стояла рядом с Хью и не сводила глаз с Норы и принца. Она постаралась придать своему лицу безразличное выражение, но Хью понимал, что сейчас внутри ее все клокочет и переворачивается. Должно быть, она места себе не находит оттого, что Мэйзи, девушка из рабочего класса, которую она шесть лет назад выгнала из дома, теперь обладает гораздо большим влиянием, чем она.

Словно специально выгадав подходящий момент, к Джозефу подошел Сидни Мадлер и недоверчиво спросил:

— Это и есть та женщина, которая, по вашим словам, не годится в супруги банкиру?

Пока Джозеф собирался ответить, вмешалась Августа:

— Да, это она стоила банку крупного контракта, — заметила она обманчиво мягким тоном.

— Сказать по правде, мы сейчас работаем над этим контрактом, так что еще ничего не потеряно, — счел нужным пояснить Хью.

Августа повернулась к Джозефу.

— Неужели граф де Токоли не вмешался?

— Похоже, он довольно быстро пришел в себя и не стал раздувать из мухи слона, — ответил Джозеф.

— Какое благоприятное стечение обстоятельств! — Августа сделала вид, что удовлетворена ответом, но ее неискренность была заметна всем.

— Финансовые соображения очень часто перевешивают социальные предубеждения, — сказал Мадлер.

— Действительно, — согласился Джозеф. — Мне кажется, мы поспешили, отказав Хью в партнерстве.

— Джозеф, что ты хочешь этим сказать? — спросила Августа самым сладким своим голоском.

— Это всего лишь коммерческие дела, моя дорогая. Мужской разговор, который тебе вряд ли интересен, — и с этими словами Джозеф повернулся к Хью: — Признаюсь, нам очень не хочется, чтобы ты работал у Гринборнов.

Хью не нашелся что сказать. Он знал, что Сидни Мадлер поднял шум и что на его стороне выступил дядя Сэмюэл, но чтобы свою ошибку признал дядя Джозеф — это было неслыханно. Но зачем в противном случае ему вообще затрагивать эту тему? В глубине души Хью зародилась надежда.

— Вы знаете, почему я предложил Гринборнам свои услуги, дядюшка, — сказал он.

— Но они никогда не сделают тебя партнером, и ты тоже прекрасно это знаешь, — сказал Джозеф. — Для этого нужно родиться евреем.

— Да, я знаю.

— И разве тебе не было бы приятнее работать на семью?

Надежда в душе Хью погасла. Значит, Джозеф по-прежнему хочет видеть его в роли служащего.

— Нет, я бы предпочел не работать на семью, — сказал Хью с легким негодованием.

Его решительный тон явно произвел впечатление на Джозефа, и Хью продолжил:

— Честно говоря, я хочу работать у Гринборнов, потому что там меня не будут задевать семейные интриги, — тут он бросил гневный взгляд на Августу. — И там, я надеюсь, обо мне будут судить исключительно на основании моих способностей.

— Значит, ты предпочитаешь евреев своим родным? — повысила голос Августа.

— Помолчи, дорогая, — довольно грубо прервал ее Джозеф. — Ты знаешь, почему я так говорю, Хью. Мистер Мадлер считает, что мы его подвели, и он, как и наши партнеры, справедливо обеспокоен тем, что с твоим уходом большинство операций в Северной Америке будут нам недоступны.

Хью постарался успокоиться. Сейчас как раз подходящий момент, чтобы предложить серьезную сделку, но это нужно делать с холодной головой.

— Я бы мог вернуться, но не из-за денег, даже если бы вы удвоили мне жалованье, — произнес он, сжигая за собой все мосты. — Я согласен пересмотреть свое решение только при условии, что вы предложите мне стать партнером.

Джозеф вздохнул.

— Да, у тебя цепкая деловая хватка.

— Какая и должна быть у хорошего банкира, — вставил свое слово Мадлер.

— Ну что ж, — сказал Джозеф после непродолжительного раздумья. — Я предлагаю тебе стать партнером.

Хью почувствовал, как у него подкашиваются ноги. «И все-таки они пошли на попятную! — подумал он, мысленно ликуя. — Они сдались, а я победил!» Он не верил в то, что это происходит на самом деле.

Августа ничего не стала говорить, она поняла, что проиграла. Сейчас ее лицо походило на бесстрастную гипсовую маску.

— В таком случае… — начал Хью и помедлил, растягивая момент торжества. — В таком случае я принимаю ваше предложение.

Августа наконец-то потеряла самообладание. Лицо ее покраснело, глаза едва не вылезли из орбит.

— Ты будешь жалеть об этом всю свою жизнь! — выпалила она, отвернулась и пошла прочь.


Направляясь к двери, она не обращала внимания на попадавшихся ей на пути людей, которые удивленно оборачивались вслед. Поняв, что ее чувства отражаются на лице, Августа постаралась прийти в себя, но эмоции оказались сильнее. И почему в выигрыше вечно остаются те, кого она ненавидит и презирает? Эта потаскушка Мэйзи, выскочка Хью и наглая толстушка Нора — все они расстраивали ее планы и получали то, что хотели. От боли в животе Августу едва не стошнило.

Наконец она дошла до двери и оказалась на площадке второго этажа, где толпа была реже. Схватив за пуговицу проходившего мимо лакея, она приказала:

— Подайте экипаж миссис Пиластер, немедленно!

Лакей тут же умчался выполнять приказ. По крайней мере, она до сих пор способна запугать слуг.

Не сказав никому ни слова, даже своему мужу, она покинула бал и поехала домой. Пусть Джозеф добирается сам как сможет. Всю дорогу до Кенсингтона она кипела от злости.

Дома ее встретил дворецкий Хастед.

— Вас ожидает в гостиной мистер Хоббс, мэм, — сказал он заспанным голосом.

— Что ему надо в такой час?

— Он не сказал.

Августа была не в настроении принимать редактора «Форума». Почему он пришел к ней до рассвета? Ей захотелось пройти прямо в спальню, никак не отреагировав на столь странный визит, но потом она вспомнила о титуле пэра и решила все-таки поговорить с ним.

Хоббс сидел у камина в гостиной и клевал носом.

— Доброе утро! — громко произнесла Августа.

Хоббс вскочил с кресла и уставился на нее сквозь пыльные очки.

— Миссис Пиластер! Доброе… эээ… утро! Да, утро.

— Почему вы пришли так поздно?

— Я подумал, что вам захотелось бы первой посмотреть на это, — ответил он, протягивая ей свежий выпуск журнала «Форум», еще теплый и пахнущий типографской краской. Августа открыла его на титульной странице и прочитала заголовок главной статьи:


МОЖЕТ ЛИ ЕВРЕЙ БЫТЬ ЛОРДОМ?


Августа воспрянула духом. «Сегодняшнее фиаско — лишь небольшое поражение», — твердила она себе. Впереди ее ожидают другие битвы. Она пробежала глазами несколько первых абзацев:


«Мы надеемся на то, что распространившиеся в последнее время в Вестминстере и в лондонских клубах слухи о том, что премьер-министр намерен удостоить титула пэра выдающегося банкира еврейской национальности, так и останутся слухами.

Мы никогда не призывали к борьбе с другими религиями. Но любой терпимости есть свои пределы. Присуждение высшей награды тому, кто открыто осуждает идею христианского спасения, — это опасное приближение к тому, что можно назвать богохульством.

Разумеется, всем известно, что сам премьер-министр по своему происхождению еврей, но он давно крещен и клялся в верности Ее Величеству на христианской Библии, и поэтому в связи с его возведением в дворянское достоинство никаких конституционных сомнений не возникало. Но мы вынуждены спросить себя, до какой степени некрещеный банкир, о котором ходят слухи, готов поступиться своими убеждениями и поклясться на Ветхом и Новом Завете. И если он станет настаивать на том, чтобы клясться исключительно на Ветхом Завете, то как это воспримут заседающие в палате лордов епископы? Умолчат ли они об этом или поднимут свой голос в знак протеста?

