Весь Кен Фоллетт в одном томе — страница 325 из 395

Глава 8

Вывеска «Датский институт народной песни и танца» красовалась у входа исключительно для отвода глаз. Если спуститься и через двойной светозащитный занавес пройти в подвал без окон, попадешь в джаз-клуб.

Зал был маленький, темноватый, с бетонным замусоренным бумажками и окурками, липким от пролитого пива полом. Несколько хромоногих столов и деревянных стульев имелось, но большая часть аудитории была на ногах. Портовые рабочие и матросы плечом к плечу стояли рядом с хорошо одетыми молодыми людьми и даже немецкими солдатами, которых тоже сюда изредка заносило.

На маленькой сцене сидела у пианино молодая женщина и низким голосом что-то напевала в микрофон. Может, это тоже был джаз, но Харальд сходил с ума совсем по другой музыке. Он страстно ждал выступления Мемфиса Джонни Медисона — тот был «цветной», хотя большую часть жизни провел в Копенгагене и город Мемфис вряд ли когда видал.

Было два часа ночи. Вчера вечером, когда вся школа улеглась, Три Балбеса — Харальд, Мадс и Тик — оделись, выбрались из спального корпуса и успели на последний поезд в город. Это было рискованно — если дело откроется, им несдобровать, — но Мемфис Джонни того стоил.

Крепкое спиртное, которое Харальд запивал пивом, еще больше подняло ему настроение. Он не мог забыть разговор с Поулем Кирке, и мысль о том, что теперь он в Сопротивлении, волновала. «Только подумать, ведь это такое дело, которым нельзя поделиться даже с Мадсом и Тиком. Что ни говори, а я передал секретные военные данные шпиону!»

Когда Поуль признал, что подполье существует, Харальд сказал ему, что готов всячески помогать. Поуль пообещал, что использует Харальда в качестве наблюдателя. От наблюдателя требуется собирать сведения об оккупационных войсках и передавать Поулю для дальнейшей пересылки в Британию. Харальд гордился собой и нетерпеливо ждал первого задания. При этом он был напуган и очень старался не думать о том, что случится, если его поймают, — хотя, конечно, все равно думал.

Харальд по-прежнему ненавидел Поуля за то, что тот встречается с Карен, но ради Сопротивления решил, что ревность постарается подавить.

«Жаль, что Карен здесь нет, — подумал он. — Ей бы понравилась музыка».

Стоило ему подумать о том, что недостает женского общества, как в глаза бросилось новое лицо: кудрявая брюнетка в красном платье сидела на табурете у бара. Разглядеть ее хорошенько не удавалось: то ли в зале было сильно накурено, то ли с глазами что-то случилось, но, кажется, она пришла одна.

— Эй, посмотрите-ка, — обратился он к приятелям.

— Ничего, если тебе по вкусу старушки, — оценил Мадс.

Харальд попытался сфокусировать взгляд.

— А она старушка? Сколько ей, по-твоему, лет?

— Тридцатник минимум.

Харальд пожал плечами:

— Ну, это еще не старость. Слушайте, может, ей хочется с кем-то поговорить?

— Еще как хочется! — хмыкнул Тик, который выпил меньше друзей.

Харальд не понял, чего это Тик ухмыляется как дурак. Отмахнувшись, он направился к бару и, подойдя ближе, разглядел, что женщина полновата и сильно накрашена.

— Привет, школьник! — улыбнулась она дружелюбно.

— Я вижу, вы одна.

— Ну, на какое-то время.

— Я подумал, возможно, вам хочется с кем-то поговорить.

— Я здесь совсем не для этого.

— А, так вы предпочитаете слушать музыку! Я сам очень люблю джаз, уже давно люблю, много лет. И что вы думаете об этой певице? Она не американка, конечно, но…

— Терпеть не могу музыку.

Харальд пришел в замешательство.

— Тогда почему?..

— Я на работе.

Похоже, она считала, что это все объясняет, но Харальд был озадачен. Она по-прежнему сердечно ему улыбалась, и все-таки у него росло убеждение, что они друг друга не понимают.

— На работе? — повторил он.

— Ну да. А ты что подумал?

Ему хотелось сказать ей что-то приятное.

— Мне вы показались принцессой.

Она рассмеялась.

— Как вас зовут? — спросил он.

— Бетси.

«Сомнительное имя для датской девушки из рабочих. Наверное, — решил Харальд, — она его себе сочинила».

Рядом возник человек вида весьма поразительного: небритый, с гнилыми зубами и глазом, полуприкрытым вздувшимся синяком. Наряженный в помятый нечищеный смокинг и сорочку без воротника, выглядел он, даром что невысок ростом и тощ, устрашающе.

— Давай-ка, сынок, решайся скорей, — потребовал он.

— Это Лютер, — представила его Бетси. — Оставь мальчика в покое, Лю, он безобидный.

— Твой безобидный отваживает других посетителей.

Харальд понял, что вообще не въезжает, что к чему, и значит, захмелел он сильней, чем ему казалось.

— Ну, хочешь ты переспать с ней или нет? — гнул свое Лютер.

— Да я даже ее не знаю! — поразился Харальд.

Бетси от души расхохоталась.

— Стоит десять крон, платить мне, — сообщил Лютер.

До Харальда наконец дошло. Он повернулся к Бетси, изумленный:

— Вы что, проститутка?

— Ну ладно, чего орать-то, — оскорбилась она.

Схватив Харальда за грудки, Лютер рывком потянул его на себя. Рука у него была сильная, Харальд покачнулся.

— Знаю я вас, умников, — прошипел Лютер, — по-твоему, это смешно?

Изо рта у него воняло.

— Да не заводись ты так, — отстранился Харальд. — Я просто хотел немного с ней поболтать.

Бармен перегнулся через стойку.

— Давай без шума, Лю. Паренек зла не хотел.

— Да ну? А по-моему, он надо мной смеется!

Харальд уже забеспокоился, не дойдет ли до поножовщины, когда распорядитель клуба взял микрофон и объявил выступление Мемфиса Джонни Медисона. Раздались аплодисменты.

Лютер оттолкнул Харальда.

— Пошел отсюда, пока я тебе горло не перерезал, — прошипел он.

Харальд вернулся к друзьям. Он осознавал, что его унизили, но был слишком пьян, чтобы его это волновало.

— Кажется, я нарушил какие-то местные правила, — пожал он плечами.

Но тут на сцене появился Мемфис Джонни, и Харальд вмиг позабыл обо всем на свете. Джонни уселся за пианино, наклонил голову к микрофону и на безупречном датском произнес:

— Спасибо. Если позволите, я начну с композиции величайшего пианиста в стиле буги-вуги Кларенса Пайнтоп-Смита.

Аплодисменты вспыхнули снова, и Харальд закричал по-английски:

— Давай, Джонни!

У двери возник какой-то шум, но Харальд не обратил на это внимания. А Джонни, взяв всего четыре вступительных аккорда, вдруг перестал играть и произнес в микрофон:

— Хайль Гитлер, беби!

На сцену взошел немецкий офицер.

Харальд в изумлении огляделся. Несколько представителей военной полиции выводили из зала немецких солдат. Датчан не трогали.

Офицер выхватил микрофон у Джонни и заявил по-датски:

— Публичные выступления представителей низших рас запрещены. Клуб закрывается.

— Нет! — возмущенно заорал Харальд. — Ты не смеешь, нацистская дубина!

По счастью, стоял такой шум, что его вопль потонул в криках протеста.

— Пошли отсюда, пока ты не нарушил еще какие-нибудь правила, — пробормотал Тик и крепко взял Харальда за предплечье.

— Отстань! — отпихивая друга, кричал тот. — Пусть Джонни споет!

Но Джонни уже был в наручниках, и офицер вел его из зала.

Харальд разозлился не на шутку. Раз в жизни выдался случай послушать настоящего джазового пианиста, и вот тебе на: нацисты остановили концерт после первых аккордов!

— Они права не имеют! — прокричал он.

— Конечно, нет, — умиротворяюще пробормотал Тик и повлек его к двери.

Поднявшись по лестнице, они оказались на улице. Стояла середина лета, и короткая скандинавская ночь шла к концу. Светало. Клуб находился на набережной, мерцал в полусвете водный простор пролива Зунд. Корабли спали, стоя на якорях. С моря дул свежий соленый ветерок. Харальд вздохнул всей грудью, и голова у него закружилась.

— Пойдемте на станцию, дождемся первого поезда домой, — предложил Тик.

План их состоял в том, чтобы оказаться в постели до того, как остальные в школе проснутся.

Они направились к центру города. На всех важных перекрестках немцы установили бетонные сторожевые посты-«стаканы» — восьмиугольные по форме и метр двадцать примерно высотой. Днем внутри каждого стоял постовой, открытый взглядам только начиная с груди. Ночами там никто не дежурил. Харальд, и так взвинченный тем, что клуб закрыли, при виде этих уродливых символов немецкого владычества разъярился еще сильней. Проходя мимо, он бессильно пнул бетонную стенку.

— Говорят, постовые стоят там в кожаных шортах, потому что ног все равно не видно, — сказал Мадс.

Харальд и Тик захохотали.

Чуть поодаль они увидели кучу строительного мусора: рядом шел ремонт какого-то магазинчика. Взгляд Харальда упал на груду банок из-под краски, и его осенило. Потянувшись через кучу, он выбрал одну.

— Что ты еще задумал? — спросил Тик.

На дне банки оставалось немного черной краски, еще не совсем засохшей. Харальд отыскал в мусоре обрезок деревянной планки, которая годилась как кисть. Не обращая внимания на недоуменные возгласы приятелей, с краской и этой планкой он подошел к бетонному стакану, присел перед ним на корточки. Он слышал, как Тик выкрикнул что-то остерегающее, но отвлекаться не стал, с большим тщанием выводя черным по серой бетонной стенке: «А НАЦИСТ БЕЗ ШТАНОВ!»

Закончив, он сделал шаг назад, чтобы полюбоваться работой. Буквы получились большие, жирные, надпись будет видно издалека. Сегодня утром тысячи жителей города по дороге на работу оценят его шутку и посмеются.

— Ну и что вы об этом думаете? — спросил он и оглянулся.

Тика и Мадса не было, но за спиной у него стояли два датчанина-полицейских.

— Очень смешно! — сказал один из них. — Ты арестован.

* * *

Остаток ночи Харальд провел в полицейском участке, в камере для пьяниц, где, кроме него, находился еще старик, который надул под себя, и ровесник Харальда, паренек, которого стошнило на пол. Это было так отвратительно, что о сне не могло быть речи. Время тянулось долго, у него жутко болела голова, и страшно хотелось пить.

Однако же не в пример сильнее, чем муки похмелья, Харальда донимал страх. Он боялся, что его станут допрашивать о Сопротивлении и, чего доброго, отправят в гестапо.

«Там могут пытать, и надолго ли меня хватит? Кто знает, насколько я терпелив к боли. Что, если не выдержу и выдам Поуля Кирке? И все из-за глупой шутки! Даже не верится, что повел себя таким дураком», — терзался от стыда Харальд.

В восемь утра полицейский в форме принес поднос, на котором стояли три кружки морковного чая и тарелка с ломтиками черного хлеба, тонко намазанными маргарином. От хлеба Харальд отказался: есть в этой камере было все равно что в нужнике — а чай выпил жадно.

Вскоре его повели на допрос. Пришлось подождать немного, а потом в комнату, держа в руках какую-то папку и еще страницу с машинописным текстом, вошел сержант.

— Встать! — гаркнул он, и Харальд вскочил на ноги. Сержант уселся за стол и прочитал рапорт. — В Янсборгской школе учишься, да?

— Да, господин сержант.

— Раз так, мог бы быть поумней, парень.

— Да, господин сержант.

— Где ты набрался-то?

— В джаз-клубе.

Сержант проглядел рапорт.

— В «Датском институте»?

— Да.

— Наверное, был там как раз, когда фрицы его прикрыли.

— Д-да… — Харальд удивился, что сержант обозвал немцев фрицами. Это не вязалось с атмосферой допроса.

— И часто ты напиваешься?

— Нет, господин сержант. Это впервые.

— Значит, впервые напился, а потом увидел пост и на глаза попалась банка с краской…

— Мне очень стыдно.

Сержант вдруг широко ухмыльнулся.

— Да ладно. По мне, так это правда смешно. Без штанов! — И захохотал.

Харальд растерялся. Сначала полицейский выглядел грозно, а теперь гогочет над шуткой!

— Что со мной будет? — спросил он.

— Да ничего, делов-то, — отмахнулся сержант. — Работа полиции — преступников ловить, а не шутников. — Порвал страницу с рапортом надвое и бросил в мусорную корзину.

Харальд не верил своему счастью.

«Неужели меня сейчас выпустят?»

— И что… что я должен сделать?

— Возвращайся в свой Янсборг.

— Благодарю вас!

«Да… И как мне теперь, интересно, пробраться в школу незамеченным? Средь бела дня? Ну, в поезде будет время подумать и что-нибудь сочинить. Может, все обойдется!»

Сержант поднялся на ноги.

— Один совет напоследок. От спиртного держись подальше.

— Слово даю! — от души пообещал Харальд.

«Если удастся выйти сухим из воды, в жизни не возьму в рот спиртного!»

Сержант распахнул перед ним дверь, и Харальд застыл на месте как пригвожденный. За порогом стоял Петер Флемминг. Какое-то время они молчали, поедая друг друга глазами.

— Чем могу служить, господин инспектор? — прервал этот поединок сержант.

Петер не удостоил его ответом.

— Замечательно! — произнес он как человек, доказавший наконец свою правоту. — А я-то вижу имя в списке задержанных за ночь и думаю: неужели этот Харальд Олафсен, пьяница и пачкун, — сын нашего пастора с Санде? И посмотрите-ка, так оно и есть!

У Харальда земля ушла из-под ног. Только посмел он надеяться, что этот кошмар удастся сохранить в тайне, как о нем узнал человек, у которого зуб на всех Олафсенов скопом!

Петер повернулся к сержанту и властно приказал:

— Вы свободны, сержант. Я сам им займусь.

— Старший инспектор решил, господин инспектор, что обвинение мы ему предъявлять не будем, — заартачился сержант.

— Это мы еще посмотрим.

Харальд чуть не заплакал — так ему показалось обидно: чуть-чуть не удалось улизнуть!

Сержант помедлил, не желая сдаваться.

Тогда Петер твердо сказал:

— Это все, сержант, я больше вас не задерживаю!

Тому пришлось выйти.

Петер в упор смотрел на Харальда и молчал.

— Что ты задумал? — не выдержал Харальд.

Петер улыбнулся.

— Пожалуй, отвезу-ка я тебя в школу.

* * *

На территорию Янсборгской школы они въехали в полицейском «бьюике»: за рулем — полицейский в форме, на заднем сиденье — Харальд, как заключенный.

Полуденное солнце весело освещало школьные лужайки и старые здания из красного кирпича. Завидев их, Харальд ощутил укол сожаления: где она, та простая, безопасная жизнь, какой он жил здесь последние семь лет? Как ни обернись дело сегодня, недолго этому привычному, надежному месту быть ему домом.

Совсем другие чувства вызвало это место у Петера Флемминга. Адресуясь шоферу, он кисло пробурчал:

— Вот тут и выращивают наших правителей.

— Да, господин инспектор, — равнодушно отозвался шофер.

Была как раз перемена, когда школа почти в полном составе жевала свои бутерброды на свежем воздухе, так что многие могли наблюдать, как «бьюик» подкатил к зданию дирекции и из него выбрался Харальд.

Петер предъявил секретарше удостоверение, и их с Харальдом немедленно провели в кабинет Хейса.

Харальд не знал, что и думать. Вроде бы Петер не собирался передавать его в гестапо, чего он боялся сильнее всего. Обольщаться не стоило, но были все основания полагать, что Петер видит в нем шкодливого школьника, а не участника датского Сопротивления. В кои-то веки приходилось радоваться, что к тебе относятся как к мальчишке, а не как к взрослому.

«В таком случае куда он клонит?» — терзался раздумьями Харальд.

Они вошли. Хейс поднялся навстречу, вывинтив из-за стола свое длинное тело, и с тревогой уставился на них сквозь очки, сидящие на горбинке носа.

— Олафсен? Что случилось?

Петер не позволил Харальду ответить. Ткнув в него большим пальцем, он грозно спросил Хейса:

— Это ваш?

Благовоспитанный Хейс поморщился, как от удара.

— Олафсен наш ученик, да.

— Прошлой ночью его задержали за порчу немецкого военного имущества.

Харальд понял: Петеру доставляет удовольствие унижать Хейса, он намерен продолжать в том же духе.

— Мне прискорбно слышать, — помертвел Хейс.

— Кроме того, он был пьян.

— Этого еще не хватало…

— Полиция пока не решила, что с ним делать.

— Не уверен, что…

— Честно говоря, мы предпочли бы не наказывать мальчишку за детскую выходку.

— О, я рад это слышать…

— Но, с другой стороны, проступок не должен остаться без наказания.

— Согласен.

— Помимо всего прочего, нашим немецким друзьям будет приятно узнать, что с нарушителем обошлись строго.

— Разумеется…

Харальду было и жаль Хейса, и в то же время противно, что тот мямля. Пока что он только и делал, что поддакивал наглому Флеммингу.

— Таким образом, выбор за вами, — продолжил Петер.

— Да? В каком смысле?

— Если мы отпустим Олафсена, вы отчислите его из школы?

«Вот теперь стало ясно, куда он клонит. Хочет, чтобы мой проступок стал достоянием гласности. Его главная цель — унизить всех Олафсенов. Арест ученика Янсборгской школы попадет в газеты, поднимется шум. Пострадает репутация Хейса, но пуще всех достанется моим родителям. Отец взорвется вулканом, мама будет безутешна».

Однако важнее, на взгляд Харальда, было то, что вражда Петера к Олафсенам притупила его полицейский инстинкт. Он так возликовал, подловив одного из Олафсенов на пьянстве, что проглядел более серьезное преступление. Даже не подумал, не простирается ли неприязнь Харальда к нацистам дальше, чем оскорбительные шутки на стенах, не дошло ли дело до шпионажа. Похоже, злорадство Петера спасло Харальду жизнь.

Хейс впервые попытался возразить.

— Исключение, на мой взгляд, — слишком жестокая мера…

— Не такая жестокая, как суд и, вполне возможно, тюремный приговор.

— Не такая, действительно.

Харальд не участвовал в разговоре, потому что не видел способа как-нибудь добиться того, чтобы инцидент остался тайной. Он утешался мыслью, что избежал застенков гестапо. По сравнению с этим любое наказание — ерунда.

— До конца учебного года осталось совсем недолго. Если исключить, он пропустит не много.

— И все-таки это будет ему уроком.

— В общем, несколько формальным, учитывая, что до выпуска всего пара недель.

— Однако же немцы будут довольны.

— Правда? Это, разумеется, важно.

— Если вы дадите мне честное слово, что Олафсена отчислят, я освобожу его из-под стражи. В противном случае придется везти его назад в полицейское управление.

Хейс виновато глянул на Харальда.

— Похоже, у школы нет выбора, не так ли?

— Да, господин директор.

Хейс перевел взгляд на Петера.

— Что ж, ничего не поделаешь. Я отчислю его.

— Рад, что мы пришли к разумному соглашению. — Петер довольно улыбнулся. — Держись подальше от неприятностей, юный Харальд, — произнес он нравоучительным тоном и поднялся.

Харальд отвел глаза.

Петер и Хейс попрощались за руку.

— Что ж, благодарю вас, инспектор, — сказал Хейс.

— Рад помочь, — откланялся Петер.

Харальд перевел дух. Фу, вроде бы обошлось. Дома ему, что и говорить, устроят головомойку, но главное, что эта дурацкая выходка не навредит Поулю Кирке и Сопротивлению.

— Случилось ужасное, Олафсен, — промямлил Хейс.

— Понимаю, вел себя как дурак…

— Я не об этом. По-моему, ты знаком с двоюродным братом Мадса Кирке.

— С Поулем? Да. — Харальд опять насторожился. Неужели Хейс прознал про его связь с Сопротивлением? — А что такое?

— Он попал в авиакатастрофу.

— Господи! Да я летал с ним только несколько дней назад!

— Это произошло вчера вечером в летной школе…

— И что?!

— Мне очень жаль, но Поуль Кирке погиб.

Глава 9

— Погиб? — надтреснутым голосом переспросил Герберт Вуди. — Как он мог погибнуть?

— Его «тайгер мот» разбился, — сердито отозвалась Хермия, у которой от слез щипало глаза.

— Чертов олух, — брюзгливо прогудел Вуди. — Поставил все под угрозу.

Хермию даже передернуло.

«Дать бы ему оплеуху хорошую, этому тупице!» — подумала девушка.

Они сидели в кабинете Вуди в Бличли-парке. С ними был Дигби Хоар. Хермия уже доложила, что послала Поулю шифровку с просьбой найти свидетельства о наличии радара на острове Санде.

— Ответ пришел от Йенса Токсвига, одного из помощников Поуля. — Она старалась придерживаться фактов и казаться спокойной. — Как обычно, сообщение переслали через британское представительство в Стокгольме, однако Йенс даже не зашифровывал его — он ведь кода не знает. Пишет, что в официальных данных авиакатастрофа проходит как несчастный случай, но на самом деле Поуль пытался уйти от полиции и самолет сбили.

— Бедняга! — вздохнул Дигби.

— Сообщение доставили сегодня утром, — продолжила Хермия. — Я как раз собиралась доложить вам об этом, мистер Вуди, когда вы послали за мной. — На самом деле она сидела у себя в «сапожке» и плакала. Вообще Хермия была не из слезливых, но тут удержаться не смогла — так жаль было Поуля, молодого, веселого, красивого. Хуже того, она ставила себе в вину его гибель. Кто, как не она, попросил его шпионить за немцами? Он с благородной готовностью согласился, и вот его нет на свете. Думала о родителях Поуля, о двоюродном брате Мадсе, оплакивала их тоже. И больше всего на свете ей хотелось завершить дело, которое он начал, чтобы убийцам в итоге не было повода торжествовать.

— Мне очень жаль, — сказал Дигби, сочувственно приобняв Хермию за плечи. — Многие сейчас погибают, но особенно больно, когда это твои друзья или знакомые.

Она кивнула. Дигби сказал слова простые и очевидные, но именно те, что нужно. До чего ж хороший человек… Но тут Хермия вспомнила, что у нее есть жених, и усовестилась. Просто беда, что нельзя повидаться с Арне. Стоит поговорить с ним, прикоснуться к нему, и ее любовь вспыхнет с новой силой, и она станет неуязвима перед обаянием Дигби.

— Ну и с чем теперь мы остались? — спросил Вуди.

Хермия собралась с мыслями.

— Йенс пишет, что участники «Ночного дозора» решили залечь на дно, по крайней мере на время, пока не прояснится, до чего докопалась полиция. Так что, если прибегнуть к вашему выражению, в Дании мы остались без всяких источников информации.

— Что выставляет нас не в самом выгодном свете, — подвел итог Вуди.

— Тоже мне печаль! — фыркнул Дигби. — Нацисты создали мощнейшее оружие, вот что важно. Мы-то думали, что далеко обошли их с радаром, а теперь оказалось, он у них есть, причем гораздо эффективнее нашего. Не о том надо думать, как вы выглядите, а о том, как бы узнать побольше!

Вуди сверкнул глазом, но промолчал.

— А другие источники разведданных задействовать нельзя? — поинтересовалась Хермия.

— Естественно, мы копаем во всех направлениях. И отыскалась еще одна зацепка: в дешифровках сообщений люфтваффе появилось слово «Himmelbett».

— Химмельбет? — переспросил Вуди. — «Небесная постель»? Это еще что такое?

— Так они называют кровать, накрытую пологом на колоннах, — ответила Хермия.

— Чушь какая-то, — пробурчал Вуди, словно это она придумала.

— А в каком контексте? — обратилась Хермия к Дигби.

— Непонятно. Похоже, их радар работает в этой «небесной постели». Мы не разобрались.

— Придется мне самой ехать в Данию, — решила Хермия.

— Не выдумывайте! — воскликнул Вуди.

— Агентов внутри страны у нас больше нет — значит, надо внедрить кого-то. Я знаю страну лучше, чем любой другой сотрудник разведки. По-датски говорю без акцента. Другого выхода нет.

— Мы не посылаем женщин на такие задания, — отмахнулся Вуди.

— Нет, посылаем, — возразил Дигби и повернулся к Хермии. — Сегодня же вечером отправляемся в Стокгольм. Я еду с вами.

* * *

— Зачем тебе это понадобилось? — спросила Хермия на следующий день, когда они с Дигби осматривали Золотую комнату знаменитой стокгольмской ратуши.