Мы нисколько не сомневаемся, что сам по себе этот человек — благонамеренный гражданин и честный предприниматель…»


Далее статья продолжалась в том же духе.

— Неплохо, — с удовлетворением сказала Августа, поднимая голову. — Это должно вызвать шумиху.

— Надеюсь на то.

Быстрым, почти птичьим, движением Хоббс нащупал в своем кармане и вытащил какую-то бумагу.

— Я позволил себе договориться о покупке типографского пресса, о котором говорил вам. Вот купчая…

— Зайдите в банк утром, — сухо отрезала Августа, отказываясь брать в руки бумагу.

По какой-то причине она никак не могла заставить себя быть любезной с Хоббсом слишком долго, даже несмотря на то что он старательно выполнял все ее указания. Уж слишком сильно ее раздражало что-то в его манерах. Сделав над собой усилие, она сказала более мягким тоном:

— Мой муж выпишет вам чек.

— В таком случае не смею вас больше беспокоить, — поклонился Хоббс и вышел.

Августа с облегчением вздохнула. Она еще всем покажет. Мэйзи Гринборн думает, что она главная светская красавица? Ну что ж, пусть она танцует с принцем Уэльским хоть всю ночь напролет, но пресса ей неподвластна. Не сразу Гринборны оправятся от такого удара! А тем временем Джозеф получит титул пэра.

Почувствовав, что ей немного полегчало, Августа села, чтобы дочитать статью.

* * *

На следующий день после бала Хью проснулся в великолепном настроении. Его жену приняли в высшем обществе, а ему самому предложили стать партнером Банка Пиластеров. Благодаря этому он со временем сможет зарабатывать не тысячи фунтов, а сотни тысяч фунтов и когда-нибудь станет настоящим богачом.

Солли, конечно, расстроится, узнав, что Хью так и не сможет поработать вместе с ним. Но Солли — настоящий друг, он все поймет.

Облачившись в халат, Хью вынул из ящика стола подарочную коробочку для драгоценностей, положил ее в карман и направился в спальню жены.

Спальня Норы была большой, но казалась тесной. Окна, зеркала и кровать были задрапированы шелковой тканью с узорами; пол покрывал ковер с толстым ворсом; на стульях лежали вышитые подушки; на каждой полке и тумбочке стояли многочисленные картинки в рамках, фарфоровые куклы, миниатюрные шкатулки и другие безделушки. В оформлении преобладали розовый и голубой цвета, но на обоях, покрывалах, занавесках и обивке встречались и все остальные цвета, отчего временами пестрило в глазах.

Нора сидела на кровати в окружении кружевных подушек и пила чай. Хью присел на краешек и сказал:

— Этой ночью ты была великолепна.

— Да, я всем им показала, — похвалилась Нора, довольная собой. — Я танцевала с принцем Уэльским.

— И он никак не мог оторвать глаз от твоей груди, — сказал Хью.

Наклонившись, он протянул руку и поласкал ее грудь сквозь застегнутую до самой шеи шелковую ночную рубашку.

Нора недовольно отвела его ладонь.

— Не сейчас, Хью!

— Почему? — немного с обидой в голосе спросил Хью.

— Это уже второй раз за неделю.

— Когда мы только что поженились, мы занимались этим едва ли не каждый день.

— Ну да. Когда поженились. Не станет же замужняя женщина вечно заниматься этим каждый день.

Хью нахмурился. Лично он не имел ничего против такого расписания. А иначе зачем тогда жениться? Но он не знал, естественно ли испытывать такое желание. Вдруг он слишком активен?

— И как же часто, по-твоему, нужно? — спросил он неуверенно.

Она казалась довольной, что он задал такой вопрос, как будто давно ждала возможности объясниться раз и навсегда.

— Не более раза в неделю, — ответила она уверенно.

— В самом деле? — вырвалось у Хью.

Хорошее настроение, с которым он проснулся, погасло, снова навалилась тоска. Неделя казалась невероятно длинным сроком. Он погладил ее по бедру под одеялом.

— Ну, может быть, немного почаще.

— Нет! — категорично сказала она, оттягивая ногу.

Хью искренне огорчился. Раньше она охотно отвечала на его ласки. И когда это успело стать для нее тяжелой обязанностью? Неужели она все это время притворялась? В этом предположении было что-то совсем удручающее.

Хью расхотелось дарить ей подарок, но раз уж он купил его, не относить же его обратно ювелиру.

— Ну что ж. Вот, возьми в знак твоего торжества на балу у Мэйзи Гринборн, — произнес он едва ли не печально, протягивая коробочку.

Настроение Норы тут же изменилось.

— Ах, Хью! Ты же знаешь, как я люблю подарки! — воскликнула она, срывая ленточку и открывая коробку.

Внутри лежал кулон на тонкой золотой цепочке в виде рубиновых и сапфировых цветов с золотыми стебельками.

— Какая красота!

— Ну тогда надень, если нравится.

Нора тут же накинула цепочку на шею. На фоне ночной рубашки кулон выглядел немного неестественно.

— Он будет смотреться лучше в сочетании с платьем с глубоким вырезом, — сказал Хью.

Нора кокетливо улыбнулась и начала расстегивать пуговицы на шее. Хью жадным взглядом следил за тем, как понемногу обнажается ее тело. Теперь кулон походил на освещенную солнцем каплю росы на розовом бутоне. Нора продолжала расстегиваться. Наконец она распахнула ночную рубашку, полностью показав свои пышные груди.

— Хочешь поцеловать? — спросила она.

Хью даже не знал, что думать. Играет ли она с ним или на самом деле хочет заняться любовью? Кулон заманчиво сверкал в заветной ложбинке. Хью склонился и поцеловал сосок, нежно поглаживая его своим языком.

— Ну давай, залезай в кровать, — сказала Нора.

— Ты вроде сказала…

— Ну, женщина должна же как-то отблагодарить своего мужа?

Она протянула руку и задернула занавески.

Хью едва не поморщился. Значит, это драгоценный подарок заставил ее передумать. Он сбросил халат, ненавидя себя за слабость, и лег рядом с Норой.

Приближаясь к кульминации, он с трудом сдерживал слезы.


Среди утренней почты Хью заметил письмо от Тонио Сильва, который исчез вскоре после того, как Хью виделся с ним в кофейне «Плейг». В «Таймс» его статья так и не вышла, в результате чего партнеры решили, что Хью поднял тревогу по пустякам. Эдвард при каждом удобном случае не забывал напомнить ему об ошибке, хотя остальных гораздо сильнее беспокоила перспектива ухода Хью к конкурентам.

Хью писал в отель «Рюсс», но не получил ответа. Его волновала судьба друга, но он ничего не мог поделать. А теперь пришло письмо.

В письме Тонио указывал адрес больницы и просил Хью приехать. Под конец он предупреждал: «Каково бы ни было твое решение, никому не говори, где я нахожусь!»

Так что же случилось с Тонио? Два месяца назад он был совершенно здоров. И почему он находится в общественной больнице? В мрачных и грязных больницах лежали только бедные люди; любой, кому позволяли средства, вызывал врачей и сестер на дом, даже если речь шла об операции.

Недоумевая, Хью отправился прямиком в больницу. Тонио он нашел в темной, почти пустой палате на тридцать коек. Рыжие волосы его были сбриты, лицо пересекали шрамы.

— Боже милосердный! — воскликнул Хью. — Тебя что, переехал экипаж?

— Избили, — коротко ответил Тонио.

— Как это произошло?

— Пару месяцев назад на меня напали на улице у отеля «Рюсс».

— И ограбили, я полагаю.

— Да.

— Какое несчастье!