Он остановился полюбоваться мозаичным панно.

— Во-первых, премьер-министр пожелал, чтобы я лично следил за выполнением столь ответственного задания.

— Понятно.

— А во-вторых, я не хотел упустить шанс побыть с тобой вдвоем.

— Ты ведь знаешь: я должна установить связь с женихом. Он единственный, кому я доверяю. Больше мне обратиться не к кому.

— Конечно.

— И значит, тем быстрее я с ним увижусь.

— Что касается меня, я очень этим доволен. Как соперничать с человеком, который торчит бог знает где на оккупированной территории, невидим, героически хранит молчание и к тому же прикован к тебе незримыми узами лояльности и вины? Я предпочту реального противника, из плоти и крови, с нормальными человеческими эмоциями — такого, который способен злиться, посыпать воротник перхотью и почесывать задницу.

— Это не соревнование! — рассердилась она. — Я люблю Арне. Я собираюсь за него замуж.

— Но ведь не вышла еще!

Хермия потрясла головой, словно желая стряхнуть с себя никчемную болтовню. В прежних обстоятельствах романтические ухаживания Дигби были ей приятны, хоть и не без ощущения вины, но теперь она видела в них помеху, поскольку приехала на задание и они с Дигби только притворялись туристами, чтобы запутать врага и убить время.

Выйдя из Золотой комнаты, по широкой мраморной лестнице Хермия и Дигби спустились в мощеный внутренний двор. Прошли под аркадой из розового гранита и оказались в саду, откуда открывался вид на серые воды озера Маларен. Обернувшись, чтобы окинуть взглядом башню, почти на сто метров вознесшуюся над зданием из красного кирпича, Хермия проверила, есть ли за ними «хвост».

Скучающего вида тип в сером костюме и сношенных башмаках даже не особенно прятался. Едва Дигби и Хермия уселись в «вольво» с шофером (лимузин приспособили работать на угле) и отъехали от британского представительства, как за ними тут же тронулся черный «Мерседес-230», в котором сидели двое. Когда они вышли у ратуши, тип в сером костюме поплелся за ними внутрь.

Британский военный атташе предупредил, что особая группа немецких агентов держит под неусыпным присмотром всех британских подданных, которые находятся в Швеции. Конечно, можно от них улизнуть, но выйдет себе дороже. Уйти от «хвоста» — значит расписаться в том, что виновен. Тех, кто так делал, брали под арест по обвинению в шпионаже, и тогда шведским властям под давлением немцев приходилось выдворить их из страны, экстрадировать. Хермии следовало сбежать так, чтобы «хвост» этого не понял.

По продуманному заранее сценарию, они с Дигби неспешно брели по саду и наконец повернули за угол, чтобы взглянуть на могилу основателя города, Биргера Ярла. Над золоченым саркофагом возвышался мраморный балдахин, опирающийся на четыре колонны.

— Вот и «небесная постель», — заметила Хермия.

У дальней стены памятника держалась в тени шведка того же роста и сложения, что и Хермия, с такими же темными волосами.

Хермия вопросительно на нее взглянула — та решительно кивнула в ответ.

Хермию бросило в дрожь. До сих пор она не делала ничего противозаконного: ее пребывание в Швеции пока было абсолютно невинно, — но с этой минуты, впервые в жизни, она окажется по ту сторону законопорядка.

— Быстрей! — по-английски произнесла женщина.

Хермия мигом скинула с себя легкий дождевик и красный берет. Женщина их так же быстро надела. Достав из кармана скучный, коричневого цвета, шарф, Хермия повязала им голову, чтобы скрыть свои приметные волосы и даже отчасти лицо.

Шведка взяла Дигби под руку, и они у всех на виду неспешно направились в сад.

Хермия, втайне замирая — «хвост» почует неладное и явится проверить, — несколько минут пережидала, притворяясь, будто разглядывает затейливое, из кованого железа, ограждение памятника. Потом с опаской — вдруг он в засаде? — вышла, надвинула шарф на глаза и, завернув за угол, тоже вернулась в сад. В дальнем конце аллеи Дигби с ее двойником шли к воротам на выход. «Хвост» тащился за ними. План сработал.

Хермия пошла за «хвостом». Согласно договоренности Дигби и его спутница направились прямиком к лимузину, который ждал их на площади, сели в машину и уехали. «Хвосты» последовали за «вольво» на «мерседесе». Доедут прямо до представительства и доложат по начальству, что двое приезжих из Англии весь день вели себя как примерные туристы.

Так что Хермия свободна!

Быстрым шагом перейдя Ратушный мост и горя желанием скорей приступить к делу, она поспешила к площади Густава Адольфа, в самый центр города.

Последние сутки жизнь крутилась с головокружительной быстротой. Ей дали несколько минут, чтобы кое-что побросать в чемодан, а потом их с Дигби на сумасшедшей скорости помчали в Данди, в Шотландию, где за несколько минут до полуночи они зарегистрировались в отеле. А сегодня утром отвезли на аэродром Лейхарс, что на побережье области Файф, и экипаж военного самолета в гражданской форме государственной авиакомпании Великобритании за три часа доставил их в Стокгольм. Пообедав в британском представительстве, они приступили к выполнению плана, который разработали в машине, пока мчались из Бличли в Данди.

Отсюда, поскольку Швеция соблюдает нейтралитет, можно звонить в Данию. Хермия намеревалась связаться таким образом с Арне. С датской стороны звонки прослушивались, а письма перлюстрировались, так что при любых контактах следовало быть чрезвычайно внимательной к выбору выражений. Надо придумать такой ход, который, будучи невинным на взгляд соглядатаев, привел бы Арне в Сопротивление.

В 1939 году, формируя «Ночной дозор», Хермия, по здравом размышлении, не ввела туда Арне. И не потому, что он придерживался других убеждений, нет: он тоже терпеть не мог нацистов, хотя и не так страстно, как она, считал, что те глупые клоуны в дурацкой форме, которые хотят отнять у людей радость жизни, — препятствием стал его характер, легкий и беспечный. Для работы в подполье Арне был слишком открыт и дружелюбен. Отчасти сыграло роль стремление оградить его от опасности, хотя Поуль, надо признать, согласился с ней в том, что в Сопротивлении Арне не место.

Но сейчас положение отчаянное. Вряд ли Арне расстался со своей беспечностью, но другого у нее нет. А потом, представления об опасности теперь изменились по сравнению с началом войны. Тысячи молодых людей уже сложили свои головы. Арне военный, офицер: это его долг — рисковать ради своей страны. И все равно у нее замирало сердце при мысли, о чем она собирается его попросить.

Хермия свернула на Васагатан, бойкую улицу, где располагались несколько гостиниц, Центральный железнодорожный вокзал и Главный почтамт. Здесь, в Швеции, телефонная служба всегда существовала отдельно от почты, и для публичного пользования имелись особые телефонные бюро. Одно такое бюро находилось на вокзале.

Конечно, можно было позвонить из британского представительства, но это наверняка вызвало бы подозрения. Меж тем как в телефонном бюро женщина, которая, спотыкаясь, говорит по-шведски с датским акцентом и пришла позвонить домой, — вполне обычное дело.

Они с Дигби обговорили вероятность прослушки властями телефонного звонка. На каждом телефонном узле в Дании имелась хотя бы одна служащая в немецкой военной форме, которая этим занималась. Вряд ли прослушивались все разговоры подряд, однако международным звонкам уделялось особое внимание и уж тем паче, если звонили на военную базу. Таким образом, имелся весомый шанс, что беседа Хермии и Арне будет записана. Ей следует изъясняться намеками и обиняками. Но это не проблема. Они с Арне любят друг друга — неужели она не сумеет донести до него суть дела, не вдаваясь в подробности и не называя вещи своими именами?

Стокгольмский вокзал напоминал французский дворец: величественный вестибюль, кессонный потолок, люстры и канделябры. Хермия нашла переговорный зал, заняла очередь, и в свой час, указав телефон летной школы, заказала разговор с Арне Олафсеном.

Телефонистка принялась дозваниваться в Водаль, а Хермия, волнуясь, ждала. Кто знает, на месте ли он сейчас. Возможно, в полете, или у него увольнительная, или служебная командировка куда-нибудь. Более того, его могли направить на другую базу или вообще уволить из армии.

Но где бы он ни был, она отыщет его след. Возможно, придется поговорить с его командиром, спросить, куда Арне уехал. Или позвонить его родителям на Санде. И еще у нее есть телефонные номера приятелей Арне в Копенгагене. Впереди целый вечер и сколько угодно денег на телефонные разговоры.

Как странно будет после года разлуки услышать его голос! Нет, прошло уже больше года. Хермия закусила губу. Передать ему задание, конечно, важнейшее дело, но нельзя не думать о том, как он к ней относится. Может быть, уже разлюбил? Что, если он будет с ней холоден? Это разобьет ей сердце. Что и говорить, он вполне мог встретить другую девушку. В конце концов, она и сама флиртовала с Дигби! А мужчинам хранить верность гораздо труднее, чем девушкам.

Вспомнилось, как они катались на лыжах, мчались по залитому солнцем склону, в ритм раскачиваясь на лету, выдыхая белые облачка пара, хохоча от острой радости бытия. Вернутся ли эти счастливые дни?

Ее пригласили в кабину.

— Алло! — схватила она телефонную трубку:

— Кто говорит? — раздался голос Арне.

«Боже мой, я, кажется, забыла его голос!»

Низкий и теплый, он звучал так, словно Арне вот-вот разразится смехом, а выговор образованного человека, с прекрасной дикцией, которой учат военных, и совсем легким оттенком сохранившегося с детства ютландского диалекта.

Хермия заранее заготовила свою первую фразу в надежде, что это насторожит его, настроит на бдительный лад, решив прибегнуть к ласкательным именам, которыми они называли друг друга, но в первый момент не смогла выговорить ни слова.

— Алло! — в недоумении повторил он — Кто это?

Она сглотнула и с трудом произнесла:

— Привет, щеточка, это твоя черная кошка. — Хермия звала его так из-за усов, которые кололись при поцелуях, а он ее — из-за цвета волос.

Теперь настала его очередь лишиться дара речи. Наступило молчание.

— Как у тебя дела? — спросила Хермия.

— Хорошо, — наконец отозвался он. — Боже мой, неужели это и правда ты?

— Да.

— Ты в порядке?

— Да. — И внезапно оказалось невмочь обмениваться дурацкими фразами. — Ты меня еще любишь?

Арне ответил не сразу, и Хермия испугалась, что его чувства переменились.

«Он не бухнет мне это прямо, — подумала она, — будет ходить кругами, тянуть резину, скажет: нам надо пересмотреть свои отношения, ведь прошло столько времени, — но я сразу пойму…»

— Я люблю тебя, — сказал он.

— Правда?

— Даже больше, чем раньше. Скучаю невыносимо.

Хермия закрыла глаза. Голова шла кругом, и она прислонилась к стене.

— Я так рад, что ты жива, — говорил он. — Я так счастлив, что ты позвонила!

— И я тебя очень люблю, — выговорила она.

— Что происходит? Где ты? Откуда ты звонишь?

— Я тут, неподалеку. — Она взяла себя в руки.

Арне заметил, что Хермия осторожна.

— Отлично, я все понял.

— Ты помнишь наш замок? — произнесла она заготовленную фразу. В Дании замков много, но особенным для них был только один.

— Наши развалины? Конечно! Как я могу забыть?

— Давай там встретимся?

— А как ты туда… ну, не важно. Ты серьезно?

— Да.

— Это далеко.

— Дело очень важное.

— Да я куда угодно, лишь бы тебя увидеть. Погоди, дай подумать. Вот что, я попрошу увольнительную, а если не дадут, просто уйду в самоволку…

— Ни в коем случае! — Не хватало еще, чтобы его разыскивала военная полиция. — Когда у тебя следующий выходной?

— В субботу.

Телефонистка вклинилась напомнить, что у них всего десять секунд.

— Я буду там в субботу, — торопливо проговорила Хермия, — надеюсь, что буду. Если ты не сможешь, буду приходить туда каждый день, пока смогу…

— Я тоже.

— Береги себя. Я тебя люблю.

— Я тебя люблю…

Разговор прервали.

Хермия продолжала прижимать трубку к уху, будто в ней еще звучало эхо голоса Арне. Потом телефонистка спросила, не хочет ли она сделать еще звонок. Хермия поблагодарила и повесила трубку.

Расплатившись у стойки, пьяная от счастья, она вышла на улицу, постояла на вокзальном перроне под высокой округлой кровлей, в толпе спешащих в разные стороны людей.

«Он еще меня любит… Через два дня мы увидимся…»

Кто-то на бегу налетел на нее. Хермия развернулась, зашла в кафе и плюхнулась там на стул.

«Через два дня…»

Замок, о развалинах которого они говорили, звался «Хаммерсхус»; ради него туристы ездили на принадлежащий Дании остров Борнхольм в Балтийском море. В 1939 году Хермия и Арне провели там неделю, выдавая себя за мужа и жену, и однажды теплым вечером на закате занимались в руинах любовью. Арне добираться туда паромом от Копенгагена, на что уйдет семь или восемь часов, либо же лететь из Каструпа — тогда это займет всего час. От побережья Дании до острова сто шестьдесят километров, но до южного берега Швеции оттуда — всего тридцать. Чтобы попасть туда нелегально, придется нанять рыбачью лодку.

«Я-то ладно. Ужасно, что навлекаю опасность на Арне. Ему предстоит не свидание, а тайная встреча с агентом британской разведки. Я ведь попрошу его шпионить. Если поймают, ему грозит смерть».

Глава 10

На второй день после ареста Харальд приехал домой.

Хейс позволил ему провести в школе столько времени, чтобы он успел сдать последний экзамен и получить документ об окончании школы. Только на церемонию выпуска, до которой еще неделя, его не допустят. Главное, что место в университете от него не ушло. Будет изучать физику под руководством Нильса Бора — если, конечно, доживет.

За эти два дня он узнал от Мадса Кирке, что Поуль погиб совсем не в катастрофе. Военные скрывали подробности, отговариваясь тем, что расследование еще не закончено, но кто-то из летчиков, встречавшийся с родней погибшего, рассказал, что как раз в то время на базе была полиция и все слышали выстрелы. Харальд был твердо уверен, хотя и не мог открыть это Мадсу, что Поуль погиб из-за своего участия в Сопротивлении.

Тем не менее всю дорогу домой он больше боялся отца, чем полицию. Это было утомительно знакомое путешествие через всю Данию, от Янсборга, который находится на востоке страны, до Санде, лежащего на западном побережье. Он назубок знал, где расположены здания вокзалов в каждом городке, встречающемся на пути, прекрасно помнил равнинный зеленый ландшафт и пахнущий рыбой причал парома. Из-за того, что поезда часто опаздывали, дорога заняла целый день, но ему хотелось, чтобы она длилась еще дольше.

Все это время перед мысленным взором Харальда стоял кипящий гневом отец. Он составлял себе в оправдание страстные речи, которые и сам не находил убедительными. Пробовал и такое извинение, и сякое, но никак не удавалось придумать формулу, которая была бы искренней и при этом не жалкой.

«Может, — думал Харальд, — бросить родителям, дескать, радуйтесь, что я вообще жив, мог бы разделить судьбу Поуля Кирке?»

Но это была бы спекуляция на чужой героической смерти, дело совсем недостойное.

Добравшись до Санде, Харальд оттянул свое появление дома тем, что направился туда пешком, вдоль берега. Был отлив, и море едва виднелось в миле от пляжа — узкая полоска темно-синего цвета, тронутая пеной прибоя, сплюснутая между яркой голубизной неба и охряным песком. Был уже вечер, солнце стояло низко. По дюнам бродили редкие отдыхающие, группка мальчишек лет тринадцати гоняла мяч. Вполне безмятежное было бы зрелище, если б не торчали каждую милю по линии прилива недавно выстроенные из серого бетона бункеры, снабженные артиллерией и солдатами в касках.

У новой военной базы он свернул с пляжа и направился вдоль длинной ограды, благодарный, что есть повод еще немного отложить встречу с отцом. Думал он о том, успел ли Поуль переправить англичанам его рисунок радиооборудования. Если нет, то полиция наверняка его обнаружила. Ищейки, конечно, заинтересуются, кто это изобразил. К счастью, там нет ничего, что могло бы навести на Харальда. И все же эта мысль пугала. Кто преступник, полиции неизвестно, но о преступлении они уже знают.

Наконец показался родительский дом, выстроенный, как церковь, в местном духе, из выкрашенных в красное кирпичей, с соломенной крышей, которая низко нависала над окнами, как шляпа, надвинутая от дождя. Перемычка над входной дверью согласно традиции раскрашена косыми полосами черного, белого и зеленого цветов.

Пройдя в дом, Харальд заглянул в ромбик окошка двери, ведущей в кухню. Там находилась только мать. Он посмотрел на нее как бы со стороны, представляя, какой она была в его возрасте. Сколько Харальд себя помнил, мать всегда выглядела изношенной, а ведь, наверное, в юности на нее заглядывались парни.

Согласно семейной легенде отец Харальда, Бруно, к двадцати семи годам считался убежденным холостяком, всецело посвятившим себя делам своей маленькой паствы. Но тут он познакомился с Лисбет, на десять лет моложе его, и потерял голову. Так безумно влюбился, что, желая выглядеть романтичнее, явился на церковную службу в цветном галстуке, и глава общины выговорил ему за неподобающий наряд.

Глядя, как мать, склонившись над раковиной, отдраивает кастрюлю, Харальд попробовал увидеть тусклые седые волосы такими, как когда-то, иссиня-черными и блестящими, карие глаза — смеющимися, лицо — гладким, а усталое тело — полным энергии. Надо думать, неотразима была, если навела беспощадного праведника отца на грешные мысли. Нет, такое даже представить невозможно.

Войдя, он поставил чемодан на пол и поцеловал мать.

— Отца нет, — спокойно сообщила она.

— А где он?

— Ове Боркинг захворал.

Ове был старый рыбак и преданный член общины.

Харальд перевел дух. Все, что угодно, только отложить объяснение.

Мать выглядела подавленной, и казалось, вот-вот расплачется. Харальду стало не по себе от жалости.

— Прости, мама, что расстроил тебя, — вздохнул он.

— Что я! Твой отец страшно унижен, — ответила мать. — Аксель Флемминг созвал внеочередной совет общины, чтобы обсудить этот вопрос.

Харальд кивнул, поскольку и не сомневался, что Флемминги поднимут шум.

— Но зачем же ты это сделал? — жалобно вздохнула мать.

Что он мог ей ответить?

На ужин она дала ему ветчину с хлебом.

— Есть новости о дяде Иоахиме? — спросил он.

— Никаких. Никто не отвечает на письма.

Свои беды казались Харальду пустяком, стоило подумать о двоюродной сестре Монике, — та осталась без гроша, без крова и, хуже всего, даже не знала, жив ли ее отец. До войны приезды Гольдштейнов были в семье главным событием года. На две недели по-монастырски пресный пасторский дом преображался, оживлялся, звенел от смеха. Пастор питал к сестре и ее семейству такую привязанность, какой не выказывал никому больше, особенно собственным детям, и благожелательной улыбкой отзывался на прегрешения вроде покупки мороженого в воскресенье, за что Харальду с Арне влетело бы по первое число. Немецкая речь ассоциировалась у Харальда со смехом, шутками и весельем. Неужто Гольдштейнам больше никогда не смеяться?

Он включил радио. Новости были плохие. Британский десант в Северной Африке закончился полным крахом, половина танков потеряна либо вследствие поломок в условиях пустыни, либо под огнем немецких орудий. Влияние гитлеровской коалиции в Африке осталось непоколебленным. Версии событий в изложении датского радио и Би-би-си в основном совпадали.

В полночь над головой пролетела эскадрилья бомбардировщиков. Задрав голову, Харальд увидел, что летят они на восток. Значит, британские. У Британии теперь только бомбардировщики и остались.

Он вернулся в дом, отца по-прежнему не было.

— Отец может пробыть там всю ночь, — пояснила мать. — Иди-ка укладывайся спать.

Долгое время Харальд лежал без сна, спрашивая себя, почему так страшит его встреча с отцом. Бить взрослого сына тот не станет. Гнев отца, конечно, ужасен, но подумаешь — взбучка! Харальда не так легко напугать. Скорее наоборот: в нем сильна склонность оспаривать авторитеты и из чистого бунтарства противостоять им.

Короткая ночь скоро подошла к концу, и вокруг закрытого шторой окна, как рама, засветился прямоугольник серого утреннего света. Харальд задремал. Последней его мыслью было, что, пожалуй, по-настоящему он боится не за себя, а за отца, который страдает.

Разбудили его через час.

Дверь рывком распахнулась, стало светло, и у постели возник пастор, в полном одеянии, подбоченившись, подбородок вперед.

— Как ты мог? — закричал он.

Харальд, моргая, сел. Отец, высокий, лысый, весь в черном, жег его пронзительным голубым взором, от которого трепетала вся община.

— О чем ты только думал? — гремел он. — Что на тебя нашло?

Харальду не хотелось прятаться в кровати под одеялом, как маленькому. Отбросив простыню, он встал. Поскольку было тепло, спал он только в трусах.

— Прикрой себя, сын! Ты почти нагой!

Обвинение было так нелепо, что Харальд не выдержал и огрызнулся.

— Если вид исподнего тебя оскорбляет, не входи ко мне в комнату, не постучавшись.

— Стучаться?! В моем собственном доме? Тоже придумал!

У Харальда возникло знакомое чувство, что у отца в запасе ответ на все.

— Да сейчас я оденусь, — насупившись, пробурчал он.

— Что за дьявол тобой овладел? Как ты смел навлечь позор на себя, на семью, на школу, на церковь наконец?!

Харальд натянул брюки и повернулся лицом к отцу.

— Так что же? — бушевал пастор. — Может, соизволишь ответить?

— Прости, я думал, это вопросы риторические. — Харальд и сам поразился, что его хватило на холодный сарказм.

Но отец разошелся еще сильней.

— И не бравируй тут своей образованностью! Я тоже учился в Янсборге.

— Я не бравирую. Я спрашиваю: есть ли какой-то шанс, что ты меня выслушаешь.

Пастор вскинул руку — похоже, чтобы ударить, — но не ударил.

«Это было бы кстати», — подумал Харальд.

Независимо от того, принял бы он удар безропотно или ответил ударом, в любом случае насилие стало бы выходом из положения.

Но отец не собирался облегчать ему жизнь. Он опустил руку.

— Что ж, я слушаю. Что ты можешь сказать в свое оправдание?

Харальд собрался с мыслями. В поезде он перебрал множество вариантов защиты, сочинил несколько речей, украсив их ораторскими приемами, но теперь все вылетело из памяти.

— Мне очень жаль, что я расписал сторожевой пост, потому что это пустой жест, детское выражение протеста.

— Ну хоть что-то!

Он подумал, не рассказать ли отцу про свою связь с Сопротивлением, но тут же отказался от этой идеи, опасаясь насмешек. Кроме того, теперь, когда Поуля нет, возможно, и Сопротивление существовать перестало. Нет, каясь, лучше сосредоточиться на личном.

— Мне стыдно, что я навлек позор на школу и подвел Хейса, он человек добрый. Мне стыдно, что я напился, потому что утром после того мне было ужасно мерзко. И больше всего мне стыдно, что из-за меня расстроилась мама.

— А отец?

Харальд покачал головой.

— Ты расстроен, потому что Акселю Флеммингу об этом известно и он не даст тебе спуску. Уязвлена твоя гордость, но не думаю, чтобы ты так уж волновался из-за меня.

— Гордость? — взревел отец. — При чем тут гордость? Я старался вырастить своих сыновей достойными, трезвыми, богобоязненными людьми, а ты подвел меня!

— Послушай, — вздохнул Харальд, — ничего страшного не произошло. Большинство мужчин напиваются…

— Но не мои сыновья!

— …хоть раз в жизни.

— Но тебя арестовали!

— Ну, не повезло.

— За недостойное поведение!

— Мне даже обвинения не предъявили. Сержант в полиции только посмеялся. «Шутников мы не ловим», — сказал он. Меня бы даже из школы не исключили, если бы Петер Флемминг не взял Хейса за горло.

— Даже не думай смотреть на это как на пустяк! Никто в нашей семье покуда не попадал в тюрьму. Ты запятнал нашу честь! — Внезапно выражение лица пастора изменилось. Впервые на нем отразилась скорее печаль, чем гнев. — Позор, даже ежели б никто в мире никогда не узнал об этом, кроме меня.

Харальд понял, что отец говорит искренне, и эта мысль выбила его из колеи. Гордость старика ранена, сомнения нет, но это еще не все. Он по-настоящему боится за душу сына. Харальду стало стыдно за свой сарказм. Однако отец не дал ему шанса на примирение.