— Не все так плохо, как кажется. Я сломал палец и лодыжку, но в остальном отделался порезами и синяками, хотя их было довольно много. В любом случае сейчас мне уже лучше.

— Нужно было связаться со мной раньше. Мы бы вытащили тебя отсюда. Я бы договорился с одним врачом…

— Спасибо, приятель, я ценю твою доброту. Но я здесь лежу не только из-за денег. Здесь безопаснее. Кроме тебя, об этом знает только один товарищ, которому можно доверять. Он приносит мне пироги с говядиной, бренди и письма из Кордовы. Надеюсь, ты никому не сказал, куда идешь.

— Никому, даже жене, — уверил его Хью.

— Вот и хорошо.

От былой беззаботности Тонио, казалось, не осталось и следа. Хью даже подумал, что теперь он перегибает палку с осторожностью.

— Но ты же не можешь всю жизнь пролежать в больнице, прячась от уличных хулиганов.

— На меня напали не простые грабители, Пиластер.

Хью снял шляпу и присел на край кровати, стараясь не прислушиваться к хриплым стонам мужчины по соседству.

— Расскажи, что случилось.

— Это было не обычное ограбление. У меня взяли ключ и проникли в мой номер. Ничего ценного не украли, только бумаги с черновиком статьи для «Таймс» и заверенные свидетельские показания.

Хью содрогнулся при мысли, что Банк Пиластеров, в безупречно чистом мраморном зале которого ежедневно встречались респектабельные люди, каким-то образом причастен к грабителям из подворотни, которые так отделали его старого знакомого.

— Звучит так, как будто под подозрением банк.

— Не банк. Банк Пиластеров — влиятельное учреждение, но я не считаю, что он способен организовать убийства в Кордове.

— Убийства? — с каждым словом Тонио ситуация казалась еще более мрачной. — Кого убили?

— Всех свидетелей, имена и адреса которых были указаны в показаниях, украденных из моего номера.

— В это трудно поверить.

— Мне повезло, что я вообще остался в живых. Они бы убили меня, если бы здесь, в Лондоне, убийства расследовали спустя рукава, как у нас дома, а преступники явно боятся шумихи.

Хью до сих пор не мог смириться с мыслью, что людей убивают из-за облигаций, выпускаемых Банком Пиластеров.

— Но кто мог пойти на такое?

— Мики Миранда.

Хью недоверчиво покачал головой.

— Мне тоже не нравится Мики, ты же знаешь, но я не могу поверить, что он негодяй до такой степени.

— Железная дорога в Санта-Марии очень важна для него. Она сделает его семейство вторым по богатству в стране.

— Я понимаю, и я не сомневаюсь, что Мики готов нарушить правила и переступить через многое, чтобы добиться заветной цели. Но он не убийца.

— Он убийца, — твердо сказал Тонио.

— Продолжай.

— Я знаю наверняка. Я часто делал вид, что ничего не знаю, вел себя с Мирандой как дурак. Но это потому что он дьявольски очарователен. Одно время ему почти удалось убедить меня в том, что он мой друг. В действительности он — воплощение зла, и я понимал это с самой школы.

— Откуда ты знаешь?

Тонио беспокойно заерзал в кровати.

— Я точно знаю, что случилось тринадцать лет назад в тот злополучный день, когда Питер Миддлтон утонул в заброшенном карьере.

Хью напрягся. Он размышлял об этом случае много лет. Питер Миддлтон отлично умел плавать, и вряд ли он погиб в результате несчастного случая. Хью всегда был убежден, что официальное расследования не установило всей истины. Наконец-то он узнает правду.

— Я слушаю, дружище.

Тонио колебался.

— Можешь дать мне вина? — спросил он, указывая на бутылку мадеры, стоявшую на полу у кровати. Хью взял бутылку и налил немного вина в стакан. Пока Тонио пил его небольшими глотками, Хью вспоминал тот жаркий день, спокойную тишину в Епископской роще, отвесные берега карьера и холодную воду.

— Коронеру сказали, что Питер устал и плавал с трудом. На самом деле к нему прицепился Эдвард, который погружал его с головой в воду.

— Это мне известно, — прервал его Хью. — Мне об этом в письме сообщил Кэммел, Горбун, который сейчас живет в Капской колонии. Он видел это с дальней стороны пруда. Но потом он убежал и не видел, чем закончилось дело.

— Да, вы все убежали. Оставались только Питер, Эдвард, Миранда и я.

— И что же случилось потом? — нетерпеливо спросил Хью.

— Я подобрал камень, швырнул его в Эдварда и случайно попал прямо в лоб. Потекла кровь, он отцепился от Питера и бросился за мной. Я стал взбираться по крутому берегу, чтобы убежать.

— Эдвард никогда не отличался быстротой, даже тогда, — заметил Хью.

— Верно. Я бы без труда убежал от него, поэтому на полпути остановился и обернулся. Питер подплыл к берегу и хотел вылезти, но его схватил Мики и затащил обратно в воду с головой. Я обернулся лишь на мгновение, но увидел, как Мики не дает Питеру вынырнуть. Потом я повернулся и полез дальше.

Тонио сделал еще один глоток.

— На вершине я еще раз обернулся. Эдвард лез за мной, но тяжело пыхтел, и у меня было время перевести дыхание. — Тонио остановился, и его лицо дернулось, словно от боли. — Мики все еще был в пруду вместе с Питером. У меня до сих пор перед глазами стоит эта сцена, как если бы она произошла вчера. Мики держал голову Питера подо водой. Питер размахивал руками, но не мог освободиться. Мики его топил. Никаких сомнений — это было намеренное убийство.

— О боже! — прошептал Хью.

Тонио кивнул.

— Даже сейчас мне больно вспоминать об этом. Не помню, как долго я смотрел на них. Питер уже ослаб и едва трепыхался, когда Эдвард едва не догнал меня. Мне пришлось убежать.

— Значит, вот как погиб Питер, — ошеломленно произнес Хью.

— Эдвард погнался за мной через лес, но быстро отстал. Потом я наткнулся на вас.

Хью вспомнил, как тринадцатилетний Тонио брел по лесу голый, с одеждой в руках и всхлипывал. Это воспоминание пробудило в нем боль и ужас утраты, которые он испытал позже в тот же день, узнав о смерти отца.

— Но почему ты никому не рассказывал о том, что увидел?

— Я боялся Мики. Боялся, что он сделает со мной то же, что и с Питером. Я до сих пор боюсь Мики — посмотри на меня! И тебе тоже следует опасаться его.

— Я опасаюсь, не волнуйся, — задумчиво уверил его Хью. — Мне кажется, всей правды не знают даже Августа с Эдвардом.

— Почему ты так думаешь?

— Тогда бы у них не было причин прикрывать Мики.

Тонио сомневался.

— Эдвард мог бы. По дружбе.

— Да, хотя вряд ли бы он смог хранить тайну более нескольких дней. В любом случае Августа знает только то, что история о том, как они с Эдвардом будто бы спасали Питера, была выдумкой.

— Как она узнала?

— Я рассказал об этом своей матери, а она рассказала Августе. Это значит, Августа скрывает истину. Я могу поверить в то, что ради своего сына она готова на любую ложь, но не ради Мики. Тогда она даже не была с ним знакома.

— И что же, по-твоему, произошло?

Хью сдвинул брови.

— Представь себе следующее. Эдвард бросает бежать за тобой и возвращается к пруду. Он видит, как Мики вытаскивает тело Питера из воды и кричит: «Ты, идиот! Ты убил его!» Ведь, судя по твоим словам, Эдвард не видел, как Мики топил Питера. Мики обставляет дело так, будто из-за Эдварда Питер настолько обессилел, что не смог доплыть до берега и утонул. «Что же мне делать?» — спрашивает Эдвард в ужасе. Мики отвечает: «Не беспокойся, скажем, что это несчастный случай. Скажем, что ты прыгнул в воду, чтобы спасти его». Таким образом Мики прикрывает свое преступление и заслуживает благодарность Эдварда и Августы. Похоже на правду?