— Остается вопрос, что с тобой делать.

Харальд даже не понял, о чем речь.

— Да я пропустил в школе всего-то несколько дней. Буду готовиться к университету здесь, дома.

— Нет, — отрезал отец. — Так легко тебе это с рук не сойдет.

— О чем ты? Что ты задумал? — Харальд похолодел.

— Ты не поедешь учиться в университет.

— Как это не поеду? Конечно, поеду! — перепугался Харальд.

— Я не пущу тебя в Копенгаген, чтобы ты отравил себе душу выпивкой и джазом. Ты доказал своим поведением, что не созрел для жизни в городе. Останешься здесь, будешь у меня под присмотром.

— Но ты не можешь позвонить в университет и сказать: «Не учите моего сына». Они выделили мне место.

— Но денег они тебе не дали.

— Дедушка оставил деньги на мое образование!

— Но распоряжаться деньгами он поручил мне. И я не позволю, чтобы ты растратил их по ночным клубам.

— Деньги не твои, ты не имеешь права!

— Еще как имею. Я твой отец.

Харальд потерял дар речи. Такой поворот событий он не рассматривал. Болезненней наказания для него придумать было нельзя.

— Но ты сам всегда говорил, что получить образование очень важно, — непослушными губами вымолвил он.

— Образование меркнет перед добродетелью.

— И все же…

Отец понял, что юноша по-настоящему потрясен, и немного смягчился.

— Час назад скончался Ове Боркинг. Особого образования у него не было, едва мог имя свое написать. Всю свою жизнь ходил в море на чужих лодках и не заработал даже на ковер, чтобы жена постелила его на пол в гостиной. Но он вырастил троих богобоязненных детей и десятую часть своего скромного заработка еженедельно относил в церковь. Вот что Господь считает достойной жизнью.

Харальд знал Ове, любил и жалел, что тот умер.

— Он был простой человек.

— И что в этом плохого?

— Ничего. Но если бы все были, как Ове, то по сию пору ловили бы рыбу с индейских пирог.

— Очень может быть. Но тебе, прежде чем займешься чем-то другим, придется научиться быть таким, как он.

— Что это значит?

— Одевайся. Надень чистую рубашку и школьную форму. Пойдешь работать. — И отец вышел из комнаты.

Харальд уставился на закрывшуюся дверь. Ну и ну!

Мылся и брился он как во сне. Не мог поверить в то, что случилось.

Конечно, можно поехать учиться и без финансовой поддержки отца. Придется найти работу, чтобы содержать себя, и не получится брать частные уроки, что, по мнению многих, необходимо в дополнение к бесплатным лекциям. Но разве в таких условиях он сможет добиться того, чего хочет? Хочет же он не просто сдать экзамены. Он хочет стать выдающимся физиком, преемником Нильса Бора. Как это возможно, если будет не на что покупать книги?!

«Нужно время, чтобы хорошо поразмыслить. А пока буду делать то, что скажет отец».

Харальд спустился в кухню и, не ощущая вкуса, съел овсяную кашу, которую подала на стол мать.

Пастор меж тем оседлал Майора, широкозадого ирландского мерина, достаточно сильного, чтобы нести их обоих. Отец сел в седло, Харальд устроился сзади.

Они проехали вдоль всего острова. Дорога заняла час. Добравшись до пристани, дали мерину у колонки напиться и принялись ждать паром. Пастор по-прежнему умалчивал, куда они направляются.

Паром пристал к берегу, паромщик коснулся фуражки, приветствуя пастора.

— Ове Боркинг преставился нынче утром, — сообщил пастор.

— Этого следовало ждать, — отозвался паромщик.

— Хороший был человек.

— Упокой Господь его душу.

— Аминь.

Перебравшись на «большую землю», они снова взгромоздились на мерина и направились в гору, к главной городской площади. Торговля еще не началась, но пастор постучался в дверь галантерейного магазина. Им открыл сам хозяин, Отто Сейр, служивший дьяконом в церкви на Санде. Похоже, он их ждал.

Они вошли внутрь, и Харальд огляделся. В стеклянных витринах лежали разноцветные мотки шерсти. На полках громоздились рулоны ткани: шерстяной, набивного ситца, даже шелковой. Под полками располагались выдвижные ящики, на каждом наклейка с аккуратной надписью: «Лента белая», «Лента цветная», «Резинка», «Пуговицы для сорочек», «Пуговицы роговые», «Булавки», «Спицы».

Душно пахло нафталином и лавандой, как в старушечьем платяном шкафу.

«Так же пахло здесь много лет назад, — вспомнил Харальд, — когда я стоял тут, дожидаясь, пока мать выберет черный атлас, чтобы сшить отцу рубашку для церковного облачения».

Теперь магазин выглядел совсем не таким процветающим — возможно, из-за военных ограничений. Полки под самым потолком пустуют, да и шерсть для вязания не удивляет разнообразием оттенков, как раньше.

«Но что я-то тут делаю?»

Вскоре он получил ответ на этот вопрос.

— Брат Сейр любезно согласился взять тебя на работу, — сказал пастор. — Будешь помогать ему в магазине. Обслуживать покупателей и всячески приносить пользу.

Харальд молча уставился на отца.

— Фру Сейр нездорова и работать больше не в силах, а дочь их недавно вышла замуж и уехала в Оденсе, так что здесь нужен помощник, — продолжал пастор, будто это все объясняло.

Малорослый и лысый Сейр носил крошечные усы. Харальд знал его с детства как напыщенного и вредного хитреца. И сейчас он поучающе потряс толстым пальцем:

— Не ленись, будь внимателен, и сможешь освоить полезную профессию, юный Харальд.

Тот не находил слов. Два дня подряд он ломал голову, как отреагирует отец на его преступление, но такого даже представить не мог. Это был пожизненный приговор.

Пастор попрощался с Сейром за руку, а Харальду перед уходом сказал:

— Пообедаешь здесь с хозяевами, а после работы — сразу домой. Вечером поговорим. — Помолчал, словно ждал, что сын ответит, и, не дождавшись, вышел из лавки.

— Отлично, — потер руки Сейр. — Как раз есть время перед открытием подмести пол. Метла в чулане. Начни с тыла, двигайся к двери и вымети все на улицу.

Харальд взялся за дело. Увидев, что метет он одной рукой, Сейр рявкнул:

— Метлу, парень, держат двумя руками!

Харальд подчинился.

В девять утра Сейр повесил на дверь табличку «Открыто».

— Когда понадобится, чтобы ты обслужил покупателя, я скажу: «Вперед!» Ты выйдешь и скажешь: «Доброе утро, чем я могу вам помочь?» Но сначала посмотри, как я обслужу первых двух посетителей.

Харальд посмотрел, как Сейр продал картонку с полудюжиной иголок старухе, которая пересчитывала монетки так тщательно, словно они золотые. Следом за ней в лавку вошла элегантно одетая дама лет сорока и купила два метра черной тесьмы. Потом настал черед Харальда. Третьей покупательницей стала женщина с поджатым ртом, на вид знакомая. Она спросила катушку простых белых ниток.

— Налево от тебя, верхний ящик, — рявкнул Сейр.

Харальд нашел нитки. Цена была написана карандашом на деревянном ободке катушки. Он взял деньги и отсчитал сдачу.

И тут женщина обратилась к нему:

— Что, Харальд Олафсен, и каково это, предаваться пороку в злачных местах вавилонских?

Харальд вспыхнул. К такому он себя не готовил.

«Неужто весь город знает о том, что я натворил? Не хватало еще оправдываться перед сплетниками!»

Он промолчал.

— Здесь у нас юный Харальд остепенится, фру Йенсен, — ухмыльнулся Сейр.

— Это пойдет ему на пользу.

Они от души наслаждались его унижением.

— Что-нибудь еще? — спросил Харальд.

— Нет, спасибо, — отозвалась фру Йенсен, но уходить явно не собиралась. — Значит, университет тебе больше не светит?

— Где тут у вас уборная? — Харальд повернулся к Сейру.

— За стойкой и вверх по лестнице.

Выходя, он слышал, как Сейр извиняющимся тоном говорит:

— Конечно, ему неловко.

— Еще бы! — отозвалась женщина.

Харальд поднялся в жилые комнаты над магазином. Фру Сейр в розовом стеганом халате была в кухне, мыла после завтрака чашки.

— На обед у меня только селедка, — сообщила она. — Надеюсь, ты не очень прожорлив.

Потянув время в ванной, Харальд вернулся в лавку, когда фру Йенсен, ему на радость, там уже не было.

— Люди проявляют любопытство, это естественно, но ты всегда должен быть вежлив, что бы они ни говорили.

— Моя жизнь никак не касается фру Йенсен! — огрызнулся Харальд.

— Но она покупатель, а покупатель всегда прав.

Утро тянулось невыносимо медленно. Сейр проверил, какой товар есть в наличии, записал, что следует дозаказать, проверил счетные книги, ответил на телефонные звонки, а Харальду полагалось стоять столбом в ожидании покупателей. В общем, времени подумать у него было предостаточно.

«Неужели я проведу жизнь, продавая мотки пряжи домохозяйкам? Нет, такое немыслимо».

К полудню, когда фру Сейр принесла им по чашке чаю, Харальд решил, что не дотянет здесь до конца лета. К обеду он твердо знал, что не дотянет и до конца дня.

— Пойду пройдусь, — сказал Харальд, когда Сейр повесил на дверь табличку «Закрыто».

— Но фру Сейр приготовила нам обед! — удивился хозяин.

— Она сказала, у вас мало еды. — Харальд открыл дверь.

— У тебя всего час! — крикнул ему вслед Сейр. — Не опоздай!

Харальд спустился по склону холма, сел на паром, а прибыв на Санде, вдоль пляжа шел к дому и со странным волнением в груди глядел на дюны, на многие километры мокрого песка, на бесконечный морской простор. Вид этот был знаком, как отражение собственного лица в зеркале, но теперь он смотрел на него с острым ощущением потери. Поймал себя на том, что даже хочется плакать, и вскоре понял почему.

«Сегодня я отсюда уеду».

Сначала он это подумал, а уж потом себе объяснил.

«Да, я не обязан делать работу, которую навязывают, но и жить в доме отца, после того как бросил ему вызов, тоже не дело. Значит, придется уехать».

Мысль о том, что можно не подчиниться отцу, перестала его ужасать. Из нее испарился весь драматизм. Он понял это, вышагивая по плотному песку. Когда произошла перемена? Скорее всего в тот момент, когда пастор сказал, что не даст ему денег, оставленных дедом на образование.

«Это предательство, после которого наши отношения не смогут стать прежними, — думал Харальд. — Я больше не верю, что отец принимает к сердцу мои интересы. Теперь я должен заботиться о себе сам».

Этот вывод странным образом охладил его.

«Что за вопрос? Разумеется, я возьму на себя ответственность за свою жизнь».

Это было похоже на осознание, что Библия небезупречна: теперь он не понимал, как прежде был так доверчив.

Тем временем Харальд добрался до дома. Мерина в стойле не было. Наверное, отец вернулся в дом Боркинга, чтобы участвовать в приготовлении к похоронам. Он вошел в дом через кухню. Мать, сидя у стола, чистила картошку. Увидев сына, она испугалась.

Харальд поцеловал ее, но объяснять ничего не стал. Поднялся к себе в комнату и собрал чемодан, так будто едет в школу.

Пришла мать. Стояла в дверях, наблюдала, что он делает, вытирая руки о полотенце. Он посмотрел на ее усталое морщинистое лицо и тут же отвел взгляд.

— Куда ты поедешь? — спросила она.

— Не знаю.

Он вспомнил о брате. Прошел в кабинет отца, поднял трубку телефона, попросил соединить его с летной школой. Через несколько минут услышал голос Арне. Рассказал, что произошло.

— Перемудрил старик, — дружески произнес Арне. — Отправь он тебя на трудное дело вроде чистки рыбы на консервном заводе, ты бы остался там хотя бы для того, чтобы доказать ему, что мужчина.

— Пожалуй.

— Но рассчитывать, что ты стерпишь работу в дурацкой галантерее! Вот умный-умный, а иногда, право слово, дурак. Куда ты теперь?

Харальд и сам еще не решил, но тут испытал порыв вдохновения.

— В Кирстенслот, — заявил он. — Там живет Тик Даквитц. Только не говори отцу. Не хватало, чтобы он туда заявился.

— Старик Даквитц может сообщить ему.

«Да, такое возможно, — согласился про себя Харальд. — Респектабельный папаша Тика вряд ли станет сочувствовать беглецу — поклоннику буги-вуги и осквернителю сторожевых немецких постов. Пожалуй, надо устроиться в развалинах монастыря. Там ведь спят сезонные рабочие, и я смогу».

— Поселюсь в старом монастыре. Отец Тика и не узнает, что я там.

— А есть что будешь?

— Поищу работу на ферме. Там нанимают студентов на лето.

— Тик, надо полагать, еще в школе.

— Его сестра мне поможет.

— Да, Карен. Я знаю ее, она пару раз встречалась с Поулем.

— Всего пару раз?

— Да. А что, она тебе нравится?

— Сдается мне, она не в моей лиге.

— Пожалуй, да.

— А что произошло с Поулем? Если точно?

— Это был Петер Флемминг.

— Петер! — удивился Арне.

— Он приехал на машине, набитой полицейскими, искал Поуля. Тот попытался смыться на своем «тайгер моте», и Петер в него выстрелил. Самолет загорелся и рухнул.

— Господи милосердный! Ты сам это видел?

— Сам — нет, но видел один из моих механиков.

— Мадс рассказал мне кое-что, но подробностей он не знает. Значит, Поуля убил Петер Флемминг… Ну и ну…

— Ты не распространяйся особенно, не то попадешь в переделку. Они тут пытаются представить это как несчастный случай.

— Да, конечно…

Харальд отметил, что Арне не сказал, с чего это полицейские явились за Поулем. И Арне наверняка заметил, что Харальд его об этом не спрашивает.

— Дай мне знать, как устроишься в Кирстенслоте. Позвони, если что нужно будет.

— Спасибо.

— Удачи тебе, малыш.

Не успел Харальд повесить трубку, как в комнату вошел отец.

— И что ты тут, любопытно, делаешь?

Харальд поднялся из-за стола.

— Если хочешь, чтобы я заплатил за телефонный звонок, возьми у Сейра мое жалованье за полдня работы.

— При чем тут деньги? Я хочу знать, почему ты не в магазине.

— Галантерея не мой удел, отец.

— Ты не можешь знать, в чем твой удел.

— Вероятно, ты прав.

С этими словами Харальд вышел из комнаты, спустился в мастерскую и разжег огонь под бойлером своего мотоцикла. Дожидаясь, когда появится пар, сложил в коляску брикеты торфа. Трудно сказать, сколько их понадобится, чтобы добраться до Кирстенслота, поэтому он забрал все, а потом вернулся в дом за чемоданом.

Отец ждал его в кухне.

— И куда ты собрался?

— Я бы предпочел не говорить этого.

— Я запрещаю тебе покидать дом.

— Ты больше не можешь мне ничего запретить, отец, — спокойно отозвался Харальд. — Ты отказался меня поддерживать. Ты делаешь все, чтобы я не смог получить образование. Боюсь, ты утратил право распоряжаться мною.

Пастора как громом поразило.

— Но ты должен сказать мне, куда направляешься!

— Нет.

— Почему же?

— Если ты будешь знать, где я, можешь помешать мне осуществить мои планы.

Пастор выглядел так, словно его ранили в самое сердце. Харальд от души пожалел его. Ни о каком мщении он не думал: видеть отца уязвленным не доставляло ему радости, — но Харальд боялся, что, выказав сострадание, погасит свой запал и его уговорят остаться. Повернувшись к отцу спиной, он вышел из дома. Привязав чемодан к багажнику, вывел мотоцикл из мастерской.

Мать, подбежав через двор, сунула ему сверток.

— Это тебе поесть, — сквозь слезы пробормотала она.

Он положил сверток в коляску, к торфу, и сел за руль.

Мать обхватила его руками, прижала к себе.

— Отец любит тебя, Харальд! Ты понимаешь это?

— Да, мама. Думаю, да.

Она поцеловала его.

— Дай мне знать, что у тебя все в порядке. Позвони… или открытку отправь.

— Хорошо.

— Обещай!

— Я обещаю.

Она разжала объятия, и он уехал.

Глава 11

Петер Флемминг раздевал жену.

Она безучастно стояла перед зеркалом, теплокровная статуя бледной прекрасной женщины. С запястья он снял часы, с шеи — бусы, потом терпеливо расстегнул все крючки, на которые застегивалось платье. Неловкие мужские пальцы, натренированные долгой практикой, привычно выполняли свою работу. На боку, с неодобрением заметил он, был мазок, словно она коснулась чего-то липкого и вытерла руку о себя. Такая обычно чистюля. Осторожно, чтобы не помять прическу, он через голову стянул с нее платье.

Инге сегодня была такая же хорошенькая, как в тот раз, когда он впервые увидел ее в белье. Но тогда она улыбалась, говорила ласковые слова, на лице у нее было написано желание и, совсем чуть-чуть, страх. Сегодня лицо не выражало ничего.

Он повесил платье в шкаф, потом снял с нее лифчик. Грудь полная и круглая, соски такие бледные, что почти неотличимы от кожи. Он сглотнул и постарался не смотреть на них. Усадил Инге на стул у туалетного столика, снял с нее туфли, отстегнул чулки, скатав, снял их, расстегнул подвязки, которыми они держались. Снова поставил ее на ноги, чтобы снять трусы. Желание разгорелось сильней, когда Петер увидел светлые завитки волос между ногами. Он почувствовал отвращение к себе.

Петер понимал: если бы захотел, он мог бы спать с ней как с женой. Инге лежала бы смирно и воспринимала все с той же пассивностью, с какой относилась ко всему, что с ней делали. Но он не мог себя заставить. Попытался однажды, вскоре после того как привез ее из больницы, говоря себе, что, возможно, это разожжет в ней искру сознания, но сам стал себе противен и почти сразу прекратил. Теперь желание вернулось, и приходилось бороться с ним, хотя он и знал, что если пойти у него на поводу, легче не станет.

Недовольный собой, злобным жестом он бросил вещи Инге в бельевую корзину. Она не сдвинулась с места, когда Петер открыл ящик комода и достал оттуда ночную рубашку из белого хлопка, вышитую цветочками, — подарок свекрови. В своей наготе Инге выглядела так невинно, что желать ее было все равно что испытывать похоть к ребенку. Он вставил ее голову в ворот, продел руки в проймы рукавов, расправил рубашку на спине. Глянул через плечо Инге в зеркало. Рисунок в цветочек ей шел, выглядела она очаровательно. Показалось даже, что на губах у нее мелькнула тень улыбки, но вернее всего именно показалось.

Сводил ее в ванную и уложил в постель. Раздевшись сам, посмотрел в зеркало на себя. Через живот шел длинный шрам, память о давней драке, которую он в бытность свою начинающим полицейским разнимал. Уже не литой атлет, как в юности, но по-прежнему крепок.

«Интересно, долго ли мне ждать, когда моей кожи коснется жадной рукой женщина…»

Петер надел пижаму, но спать не хотелось. Решил вернуться в гостиную и выкурить еще сигарету. Поглядел на Инге. Та лежала с открытыми глазами. Он услышит, если жена пошевелится. Обычно Петер понимал, что ей требуется. Инге тогда просто вставала и ждала, будто в растерянности, и ему приходится угадывать, что ей хочется: попить, в туалет, шаль на плечи или что-то более сложное. Порой она начинала бродить по квартире, очевидно, наугад, но вскоре замирала, то ли перед окном, то ли у закрытой двери, беспомощно на нее глядя, или просто посреди комнаты.

Выйдя из спальни, миновал коридорчик и оказался в гостиной, обе двери оставив открытыми. Нашел пачку сигарет, потом, неожиданно для себя, достал из буфета наполовину пустую бутылку тминной водки, плеснул немного в стакан. Курил и думал о прошедшей неделе.

Началась она хорошо, а закончилась плохо. Сначала он поймал двух шпионов — Ингемара Гаммеля и Поуля Кирке. Это были не обычные клиенты Петера, не профсоюзные активисты, которые распугивают штрейкбрехеров, и не коммунисты, посылающие в Москву шифровки с уверениями, будто Ютландия созрела для революции. Нет, Гаммель и Кирке — крупная рыба, настоящие шпионы, и наброски, которые Тильде нашла в служебном помещении Кирке, представляли собой важные разведывательные данные.

Казалось, звезда Петера воссияла. Кое-кто из сослуживцев стал держаться от него подальше, не одобряя энтузиазма, с каким он сотрудничал с оккупантами, но это значения не имело. Его вызвал генерал Браун и сообщил, что, по его мнению, отдел безопасности следует возглавлять Петеру. Что будет с Фредериком Юэлем, он не сказал, но отчетливо дал понять, что должность достанется Петеру, если справится с этим делом.

Чертовски обидно, что Поуль Кирке погиб. Останься в живых, этот шпион рассказал бы, кто его сообщники, откуда получал приказы, как пересылал информацию в Британию. Гаммель пока жив, его передали гестапо для допроса с пристрастием, но он ничего нового не открыл — вероятно, сказал все, что знает.

Петер занимался расследованием, как всегда, решительно и энергично. Допросил командира Поуля, надменного майора Ренте. Поговорил с родителями Поуля, с его друзьями, даже с его двоюродным братцем Мадсом — и ничего от них не добился. Он приставил «хвост» к подружке Поуля Карен Даквитц, но та пока что производила впечатление исключительно трудолюбивой ученицы балетной школы. Кроме того, Петер установил наблюдение за Арне Олафсеном, другом Поуля. От Арне можно было ожидать многого, и потом, именно он легко мог бы зарисовать военную базу на Санде. Но Арне провел неделю, безукоризненно выполняя свои обязанности. Сегодня, в пятницу, он сел на поезд до Копенгагена, но в этом ничего необычного не было.

Так блестяще начавшись, дело зашло в тупик.

Триумфом меньшего значения, случившимся на этой неделе, было унижение братца Арне, Харальда. К шпионажу тот не причастен, в этом Петер был убежден. Человек, который рискует жизнью, работая на врага, не марает стен глупыми лозунгами.

Петер как раз думал о том, что делать дальше, когда раздался стук в дверь.

Он глянул на часы, стоящие на каминной полке. Половина одиннадцатого. Не так уж и поздно, но все-таки необычное время для визита. Вряд ли посетителя удивит, что он в пижаме.

Петер вышел в коридор, открыл дверь и увидел Тильде Йесперсон в синем беретике на светлых кудрях.

— У нас новость, — сообщила она. — Я подумала, нужно обсудить.

— Конечно. Заходи. Извини за мой вид.

— Слоники! — хмыкнула она, поглядев на рисунок пижамы. — Кто бы мог подумать!

Петер смутился и пожалел, что не надел халат. Впрочем, в халате было бы жарковато. Тильда уселась.

— Где Инге? — спросила она.

— В постели. Водки хочешь?

— Спасибо.

Достав чистый стакан, он налил и ей, и себе.

Она сидела, скрестив ноги. Колени у нее были круглые, икры полные в отличие от стройных ног Инге.

— Арне Олафсен купил билет на завтра на паром до Борнхольма.

Петер застыл, не донеся стакан до губ.

— Борнхольм, — тихо повторил он.

Уж слишком близко этот остров, излюбленное место отдыха датчан, находится от шведского берега. Что, если это долгожданный прорыв?

Тильде достала сигарету, он дал ей прикурить.

— Может, у него увольнительные накопились и он решил отдохнуть… — выдохнув струйку дыма, произнесла она.

— Не исключено. С другой стороны, не исключено, что он хочет удрать в Швецию.

— Вот и я так подумала.

С видимым удовольствием, одним глотком Петер допил стакан.

— Кто с ним сейчас?

— Дреслер. Сменил меня четверть часа назад. Я пошла прямо к тебе.

Петер настроил себя на скепсис. Слишком было бы просто, проводя расследование, выдать желаемое за действительное.

— А с какой стати Олафсену вздумалось бежать из страны?

— Ну, может, он боится судьбы Поуля Кирке.

— Он ведет себя как человек, который ничего не боится. До нынешнего дня делал свою работу и вроде бы всем был доволен.

— А может, он недавно заметил, что за ним следят?

— Да, они всегда замечают — кто раньше, кто позже.

— Или он поехал на Борнхольм собирать информацию. Может, британцы приказали, и он поехал.

— А что у нас на Борнхольме? — с сомнением спросил Петер.

Тильде пожала плечами.