Тонио кивнул.

— Клянусь, ты прав.

— Нам нужно заявить об этом в полицию, — мрачно подвел итог Хью.

— Зачем?

— Ты свидетель убийства. То, что оно произошло тринадцать лет назад, ничего не меняет. Мики нужно привлечь к ответу.

— Ты кое о чем забываешь. У него дипломатический иммунитет.

Хью об этом не подумал. Мики посланник Кордовы, и его не могут судить в Британии.

— В любом случае он будет опозорен, и его вышлют из страны.

Тонио покачал головой.

— Я единственный свидетель. Мики с Эдвардом подтвердят слова друг друга. Кроме того, все знают, что наши семьи дома враждуют. Даже если бы убийство произошло вчера, вряд бы мы кого-то убедили.

Тонио помолчал и добавил:

— Но ты можешь рассказать Эдварду, что он не убийца.

— Не думаю, что он мне поверит. Он считает, что я постоянно стараюсь вбить палки в колеса между ним и Мики. Я могу сообщить об этом только одному человеку.

— Кому?

— Дэвиду Миддлтону.

— Почему?

— Мне кажется, он должен узнать правду о том, как погиб его брат. Он спрашивал меня об этом на балу у герцогини Тенби. Спрашивал грубо, признаюсь. Но я ответил ему, что если узнаю правду, то я сочту своим долгом поделиться ею с ним. Я повидаюсь с ним сегодня же.

— А ты не думаешь, что он сразу же отправится в полицию?

— Надеюсь, он поймет, что это бессмысленно, как поняли мы с тобой.

Хью вдруг стало мерзко и противно от всех этих воспоминаний, от разговоров о прошлом, от мыслей об убийстве, от мрачной обстановки больницы.

— Пойду поработаю, — сказал он, вставая. — Мне пообещали партнерство в банке.

— Поздравляю! Я уверен, ты заслуживаешь этого, — во взгляде Тонио проскользнула надежда. — Так ты остановишь строительство железной дороги в Санта-Марии?

Хью покачал головой.

— Извини, Тонио. Мне самому не нравится это предприятие, но сейчас я ничего не могу сделать. Эдвард договорился с Банком Гринборнов о совместном выпуске облигаций. Партнеры обоих банков одобрили сделку и составляют договоры. Боюсь, эту битву мы проиграли.

— Черт! — Тонио пал духом.

— Твоей семье придется найти другие способы справиться с Мирандами.

— Боюсь, их уже не остановить.

— Мне жаль. Извини, — повторил Хью.

В голову ему пришла новая мысль, и он нахмурился, обдумывая ее.

— А ведь знаешь, разгадав одну загадку, ты задал мне другую. Раньше я не мог понять, как Питер утонул, если хорошо плавал. Но сейчас остается нерешенным еще один вопрос.

— Не понимаю.

— Подумай — Питер беззаботно плавает в пруду; Эдвард набрасывается на него по общей злобности; мы убегаем; Эдвард гонится за тобой, а Мики хладнокровно убивает Питера. Как кажется — без всякой причины. Что толкнуло его на убийство? Ради чего он так поступил? Что ему сделал Питер?

— Теперь я понимаю, к чему ты клонишь. Да, меня тоже это интересовало…

— Мики Миранда убил Питера Миддлтона… но почему?

Глава 10

Июль

В день, когда было публично объявлено о присвоении Джозефу титула пэра, Августа походила на наседку, которая только что снесла яйцо. Мики, как обычно, пришел на чаепитие и увидел, что дом полон людей, спешивших поздравить Августу с тем, что она стала графиней Уайтхэвен. Дворецкий Хастед светился самодовольной улыбкой и обращался к ней «миледи» и «ваша милость» при каждом удобном случае.

«Она великолепна», — думал Мики, пока другие толпились вокруг Августы, словно пчелы вокруг цветов в залитом солнцем саду за окнами. Она спланировала кампанию и провела ее, словно генерал. Одно время существовала опасность, что пэрство получит Бен Гринборн, но ее устранили благодаря поднятой в прессе антиеврейской шумихе. В том, что это она устроила шумиху, Августа не признавалась даже Мики, но он в этом не сомневался. В каких-то отношениях она напоминала ему отца — Папа всегда действовал с той же беспощадной решительностью. Но Августа была умнее. С годами восхищение Мики этой женщиной только росло.

Единственным, кто отказывался подчиняться ее хитроумию, был Хью Пиластер — на удивление крепкий орешек или садовый сорняк, который постоянно вырастает на том же месте, после того как его неоднократно выпалывали и топтали, причем с каждым разом оказываясь сильнее, чем прежде.

К счастью, даже Хью не смог предотвратить строительство железной дороги в Санта-Марии. Мики с Эдвардом оказались ему не по зубам.

— Когда ты, кстати, подпишешь контракт с Гринборнами? — обратился он к Эдварду за чашкой чаю.

— Завтра.

— Это хорошо.

Мики чувствовал, что успокоится только тогда, когда сделка будет окончательно завершена. Вся эта канитель и так уже длится полгода; ему уже надоело каждую неделю получать гневные телеграммы от Папы с вопросами, когда же он наконец раздобудет деньги.

Этим вечером Эдвард с Мики ужинали в клубе «Коуз». Эдварду так и не удалось насладиться блюдами — другие члены клуба постоянно дергали его и поздравляли как наследника титула. Мики был доволен. Почти всем, что он достиг, он был обязан связи с Эдвардом и Пиластерами, и потому любая оказанная им честь косвенным образом затрагивала и его.

Закончив обедать, они быстрее перешли в курительную комнату, чтобы поговорить наедине, пока и туда не стеклись поздравляющие.

— Я пришел к выводу, что англичане боятся своих жен, — сказал Мики, зажигая сигару. — Это единственное объяснение такой популярности лондонских клубов.

— Ты вообще о чем? — спросил, недоумевая, Эдвард.

— Посмотри вокруг. Здесь все очень походит на домашнюю обстановку, как у тебя или у меня дома. Дорогая мебель, повсюду слуги, скучная пища и неограниченное количество спиртного. Здесь можно завтракать, обедать и ужинать, можно получать личные письма, просматривать газеты, дремать днем, а если сильно напьешься — то и переночевать. Единственное отличие от дома — это то, что тут нет женщин.

— А разве у вас в Кордове нет клубов?

— Конечно, нет. Никто бы их и не посещал. Если мужчина в Кордове захочет напиться, сыграть в карты, выслушать политические сплетни, поговорить о шлюхах, покурить, поесть вволю и отрыгнуть в свое удовольствие, он с полным комфортом делает это у себя дома. Если же его жена настолько глупа, что смеет возражать, то он просто колотит ее, пока она не образумится. Но английский джентльмен настолько боится свою жену, что ему приходится уходить из дома, чтобы как следует насладиться жизнью. Вот почему вы придумали клубы.

— Ты-то, похоже, не боишься Рейчел, потому что совсем избавился от нее, верно?

— Да, отослал обратно к матери, — недовольно ответил Мики.

Конечно, все произошло не совсем так, но Эдварду не обязательно знать правду.

— Люди, должно быть, заметили, что она больше не появляется на официальных мероприятиях в министерстве. Никто не спрашивал тебя почему?

— Я говорю, что ей нездоровится.

— Но все знают, что она решила учредить больницу, где будут рожать незамужние женщины. Это же скандал.

— Неважно. Люди даже сочувствуют мне за то, что у меня такая своевольная жена.

— Ты с ней разведешься?

— Нет. Вот это будет настоящий скандал. Дипломат не может позволить себе развод. Боюсь, придется мне терпеть ее при себе все время, пока я буду посланником. Слава богу, она не забеременела до того, как я ее выгнал.