— Может, именно этот вопрос их и интересует. Еще вариант: у него там свидание. Ведь если легко перебраться с Борнхольма в Швецию, то и в обратную сторону дорога труда не составит.

— Толковая мысль!

«У Тильде ясный ум, — подумал он. — Она держит в поле зрения все варианты».

Посмотрел на ее умное лицо, на чистые голубые глаза. Следил за ее ртом, когда она говорила. Этого она, казалось, не замечала.

— Когда Кирке погиб, они лишились обычного канала связи. Возможно, это их запасной план на случай провала.

— Не уверен… Но проверить мы можем только одним способом.

— Продолжим слежку?

— Да. Пусть Дреслер сядет с ним на паром.

— У Олафсена с собой велосипед. Сказать Дреслеру, чтобы взял тоже?

— Да. И еще закажи билеты на самолет, себе и мне, на утренний рейс, на завтра. Мы прибудем туда раньше парома.

— Хорошо. — Тильде потушила сигарету и встала.

Петеру не хотелось, чтобы она уходила. От водки по телу разлилось тепло. Так приятно сидеть и разговаривать с привлекательной женщиной. Но причины задержать ее не находилось.

Они вышли в коридор.

— До завтра. Увидимся в аэропорту, — сказала она.

— Договорились. — Взявшись за дверную ручку, он медлил открыть дверь. — Тильде…

Она смотрела на него с непроницаемым выражением лица.

— Да?

— Спасибо тебе. Отличная работа.

Она коснулась его щеки: «Сладких снов!» — но с места не тронулась. Тень улыбки мелькнула в уголках ее губ. Петер, гадая, насмешничает она или завлекает, склонился к ней и, сам не понимая, как это вышло, поцеловал. На удивление, Тильде страстно ответила на поцелуй. Обхватила за шею, притянула к себе, открыла ему рот языком. Петер, преодолев изумление, ответил в том же духе. Положил ладонь на мягкую грудь, грубо сжал ее. Тильде издала низкий горловой звук и прижалась к нему бедром.

Краем глаза он заметил какое-то движение и, прервав поцелуй, повернул голову.

В дверях спальни, словно призрак в длинной светлой сорочке, стояла Инге. Лицо ее, как обычно, ничего не выражало, но смотрела она прямо на них. Петер услышал, что захлебывается собственным рыданием.

Тильде сделала шаг назад. Он повернулся, чтобы заговорить с ней, но не нашел слов. Она распахнула входную дверь и исчезла, будто и не было.

Дверь захлопнулась с глухим стуком.


Ежедневные рейсы Копенгаген — Борнхольм выполняла датская авиакомпания. Самолет взлетал в девять утра и садился на острове через час. Аэродром находился примерно в полутора километрах от главного городка Борнхольма, Рённе. Петера с Тильде встречал глава местного отделения полиции, предоставивший им служебную машину с такой помпой, словно вверял королевскую сокровищницу, не меньше.

Рённе оказался местечком сонным: легче встретить конную повозку, чем автомобиль. Фахверковые дома были раскрашены в вызывающе-яркие цвета: темно-горчичный, терракотово-розовый, зрелой зелени, ржаво-красный. На главной площади стояли два немецких солдата, курили и болтали с прохожими. От площади мощенная булыжником улица сбегала с холма к гавани. Там стоял на якоре немецкий торпедоносец, и стайка мальчишек с причала жадно его разглядывала. За кирпичной таможней, самым большим зданием в городке, Петер приметил причал парома.

Чтобы освоиться, они покатались по городу, а потом вернулись в порт. Про давешний поцелуй оба не обмолвились ни словом, но Петер остро ощущал физическое присутствие Тильде: неуловимый цветочный аромат, внимательные голубые глаза, рот, который вчера приник к нему с неутоленной страстью. Но Инге в дверях спальни тоже вставала перед глазами. Белое, ничего не выражающее лицо жены выглядело упреком пострашней всяких красноречивых обвинений.

— Надеюсь, мы правы и Арне — шпион, — вздохнула Тильде, когда паром входил в гавань.

— Так ты не потеряла интереса к этой работе?

— Почему ты спрашиваешь? — вскинулась она.

— Из-за нашего спора о евреях.

— А, это, — отмахнулась она. — Ну так ты же оказался прав, разве нет? Ты доказал свою правоту. Мы осмотрели синагогу, и это привело нас к Гаммелю.

— А потом, я подумал, может, то, как погиб Кирке, произвело слишком тяжелое впечатление…

— У меня погиб муж, — четко произнесла Тильде. — Меня не шокирует смерть преступника.

«Да она еще крепче, чем я считал», — с затаенной улыбкой подумал Петер.

— Значит, не уйдешь из полиции?

— Куда ж я уйду? Я себя в другом деле не вижу. А потом, кто знает, может, я стану первой женщиной, которой дадут чин сержанта.

Вот в этом Петер сомневался. Если такое произойдет, мужчинам придется выполнять приказания женщины, а это, по его представлениям, выходило за рамками разума. Но свои сомнения он оставил при себе.

— Браун практически пообещал мне повышение, если мы разоблачим эту шпионскую сеть.

— Какое именно повышение?

— Начальником отдела. На место Юэля.

Если в тридцать возглавить отдел безопасности, есть все основания надеяться, что к пенсии под твоим началом окажется вся копенгагенская полиция. От этой мысли чаще забилось сердце.

«Только представить, какой порядок я наведу при поддержке нацистов!»

Тильде ласково улыбнулась.

— Тогда стоит потрудиться, чтобы поймать их всех!

Паром причалил, началась высадка пассажиров.

— Ты ведь знаешь Арне с самого детства. — Тильде глядела, как люди идут по причалу. — Скажи, годится он в шпионы?

— На мой взгляд, скорее нет, — подумав, ответил Петер. — Уж слишком беспечен.

— Вот как? — нахмурилась Тильде.

— Правду сказать, я бы исключил его из подозреваемых, если бы не его невеста-англичанка.

— Ну, если так, он идеален для этой роли! — Тильде повеселела.

— Не знаю, обручены ли они по-прежнему. Она вернулась в Англию сразу, как только вошли немцы. Но достаточно уже того, что есть вероятность.

Человек сто высадилось с парома, кто-то пешим, единицы — на автомобилях, многие на велосипедах. Длина острова не превышала шестидесяти километров, так что добраться куда угодно легче всего на велосипеде.

— Вон он, — показала Тильде.

Петер тоже увидел Арне Олафсена. В военной форме, тот спускался по сходням, толкая велосипед.

— А где Дреслер?

— На четыре человека позади.

— Да, теперь вижу. — Петер надел темные очки, поглубже натянул на лоб шляпу и нажал на стартер.

Арне меж тем вскочил в седло и по булыжной мостовой покатил к центру. Дреслер поступил так же. Петер и Тильде медленно последовали за ними.

Выехав из города, Арне направился на север. Петер понял, что выглядит подозрительно. Машин раз-два и обчелся, а он вынужден ползти как черепаха из опасения обогнать велосипеды. Чтобы его не заметили, он отстал, потом, через несколько минут, прибавил скорость так, что нагнал Дреслера, потом снова отстал. Мимо проехал мотоцикл с коляской, в которой сидели двое немецких солдат, и Петер подумал, что лучше бы ему тоже взять мотоцикл вместо машины.

В нескольких километрах от города на дороге они остались вчетвером: Арне, за ним Дреслер, и Петер с Тильде в машине.

— Так нельзя, — забеспокоилась Тильде. — Он нас заметит.

Петер кивнул. Конечно, заметит… но на этот счет у него были свои соображения.

— Да. И когда это произойдет, его реакция многое поможет понять.

Он прибавил скорость, не ответив на ее вопросительный взгляд, а за поворотом увидел Дреслера, плашмя лежащего на обочине, и, в ста метрах впереди, Арне — тот сидел на каменной стене и курил сигарету. Петеру ничего не оставалось, как проехать мимо. Он сделал еще с милю, а потом съехал на грунтовую дорогу и стал ждать.

— Как думаешь, он проверял нас или просто сел отдохнуть?

Петер только пожал плечами.

Через несколько минут Арне, крутя педали, миновал их, сопровождаемый Дреслером. Петер выехал на дорогу.

Смеркалось. Километров через пять они оказались у перекрестка. На перекрестке стоял растерянный Дреслер. Арне нигде не было.

Дреслер с покаянным видом подошел к окну машины.

— Виноват, начальник. Он наддал ходу, вырвался вперед, и я потерял его из виду… Понятия не имею, куда он свернул на этом перекрестке!

— Черт, — тряхнула головой Тильде. — Наверное, заранее это продумал. Очевидно, знает дорогу.

— Виноват, — повторил Дреслер.

— Привет твоему повышению. И моему тоже, — тихо проговорила Тильде.

— Ладно, не убивайтесь, — махнул рукой Петер. — На самом деле новость хорошая.

— Как это? — удивилась Тильде.

— Что делает ни в чем не повинный человек, когда думает, что за ним слежка? Он останавливается, разворачивается и говорит: «Какого черта вы вообще за мной тащитесь?!» От преследования намеренно уходит только тот, кто виновен. Понимаете? Это означает, что мы правы: Арне Олафсен — шпион.

— Но мы его потеряли!

— Ничего. Найдем.

Ночь они провели в отеле на морском берегу, где ванная находилась в конце коридора. В полночь Петер, накинув на пижаму халат, постучался в дверь номера Тильды.

— Открыто! — выкликнула она.

Он вошел в комнату. Тильде, в голубой ночной рубашке, полулежа в кровати, читала американский роман «Унесенные ветром».

— Ты даже не спросила, кто это, — заметил Петер.

— Я знала, что ты.

Глазом сыщика он подметил помаду у нее на губах, тщательно причесанные волосы и уловил легкий цветочный аромат, словно она готовилась к свиданию. Петер поцеловал ее в губы. Тильде ласково погладила его по затылку. Потом он оглянулся на дверь, проверить, закрыл ли.

— Ее там нет, — сказала Тильде.

— Кого?

— Инге.

Он поцеловал ее еще раз, но сразу почувствовал, что ничего не происходит. Прервал поцелуй. Уселся на край кровати.

— Со мной та же история, — вздохнула Тильде.

— Какая?

— Поневоле начинаю думать об Оскаре.

— Его больше нет.

— Инге, по сути, тоже.

Он поморщился.

— Извини, — пожала плечами она. — Но это правда. Я думаю о муже, а ты думаешь о жене, а им обоим абсолютно все равно.

— Но вчера, у меня дома, это было совсем не так!

— Тогда у нас не было времени думать.

«Черт знает что», — нахмурился он.

В юности Петер считался опытным соблазнителем, способным уломать почти любую женщину, и многие из них были потом весьма и весьма довольны. Может, он просто немного… выпал из оборота?

Он скинул халат и улегся рядом с Тильде. Она, такая теплая, мягкая и округлая под рукой, потянулась выключить свет. Петер поцеловал ее, но вчерашняя страсть так и не разгорелась.

Они лежали бок о бок в темноте.

— Ничего, — успокаивающе произнесла она. — Конечно, нужно оставить прошлое позади. Тебе это нелегко, я знаю.

Он еще раз поцеловал ее, легонько, встал и вернулся к себе в номер.

Глава 12

Жизнь Харальда походила на руины. Планы рухнули, будущее крылось во тьме. И все-таки он не горевал над своей судьбой, а с нетерпением ждал случая возобновить знакомство с Карен Даквитц. Вспоминал, какая у нее белая кожа, яркие рыжие волосы и как она шла через комнату — не шла, а вытанцовывала… В общем, сейчас ничего не было важнее, чем снова увидеться с ней.

Дания — страна маленькая и симпатичная, но когда делаешь тридцать километров в час, кажется, что едешь по бесконечной пустыне. Полтора дня потребовалось питаемому торфом мотоциклу Харальда, чтобы от пасторского дома на Санде поперек всей страны добраться до Кирстенслота.

Продвижение по монотонно холмистому ландшафту замедляли еще и поломки. Километрах в пятнадцати от дома он проколол шину. Потом на длиннющем мосту, которым полуостров Ютланд соединяется с главным островом Фин, порвалась цепь. Карданная передача у «нимбуса» с паровым мотором не очень-то совместима, поэтому Харальд позаимствовал цепь и цепное колесо у старой газонокосилки. В общем, пришлось несколько километров толкать свой драндулет до ближайшего гаража, где ему заменили звено в цепи.