«Просто чудо, — подумал он про себя. — Наверное, она бесплодна».

Подозвав официанта, Мики заказал бренди.

— Кстати о женах. Как там Эмили?

Эдвард смутился.

— Я вижусь с ней редко, почти так же, как ты с Рейчел. Ты же знаешь, я недавно купил загородный дом в Лестершире, так вот теперь она проводит все время там.

— Значит, мы оба теперь снова холостяки.

Эдвард усмехнулся.

— И никогда не переставали ими быть, правда?

В дверях курительной выросла тучная фигура Солли Гринборна. По какой-то причине Мики всегда было неприятно встречаться взглядом с этим человеком, хотя он слыл самым безобидным добряком во всем Лондоне.

— Вот еще один друг желает поздравить тебя, — сказал Мики, пока Солли подходил к ним.

На лице Солли отсутствовала обычная добродушная улыбка. Напротив, он казался чем-то рассерженным, что случалось крайне редко. Мики почувствовал, что настроение Солли каким-то образом связано с железной дорогой в Санта-Марии. Мики убеждал себя, что волнуется по пустякам и накручивает себя, как старая тетка, но Солли никогда не выглядел таким хмурым…

— Привет, Солли, старина! — От волнения Мики заговорил неестественно приветливым тоном. — Как поживает дух-покровитель финансовой столицы?

Но Солли не обратил никакого внимания на Мики, а направился прямо к Эдварду.

— Пиластер, ты чертов мерзавец!

Мики так и замер от услышанного, ведь Солли с Эдвардом должны были вот-вот заключить важную для него сделку. Какая собака его укусила?

Эдвард тоже смотрел на Солли с недоумением.

— Ты о чем, Гринборн?

Солли покраснел так, что едва мог говорить.

— Я тут обнаружил, что за той грязной статейкой в «Форуме» стоите вы с твоей мамашей.

— О нет! — вырвалось у Мики.

Это была катастрофа. Он подозревал, что Августа каким-то боком причастна к статье, хотя у него и не было доказательств. Но каким образом это вынюхал Солли?

Тот же вопрос пришел в голову и Эдварду.

— И кто тебе вбил в голову эту чушь?

— Одна из подружек твоей матери, фрейлина королевы.

Мики догадался, что речь идет о Гарриет Морт — Августа каким-то образом влияла на нее.

— Она-то и призналась во всем принцу Уэльскому, — продолжил Солли. — Я только что от него.

Наверное, Солли действительно взбешен до такой степени, что в открытую говорит о своих частных встречах с членами королевского семейства. Похоже, этот добряк действительно дошел до точки, и теперь его не сразу успокоишь. Во всяком случае, о том, чтобы иметь на руках подписанный контракт уже завтра, можно забыть.

В отчаянии Мики попытался разрядить ситуацию:

— Солли, старина, откуда тебе знать, что это не просто сплетни…

Солли немедленно повернулся к нему. Глаза его были выпучены, на лбу выступил пот.

— Откуда мне знать? Я что, не читал в сегодняшних газетах о том, что титул, предназначавшийся для Бена Гринборна, достался Джозефу Пиластеру?

— И все же…

— Ты хоть можешь представить, что это значит для моего отца?

Мики понял, что внешний покров доброты Солли окончательно разрушен. Несправедливость в отношении отца — вот что задевало его больше всего остального. Когда-то дед Бена Гринборна прибыл в Лондон с тюком российского меха, пятифунтовой банкнотой и дырой в ботинке. Место в палате лордов для Бена означало окончательное признание со стороны высшего английского общества. Не удивительно также, что и Джозеф Пиластер так стремился стать пэром, ведь его семья также достигла всего благодаря своим собственным усилиям, — но для еврея это тем более почетное достижение, торжество не только для семейства Гринборнов, но и для всех евреев Великобритании.

— Ну извини, если ты еврей, то я в этом ничем тебе помочь не могу, — сказал Эдвард.

Мики поспешил вмешаться:

— Я думаю, вам не стоит ссориться из-за недоразумения между родителями. В конце концов, вы ведь партнеры в крупном предприятии…

— Не будь дураком, Миранда! — крикнул Солли с такой яростью, что Мики содрогнулся. — Можешь навсегда забыть о железной дороге и обо всех остальных совместных предприятиях с Банком Гринборнов. Как только наши управляющие услышат об этом, они не захотят иметь никаких дел с Банком Пиластеров.

С горьким комком в горле Мики смотрел, как Салли в гневе выходит из курительной комнаты. Уж слишком легко он забыл о том, как влиятельны банкиры, особенно этот внешне спокойный добряк, который одной фразой перечеркнул все надежды Мики.

— Какая наглость, — пробормотал Эдвард. — Типичный еврей.

Мики едва сдержался, чтобы не приказать ему заткнуться. Эдварду эта сделка ничего не стоит, кроме слегка подмоченной деловой репутации, но сам он, Мики, так просто не отделается. Отец не простит ему такой ошибки и постарается отомстить. А мстить он умеет.

Неужели не осталось совсем никакой надежды? Он постарался успокоиться и собраться с мыслями. Что сделать, чтобы уговорить Солли не срывать сделку? В любом случае действовать надо было быстро, чтобы тот не успел поговорить с другими Гринборнами и настроить их против Пиластеров.

Можно ли переубедить Солли?

Нужно хотя бы попытаться.

Мики встал и решительным шагом направился к двери.

— Ты куда? — спросил Эдвард.

Мики не хотелось рассказывать Эдварду, что у него на уме.

— В комнату для игры в карты. Хочешь поиграть?

— Да, конечно, — Эдвард с усилием поднялся с кресла, и они вышли из курительной вместе.

У подножия лестницы Мики повернулся к уборным и сказал:

— Иди, я тебя догоню.

Эдвард принялся подниматься по лестнице. Мики зашел в гардероб, схватил шляпу с тростью и стремительно выбежал через переднюю дверь.

Осмотрев Пэлл-Мэлл по сторонам, он испугался, что Солли и след простыл. Наступили сумерки, и улицу освещали тусклые фонари. Но вот ярдах в ста он разглядел очертания грузного мужчины в вечернем костюме и цилиндре, размашистым шагом идущего к Сент-Джеймс-Сквер.

Мики пошел за ним.

Он должен объяснить Солли, насколько для него важна эта железная дорога. Нужно разжалобить его, сказать, что от этой железной дороги зависят судьбы миллионов бедных крестьян и что не стоит выплескивать на них обиду на завистливую Августу. У Солли мягкое сердце, и он может передумать, если только успокоится.

Солли сказал, что только что прибыл от принца Уэльского, а это означает, что у него не было времени поделиться своими сведениями с кем-то другим. Никто еще не знает, что антиеврейскую шумиху в прессе подняла Августа. Никто не слышал их перепалку в клубе — в курительной они находились только втроем. Скорее всего, и сам Бен Гринборн не догадывался, по чьей вине он лишился титула.

Конечно, рано или поздно правда выплывет наружу. Принц расскажет об этом кому-то еще, поползут слухи. Но контракт должны подписать завтра, и если до той поры никому ничего не рассказывать, то все обойдется и Папа получит свою долгожданную железную дорогу. А после заключения сделки Гринборны и Пиластеры могут ссориться хоть до конца света.

Вдоль Пэлл-Мэлл расхаживали проститутки, посетители клубов, выполняющие свою работу фонарщики, по мостовой ездили экипажи и кебы. Мики едва прокладывал себе путь среди прохожих, почти теряя из виду свою цель. Внутри его нарастало отчаяние. Но вот Солли повернул к своему дому на Пиккадилли.

Мики повернул за ним. Боковая улица была не такой оживленной. Мики бросился бежать.

— Гринборн! — крикнул он. — Обожди!

Солли остановился и оглянулся, тяжело дыша. Узнав Мики, он повернулся и продолжил путь.

Мики схватил его за руку.

— Мне нужно поговорить с тобой!

Запыхавшийся Солли едва мог говорить.

— Убери свои чертовы руки от меня, — пропыхтел он, вырвался и пошел дальше.

Мики не унимался и снова схватил его за руку. Солли снова попытался вырваться, но на этот раз Мики удерживал его крепче.

— Послушай же!

— Я сказал оставить меня в покое! — гневно выпалил Солли.

— Выслушай меня! Всего лишь минуту! — Мики тоже начинал сердиться.

Но Солли его не слушал. Он дернулся в сторону, освободился от хватки Мики и отвернулся.

Сделав два шага, он вышел на перекресток и остановился, чтобы пропустить проезжающий мимо экипаж. Мики воспользовался этой задержкой, чтобы снова заговорить с ним:

— Солли, успокойся! Я только хочу разумно поговорить с тобой.

— Убирайся к дьяволу!

Экипаж проехал, и, чтобы удержать Солли на месте, Мики схватил его за лацканы. Солли дернулся, но Мики не сдавался.

— Послушай меня! — крикнул он снова.

— Пусти!

Солли высвободил одну руку и ударил Мики по носу. Вместе с болью Мики ощутил запах крови и потерял самообладание.

— Черт бы тебя побрал! — крикнул он, оттолкнул от себя Солли и двинул ему кулаком в скулу.

Солли потерял равновесие и шагнул назад, на мостовую. В это же мгновение оба они увидели приближавшийся кеб, мчавшийся на них с бешеной скоростью. Чтобы не попасть под колеса, Солли двинулся вперед.

Мики понял, что вот он — подходящий момент.

Если Солли погибнет, то все неприятности останутся позади.

Времени сомневаться, просчитывать варианты и задумываться о последствиях не было.

Мики изо всех сил толкнул Солли вперед, под копыта лошадей.

Извозчик заорал что есть мочи и натянул поводья. Солли беспомощно взмахнул руками, повалился навзничь и жалобно крикнул.

Словно в дурном сне перед Мики медленно проплыли лошади, тяжелые колеса кеба, испуганное лицо извозчика и грузное тело Солли, лежащее на мостовой.

А потом на Солли обрушились копыта с железными подковами, лишив его сознания и заставляя его тело подпрыгивать и извиваться при каждом ударе. Спустя мгновение массивное колесо наехало на голову Солли, раздавив его череп, словно яичную скорлупу.

Мики отвернулся. Ему показалось, что его сейчас вырвет, но он сдержал порыв и только задрожал. Ноги его подкосились, и, чтобы не упасть, он прислонился к стене, после чего заставил себя еще раз посмотреть на бездвижное тело посреди дороги.

Голова Солли была раздавлена, а лицо обезображено до неузнаваемости. Вокруг лужи крови и куски плоти. Он точно мертв.

А Мики спасен.

Теперь Бен Гринборн не узнает, что в том, что его опозорили, виновата Августа; сделка состоится; железная дорога будет построена; Мики станет героем Кордовы.

На губе он ощутил тепловатую струйку. Из носа шла кровь. Он вынул платок и промокнул ее.

«Да, Солли, стоило тебе только раз в жизни дать волю гневу, и он тебя погубил», — подумал он.

Мики огляделся по сторонам. В тусклом свете фонарей никого не было, только извозчик, остановившийся футах в тридцати, спрыгивал с экипажа, да еще какая-то женщина выглядывала из окна. Мики развернулся и быстро пошел прочь по направлению к Пэлл-Мэлл.

— Эй, ты! — громко крикнул извозчик.

Мики ускорил шаг и повернул за угол, не оглядываясь. Через несколько секунд он затерялся в толпе.

«Бог ты мой! У меня получилось!» — подумал он.

Теперь, когда перед глазами не было изуродованного тела, чувство отвращения постепенно исчезло, и его охватило ликование. Быстрый ум и решительность — вот что помогло преодолеть очередное препятствие.

Мики поднялся по ступеням и вошел в клуб, надеясь, что никто не заметил его отсутствия, но в дверях он едва не столкнулся с выходившим Хью Пиластером.

— Добрый вечер, Миранда, — поприветствовал его Хью кивком.

— Добрый вечер, — ответил Мики и прошел в гардероб, проклиная про себя Хью.

В зеркале он внимательно осмотрел себя. Нос был красный от удара Солли, но в остальном он выглядел просто немного небрежно. Приглаживая одежду и причесываясь, он думал о Хью Пиластере. Если бы Хью не появился в столь неподходящий момент, то никто бы и не узнал, что Мики выходил из клуба, ведь он отсутствовал всего лишь несколько минут. Но ведь никто и не будет подозревать Мики в убийстве, а если у кого-то и возникнут сомнения, то его кратковременное отсутствие ничего не доказывает. И все же стопроцентного алиби у него не было, и это его тревожило.

Тщательно вымыв руки, он поднялся в комнату для игры в карты.

Эдвард уже играл в баккара. За столом рядом с ним стояло пустое кресло, и Мики сел в него. Никто ничего не сказал по поводу его отсутствия.

Ему раздали карты.

— Выглядишь как-то не очень, — сказал Эдвард.

— Да, — спокойно произнес Мики. — Наверное, суп сегодня был несвежим.

Эдвард взмахом руки подозвал официанта.

— Принесите этому человеку бокал бренди.

Мики посмотрел на свои карты. Девятка и десятка, идеальная комбинация. Он поставил соверен.

Сегодня удача на его стороне.

* * *

Через два дня после гибели Солли Хью посетил Мэйзи.

Она сидела одна на диване в черном траурном платье, из-за которого выглядела маленькой и совершенно незначительной на фоне пышного убранства гостиной в роскошном доме на Пиккадилли. На лице ее застыла печаль, а красные глаза говорили о бессонных ночах. Сердце Хью сжалось.

Увидев Хью, она встала и бросилась в его объятья.

— Ах, Хью. Он был лучшим из нас!

При этих словах Хью не мог сдержать слез. До этого он был слишком ошеломлен, чтобы плакать. Гибель Солли была ужасной, он менее всех других заслуживал такой страшной участи.

— Да, в нем не было никакой злобы, — сказал Хью. — Он просто был не способен на дурные чувства. Я знал его пятнадцать лет, и он со всеми был исключительно добр.

— Почему такое происходит с хорошими людьми? — спросила Мэйзи, сдерживая рыдания.

Хью задумался. Всего лишь несколько дней назад он узнал от Тонио Сильва, что Мики Миранда убил Питера Миддлтона. Поэтому он никак не мог отделаться от мысли, что и к смерти Солли каким-то образом причастен Мики Миранда. Полиция сообщила, что перед своей гибелью Солли спорил с неким хорошо одетым джентльменом на улице. Хью видел, как Мики входил в клуб «Коуз» примерно в то же время, поэтому этот негодяй точно находился поблизости.

Но мотивов убивать Солли у Мики не было. Напротив, Солли собирался заключить сделку о совместном финансировании железной дороги в Санта-Марии, которая была так нужна Мики. Зачем ему убивать своего благодетеля? Хью решил не делиться с Мэйзи своими подозрениями.

— Это трагическая случайность, — сказал он.

— Извозчик говорит, что Солли толкнул какой-то человек. Если свидетель невиновен, то почему он убежал?

— Возможно, он пытался ограбить Солли. По крайней мере, так пишут в газетах.

Газеты все были посвящены исключительному случаю — жуткой гибели известного банкира, одного из самых богатых людей мира.

— Воры ходят в вечернем костюме?

— Было почти темно. Извозчик мог ошибиться.

Мэйзи отстранилась от Хью и села.

— Если бы ты немного подождал, то мог бы жениться не на Норе, а на мне.

Хью поразился ее откровенности. Та же мысль промелькнула у него через несколько секунд после того, как он услышал новость, но он устыдился ее. Как это типично для Мэйзи — сказать вслух о том, что думают они оба! Он не знал, что отвечать, поэтому отделался глупой шуткой:

— Если бы Пиластер взял жену из Гринборнов, то это была бы не свадьба, а слияние.

Мэйзи покачала головой.

— Я не Гринборн. Семья Солли так на самом деле и не приняла меня.

— Тем не менее ты, должно быть, унаследовала изрядную долю банка.

— Ничего я не унаследовала, Хью.

— Но это невозможно!

— Это так. У Солли не было своих денег. Его отец выделял ему ежемесячно большую сумму, но не передал часть капитала, и все из-за меня. Даже этот дом мы снимали. Мне принадлежат одежда, мебель и украшения, поэтому голодать я не буду. Но я не наследница банка, как и малыш Берти.

Хью удивился тому, как семейство Солли обошлось с его женой, и рассердился.

— Старик ничего не дал даже своему внуку?

— Ни пенни. Сегодня я виделась со своим свекром.

При этих словах Хью, как друг Мэйзи, почувствовал себя лично оскорбленным.

— Это возмутительно.

— Зато я подарила Солли пять лет счастья, а в обмен он мне подарил пять лет светской жизни. Теперь я могу вернуться к обычному существованию. Продам украшения, вложу деньги в акции и буду спокойно жить на доход.

У Хью с трудом укладывалось это в голове.

— Ты что, уедешь жить к родителям?

— В Манчестер? Ну, не настолько уж я отчаялась. Останусь в Лондоне. Рейчел Бодвин открывает больницу для незамужних рожениц, буду работать у нее.

— О больнице Рейчел много говорят. Многие считают это скандальной затеей.

— Тогда она мне точно подойдет!

Хью все еще был раздосадован тем, как Бен Гринборн обошелся со своей снохой. Он решил заехать к нему и постараться переубедить его, но Мэйзи он об этом не скажет. Ему не хотелось подавать ей ложных надежд.

— Только не принимай необдуманных решений, ладно?

— Каких, например?

— Например, не выезжай из дома. Гринборны могут попытаться конфисковать твою мебель.

— Хорошо, не буду.

— И тебе потребуется адвокат для защиты твоих интересов.

Мэйзи покачала головой.

— Я больше не принадлежу к тому классу людей, которые вызывают адвоката, как вызывают лакея. Мне нужно следить за расходами. Не стану обращаться к адвокату, пока не буду уверена, что меня обманывают. И я не думаю, что такое случится. Бен Гринборн не настолько бесчестный человек. Он просто строгий: тверд, как железо, и столь же холоден. До сих пор поражаюсь, как у него мог родиться такой добрый и отзывчивый сын.

— Да ты философ, — сказал Хью, восхищаясь ее мужеством.

Мэйзи пожала плечами.

— У меня была удивительная жизнь, Хью. В одиннадцать лет я была бродяжкой, а в девятнадцать богачкой.

Она дотронулась до кольца на пальце.

— Этот бриллиант, пожалуй, стоит больше всех денег, что моя мать видела за всю жизнь. Я устраивала лучшие балы в Лондоне, встречалась с известными людьми, танцевала с принцем Уэльским. Я не жалею ни о чем. Ну разве что о том, что ты женился на Норе.

— Она мне очень дорога, — сказал Хью не слишком убедительно.

— Ты сердишься, что я не пошла на связь с тобой, — снова откровенно высказалась Мэйзи. — В тебе бушевала страсть, и ты выбрал Нору, потому что она напоминала тебе меня. Но она — это не я, и теперь ты несчастлив.

Хью поморщился, словно его ударили. Ее слова поразительно походили на правду.

— Тебе она никогда не нравилась.

— Можешь считать, что я ревную, и, пожалуй, ты прав. Но я по-прежнему уверена, что она тебя не любит и что вышла за тебя только ради денег. Надеюсь, хотя бы это ты понял со времени вашей свадьбы?

Хью подумал о том, как Нора отказалась заниматься с ним любовью чаще одного раза в неделю и как изменилось ее настроение, когда он сделал ей подарок. Почувствовав себя несчастным, он отвернулся.

— Ей тоже приходилось несладко. Не удивительно, что она захотела обеспечить себя, как только появилась возможность.

— Не настолько она была нуждающейся, как я в свое время, — презрительно сказала Мэйзи. — Тебе же тоже пришлось оставить школу из-за недостатка денег. Дурным стремлениям нет оправданий. В мире полно бедняков, которые понимают, что любовь и дружба гораздо ценнее любого богатства.

Из-за ее презрительного тона Хью захотелось встать на защиту Норы.

— Не настолько уж она плоха, как ты ее обрисовала.

— И все равно ты несчастлив.

В замешательстве Хью предпочел настоять на том, что, по его мнению, было правильно.

— Ну что ж. Теперь она моя жена, и я ее не брошу. Такова брачная клятва.

Мэйзи печально улыбнулась.

— Я знала, что ты так скажешь.

Хью вдруг представил Мэйзи обнаженной, с покрытыми веснушками грудями и золотисто-рыжими волосами в паху. Ему захотелось взять обратно свои высокопарные слова, но он встал, чтобы уйти.

Мэйзи тоже встала.

— Спасибо, что пришел, дорогой Хью.

Он сделал шаг, чтобы пожать ей руку, но вместо этого наклонился и поцеловал ее в щеку, а потом вдруг оказалось, что он целует ее губы. Нежный поцелуй длился целую вечность и едва не поколебал решимость Хью, но в последнюю секунду он сделал усилие над собой, выпрямился и вышел из комнаты, не говоря ни слова.


Дом Бена Гринборна — точнее, настоящий дворец — располагался чуть дальше по улице Пиккадилли. Хью направился туда сразу же после встречи с Мэйзи. Он радовался, что у него есть дело, чтобы отвлечься от смущающих его мыслей.

— Передайте, что я по вопросу крайней важности, — сказал он лакею.

Ожидая в холле, он заметил, что зеркала занавешены, и догадался, что так принято у евреев после смерти близких.

Мэйзи разворошила его старые раны, наполнила его сердце прежней любовью. Он понимал, что без нее никогда не будет по-настоящему счастлив. Но Нора — его жена, она помогла ему пережить неспокойное время после отказа Мэйзи, и потому он женился на ней. Какой смысл давать обещания во время бракосочетания, если позже собираешься отказаться от них?

Лакей провел Хью в библиотеку, откуда вышли шесть-семь человек, оставив Бена Гринборна одного сидеть за простым деревянным столом, уставленным фруктами и печеньем для гостей.

Гринборну давно уже было за шестьдесят — Солли родился поздно, — и он выглядел старым и смертельно усталым. Но он держался чопорно, как всегда, и, пожав руку Хью, указал на соседний стул.

В другой руке Гринборн держал старое письмо.

— Послушайте, — сказал он Хью и начал читать: — «Дорогой папа! У нас новый учитель латыни, его преподобие Грин, и теперь я учусь лучше, за прошлую неделю получил десять из десяти.

Уотерфорд поймал крысу в кладовке и теперь хочет научить ее есть у него с руки. Кормят здесь плоховато. Не вышлешь мне пирога? Твой любящий сын Соломон».

Старик сложил письмо.

— Он написал это в четырнадцать лет.

Хью понял, что старый Гринборн сильно страдает, несмотря на исключительное самообладание.

— Я помню эту крысу. Она откусила Уотерфорду палец.

— Как бы я хотел вернуть эти годы! — воскликнул Гринборн дрогнувшим голосом.

Очевидно, случившееся было не по силам даже ему.

— Наверное, я один из самых старых друзей Солли.

— Действительно. Он восхищался тобой, хотя ты был младше.

— Не знаю даже почему. Но он всегда видел в людях все самое лучшее.

— Он был слишком мягок.

Хью не хотелось отклоняться от темы.

— Впрочем, я пришел сюда, не только как друг Солли, но и как друг Мэйзи.

Гринборн тут же вновь придал лицу суровое выражение и снова стал походить на карикатурного прусского офицера. Хью не понимал, как можно ненавидеть такую прекрасную и дружелюбную женщину, как Мэйзи.

— Я познакомился с ней вскоре после того, как с ней познакомился Солли. Я и сам в нее влюбился, да только Солли меня опередил.

— Он был богаче.

— Мистер Гринборн, надеюсь, вы позволите мне быть откровенным. У Мэйзи не было ни гроша за душой, и, наверное, ей хотелось выйти замуж за богатого мужчину. Но после свадьбы она хранила клятву и была хорошей женой.

— И она получила свою награду. Пять лет жила как светская дама.

— Любопытно, что она сама тоже так выразилась. Но мне кажется, что этого недостаточно. А как же малыш Берти? Уж конечно, вы не захотите лишать своего внука наследства?

— Внука? — переспросил Гринборн. — Хьюберт не имеет ко мне никакого отношения.

Хью показалось, что сейчас должно произойти что-то очень важное. Как в кошмаре, когда знаешь, что надвигается нечто страшное, но не можешь пошевелиться.

— Не понимаю. Что вы хотите этим сказать?

— Эта женщина уже вынашивала ребенка, когда выходила замуж за моего сына.

У Хью перехватило дыхание.

— Солли знал это, как и знал, что ребенок не его. И все равно женился на ней — против моей воли, как и следовало ожидать. Об этом почти никто не знает, мы постарались держать это в тайне, но какой смысл скрывать теперь, когда…

Гринборн сделал паузу, вздохнул и продолжил:

— После свадьбы они отправились в путешествие. Ребенок родился в Швейцарии, и в свидетельстве ему указали другую дату. Домой они вернулись почти через два года, а к тому времени было не так заметно, что он старше на четыре месяца.

У Хью замерло сердце. Вопрос вертелся на его языке, но он страшился ответа.

— И кто же… отец ребенка?

— Она не призналась. Солли так и не узнал.

Но Хью знал.

Ребенок был его.

Он смотрел на Бена Гринборна, не в силах промолвить ни слова.

Он поговорит с Мэйзи, заставит ее сказать правду, но знал, что она только подтвердит его догадку. Несмотря на внешность и характер, она никогда не отличалась легкомысленным поведением. Когда они познакомились, она была девственницей и забеременела в первую же ночь. Потом Августа постаралась их развести, и Мэйзи вышла замуж за Солли.

Она даже назвала ребенка Хьюберт, что походило на его имя.

— Да, конечно, это возмутительно, — сказал Гринборн, заметив его ошеломление, но неверно истолковав его причину.

«У меня есть ребенок, — думал Хью. — Сын. Хьюберт. Все зовут его Берти».

От этих мыслей сжималось сердце.

— Надеюсь, вы теперь понимаете, почему я не желаю иметь никаких дел с этой женщиной и ее ребенком.

— Ах, не волнуйтесь, я позабочусь о них, — вырвалось у Хью.

— Вы? — удивленно спросил Гринборн. — Почему это должно заботить вас?

— А… ну да… У них остался только я, я полагаю…

— Не дайте себе вскружить голову, молодой Пиластер, — участливым тоном дал совет Гринборн. — У вас есть своя жена, о которой вы должны заботиться.

Хью не хотел ничего объяснять, а выдумать что-то не мог, потому что у него путались мысли. Он понял, что нужно откланяться, и встал.

— Мне нужно идти. Примите мои глубочайшие сожаления, мистер Гринборн. Солли был лучшим человеком из тех, кого я знал.

Гринборн склонил голову, и Хью оставил его.

В холле с занавешенными зеркалами он взял шляпу из рук лакея и вышел на залитую солнцем Пиккадилли. Вместо того чтобы брать кеб, он предпочел прогуляться через Гайд-парк до Кенсингтона, чтобы как следует все обдумать.

Теперь ситуация коренным образом изменилась. Нора — его законная жена, но Мэйзи — мать его сына. Нора может и сама позаботиться о себе — как и Мэйзи, конечно, — но ребенку нужен отец. Вопрос о том, как ему быть дальше, вдруг опять оказался нерешенным.

Конечно, любой священник сказал бы, что на самом деле ничего не изменилось и что он должен оставаться с Норой, с которой он обвенчан в церкви. Но что священники знают о любви и семейной жизни? Он никогда не увлекался методизмом, которого придерживались Пиластеры, и не верил, что все ответы на современные моральные вопросы нужно искать в Библии. Мэйзи была права: Нора соблазнила его и заставила жениться на себе исключительно ради выгоды, и их связывал только листок бумаги. А этого мало, если сравнивать с ребенком, плодом любви настолько сильной, что она пережила много лет и много испытаний.

«Неужели я ищу себе оправдания? — спрашивал он себя. — Неужели это все уловки, чтобы поддаться желанию, которое, как я знаю, неправильное?»

Он разрывался между двумя женщинами.

«Так, нужно принять во внимание практические соображения», — сказал он себе. Оснований для развода у него нет, но он был уверен, что Нора согласится на развод, если дать ей достаточно денег. Но тогда Пиластеры попросят его оставить банк, потому что порицаемый обществом развод запятнает не только его, но и их репутацию. Он сможет найти себе другую работу, но респектабельный лондонский свет навсегда закроет двери для них с Мэйзи. Вероятно, им придется покинуть страну, хотя эта перспектива его привлекала, как должна привлекать и Мэйзи. Он сможет вернуться в Бостон или лучше переехать в Нью-Йорк. Пусть он никогда не станет миллионером, но что такое деньги в сравнении со счастьем жить с любимой женщиной?

Эти мысли увлекли его настолько, что он пришел в себя, только когда оказался у своего дома — части вытянутой «террасы» в Кенсингтоне, в полумиле от пышного особняка Августы на Кенсингтон-Гор. Нора, должно быть, сейчас в своей заставленной безделушками спальне. Может, сразу пройти к ней и сказать, что он ее покидает?

Так ему хочется. Но поступает ли он правильно?

Ребенок все меняет. Было бы неправильно бросать Нору ради Мэйзи, но правильно оставить Нору ради Берти.

Он представил, что скажет ему Нора. В его воображении она строго хмурилась и решительным голосом произносила: «Это будет тебе стоить всего до последнего пенни».

Странно, но этот образ оказался последней каплей. Если бы он представил, как она плачет, он бы не смог решиться на объяснение, но понимал, что интуиция его не обманывает.

Войдя в дом, он поднялся по лестнице.

Нора сидела перед зеркалом, надев подаренный им кулон — горькое напоминание о том, что ему теперь приходится покупать ее любовь.

— У меня очень важная новость, — сказала она, опередив его.

— Теперь это неважно…

Но она не дала ему договорить. Его удивило выражение ее лица — отчасти торжествующее и отчасти озабоченное.

— Придется тебе некоторое время держаться подальше от моей кровати.

— О чем ты вообще говоришь? — спросил он нетерпеливо, хотя было видно, что она не намерена давать ему слова, пока не выскажется.

— Случилось неизбежное.

Хью вдруг догадался. Его как будто сшиб с ног поезд. Было поздно, теперь он уже никогда ее не оставит. Его охватило чувство горестной потери: потери Мэйзи и потери сына.

В глазах Норы читался вызов, как будто она догадывалась, о чем он собирался ей поведать. Может, она и на самом деле догадывалась.

Хью заставил себя улыбнуться.

— Неизбежное?

— У меня будет ребенок.

Часть III. 1890 год