К тому времени, когда Харальд наконец пересек Фин, ушел последний паром на остров Зеланд. Он поставил мотоцикл на парковку, съел то, что дала в дорогу мать: три толстых ломтя ветчины и кусок пирога, — и всю ночь зяб в порту, дожидаясь утра. Утром же, стоило разжечь топку, дал течь предохранительный клапан, но Харальд исхитрился заделать дыру жевательной резинкой и липкой лентой.

До Кирстенслота добрался в субботу, уже к закату. Хотя ему не терпелось увидеть Карен, все-таки сначала он, миновав развалины монастыря и въезд в поместье, проехал всю деревню с ее таверной, церковью и железнодорожной станцией и отыскал ферму, на которой побывал с Тиком. Харальд считал, что добудет работу. Сейчас горячая пора, а он молод и полон сил.

Просторный фермерский дом стоял посреди опрятного двора. Две маленькие девочки, раскрыв рот, смотрели, как он ставит свой мотоцикл. Наверное, внучки фермера Нильсена, седого старика, которого он тогда видел у церкви.

Хозяин в заляпанных грязью штанах из вельвета и рубашке без воротничка курил трубку позади дома, опершись на забор.

— Добрый вечер, господин Нильсен, — поклонился Харальд.

— Здравствуйте, молодой человек, — осторожно отозвался Нильсен. — Чем могу служить?

— Меня зовут Харальд Олафсен. Мне очень нужна работа, а Йозеф Даквитц говорил, вы берете сезонных рабочих.

— Только не в этом году, сынок.

Харальд опешил. Он не предполагал, что ему откажут.

— Я выносливый…

— Не сомневаюсь. Да и выглядишь ты неплохо. Однако я никого не беру.

— Но почему?

Нильсен вскинул бровь.

— Я мог бы сказать: это не твое дело, — но поскольку и сам был когда-то нахальным юнцом, отвечу: сейчас трудные времена, немцы покупают большую часть того, что я произвожу, по цене, которую сами назначают, и у меня нет наличных, чтобы платить случайным людям.

— Я буду работать только за еду, — в отчаянии воскликнул Харальд.

«На Санде мне дороги нет!» — подумал он.

Нильсен окинул его проницательным взглядом.

— Похоже, ты попал в переделку. Но на таких условиях я нанять тебя не могу. Будут неприятности с профсоюзом.

Похоже, дело безнадежное. Харальд подумал, не поехать ли в Копенгаген. Работу там можно найти, но где жить? Даже к брату нельзя — тот служит на военной базе, где посторонним ночевать строго запрещено.

Нильсен, увидев, как он расстроен, вздохнул:

— Извини, сынок. — Он выбил трубку о верхнюю перекладину забора. — Пойдем, я тебя провожу.

«Наверное, думает, я по дороге что-нибудь стяну», — решил Харальд.

Они вместе обогнули угол дома и вышли на передний двор.

— Это еще что такое? — удивился Нильсен, увидев мотоцикл, испускающий тонкую струйку пара.

— Обыкновенный мотоцикл. Просто я переделал его, чтобы работал на торфе.

— И откуда ты на нем?

— С Морлунде.

— Ну и ну! А выглядит так, словно вот-вот взорвется!

— Он совершенно безопасен. — Харальд даже обиделся. — Я разбираюсь в моторах. Правду сказать, я починил один из ваших тракторов несколько недель назад. Там была течь в системе подачи топлива.

Мелькнула мысль, что Нильсен мог бы нанять его из благодарности, но он сразу себя одернул. Благодарность — это одно, а платить деньги — совсем другое.

— Это ты о чем? — нахмурился Нильсен.

Харальд забросил в топку еще один шмат торфа.

— Я приехал в Кирстенслот на выходные. Мы с Йозефом столкнулись на дороге с вашим работником, Фредериком, когда у него трактор не заводился.

— Ну помню. Так ты тот самый паренек и есть?

— Да. — Харальд уселся в седло.

— Погоди-ка минутку. Может, я тебя все-таки найму.

Харальд, не веря удаче, поднял на него глаза.

— Сезонных работников я позволить себе не могу, а вот механик — совсем другое дело. Ты во всех механизмах разбираешься?

«Скромничать сейчас не время», — решил Харальд.

— Обычно справляюсь с любой поломкой.

— У меня с полдюжины машин стоит без дела из-за нехватки деталей. Как думаешь, сможешь их починить?

— Да.

Нильсен перевел взгляд на мотоцикл.

— Если справился с этим, наверное, и мою сеялку оживишь…

— Отчего ж нет?

— Хорошо, — решительно кивнул фермер. — Беру тебя на испытательный срок.

— Спасибо, господин Нильсен!

— Завтра — воскресенье, так что приходи в понедельник в шесть утра. Мы, крестьяне, встаем рано.

— Я приду!

— Не опаздывай.

Харальд открыл регулятор, пустил пар в цилиндр и поскорей умчался, чтобы Нильсен не успел передумать.

Отъехав так, чтобы никто не услышал, он издал вопль ликования. У него есть работа! Причем интересная, не то что обслуживать покупателей в галантерее, и он нашел ее сам! Харальд преисполнился уверенности в своих силах.

«Да, в этом мире я один-одинешенек, но зато молод, силен и толков. Справлюсь с трудностями!»

Дневной свет почти угас, когда Харальд снова ехал деревней. Он едва не проглядел человека в полицейской форме, который, ступив на мостовую, махнул ему остановиться. Нажал на тормоза в последнюю минуту, выпустив из предохранительного клапана целое облако пара. В полицейском он узнал местного нациста Пера Хансена.

— Что это еще за чертовщина? — осведомился Хансен, ткнув в мотоцикл.

— Мотоцикл «нимбус» с паровым двигателем.

— По-моему, эта штука небезопасная.

«Ох и надоело объясняться с бестолковщиной, которая судит о том, в чем ничего не понимает!» — подумал Харальд, но заставил себя прямо-таки искриться вежливостью:

— Уверяю вас, господин полицейский, машина полностью безопасна. Это официальный запрос, или вы просто удовлетворяете свое любопытство?

— Ты тут не умничай, паренек. Я ведь тебя уже видал здесь, верно?

Харальд напомнил себе, что с законом ссориться не стоит. Он ведь уже провел ночь в тюрьме, и не далее как на этой неделе.

— Меня зовут Харальд Олафсен.

— Ты дружок этих евреев из замка.

Харальд тут же потерял самообладание.

— А это не вашего ума дело, с кем я дружу.

— Ого! Вот как! — отозвался Хансен с довольным видом, будто ждал именно такого ответа. — Теперь я знаю, что ты за фрукт, молодой человек, — зловредно произнес он. — Буду за тобой присматривать.

Харальд нажал на газ, ругая себя последними словами.

«Надо держать себя в руках! А теперь у меня во врагах местный полицейский, и всего-то из-за никчемной фразочки про евреев. Когда наконец я научусь избегать ловушек?»

Не доехав с полкилометра до ворот замка, он свернул с дороги на колею, ведущую к монастырю. Увидеть его из замка нельзя, и вряд ли в субботний вечер в саду кто-то работает.

Оставив мотоцикл у западного фасада и миновав бывшие кельи, Харальд вошел в церковь через боковую дверь. Поначалу в тусклом вечернем свете, сочащемся сквозь высокие окна, различались только призрачные силуэты вещей, потом глаз привык и Харальд узнал «роллс-ройс» под чехлом из брезента, ящик со старыми игрушками и сложивший крылья биплан «хорнет мот». Казалось, с тех пор как он тут был, ни одна живая душа в церковь не входила.

Харальд отворил тяжелую главную дверь, вкатил мотоцикл внутрь и закрыл дверь снова.

Перекрыв пар, он позволил себе минутку самодовольства. Ну в самом деле! Пересек всю страну на собственноручно перекроенном мотоцикле, сам устроился на работу, сам нашел кров над головой.

«Тут отцу ни за что меня не найти. А если в семье произойдет что-то важное, брат знает, где я».

А лучше всего то, что есть неплохой шанс увидеться с Карен. Вспомнив, что после ужина она любит выкурить на террасе сигаретку, Харальд решил пойти к террасе. Это рискованно, можно наткнуться на господина Даквитца, но сегодня ему, похоже, везет.

В углу, рядом с верстаком и полкой для инструментов, находилась раковина с краном. Харальд два дня не мылся. Он сбросил рубашку и, как мог, вымылся холодной водой без мыла. Сполоснул рубашку, повесил сушиться на гвоздь, а из чемодана достал чистую.

Прямая как стрела дорога в восемьсот метров длиной вела от въездных ворот к замку. Чтобы никто не увидел, Харальд сделал круг и подошел к дому лесом. Миновал конюшни, пересек огород и, прячась за стволом кедра, осмотрел заднюю часть дома. Вон там гостиная, из нее стеклянные двери ведут на террасу. Рядом столовая. Черные шторы затемнения не задвинуты, потому что свет еще не включен, но свечка мерцает.

Он понял, что семейство ужинает. Тик сейчас в школе: ученикам Янсборга поездка домой дозволялась раз в две недели, эти выходные он там, — так что Карен ужинает с родителями, если, конечно, нет гостей. Харальд решил рискнуть и подобраться поближе. Перебежками пересек лужайку и тихонько подкрался к дому. Из гостиной доносился голос диктора Би-би-си, сообщавшего, что вишисты оставили Дамаск и туда входят объединенные силы Британии, доминионов и «Свободной Франции». Неплохо в кои-то веки услышать, что нацистам досталось, хотя и трудно представить, как добрая весть из Сирии скажется на судьбе его кузины Моники в Гамбурге. Украдкой заглянув в окно столовой, Харальд увидел, что трапеза окончена: горничная убирала со стола.

— И что это вы здесь, по-вашему, делаете? — раздался у него за спиной голос.

Он обернулся.

Карен шла к нему по террасе. В вечернем свете ее бледная кожа излучала сияние. Она была в длинном платье цвета сильно разбавленного аквамарина и не шла, а скользила, совсем как призрак.

— Тише! — прошипел он.

Стемнело уже так, что Карен его не признала.

— «Тише»? — возмутилась она с жаром, в котором не было ничего призрачного. — Выхожу, вижу, как неизвестно кто пялится в наши окна, и вы смеете говорить мне «тише»?

Из дома раздался лай.

Всерьез Карен сердится или просто валяет дурака, Харальд не разобрал.

— Нельзя, чтобы господин Даквитц знал, что я здесь! — быстро проговорил он.

— Вам стоит бояться полиции, а не моего отца!

Тут прибежал рыжий сеттер Тор защитить хозяйку от незваного гостя, и уж он-то сразу признал Харальда, лизнул ему руку.

— Вы не узнаете меня? Я Харальд Олафсен. Тот, что гостил здесь две недели назад.

— А! Буги-вуги! И что ты высматриваешь на нашей террасе? Неужто вернулся ограбить нас?

— Карен? — выглянул из стеклянных дверей господин Даквитц. — Кто-то пришел?

Харальд затаил дыхание. Если Карен выдаст его, все погибло. Карен после томительной паузы отозвалась:

— Все в порядке, папа. Это мой друг.

Господин Даквитц прищурился, пытаясь разглядеть, кто с ней, но не разглядел и, проворчав что-то, вернулся в дом.

— Спасибо, — выдохнул Харальд.

Карен уселась на низкий парапет и закурила.

— Пожалуйста, но за это ты должен объяснить мне, в чем дело.

Платье удивительно шло к ее зеленым глазам, сияющим так, будто подсвечены изнутри.

Харальд сел рядом.

— Поссорился с отцом и ушел из дому.

— Почему сюда?

Сама Карен в известной мере была тому причиной, но Харальд решил, что говорить об этом не стоит.

— Я нанялся к фермеру Нильсену — буду чинить его трактора и машины.

— Надо же, какой предприимчивый! А жить где будешь?

— Ну… в старом монастыре.

— Еще и нахал к тому же!

— Не без того.

— И конечно, ты привез с собой одеяла и прочее?

— Вообще-то нет.

— Ночью будет холодновато.

— Переживу.

— Ну-ну…

Она замолчала, покуривая и глядя на погружающийся в темноту сад. Харальд, не отрывая глаз, следил, как мерцают тени на ее лице. Всё вместе, взятое в сочетании: большой рот, чуточку кривоватый нос и шапка вьющихся волос — удивительным образом очаровывало. Но вот полные губы выпустили последнюю струйку дыма. Швырнув окурок в цветочную клумбу, Карен встала.

— Что ж, удачи! — проговорила она, вошла в дом и закрыла за собой стеклянную дверь.

«Однако… — обескураженно подумал Харальд. — Дай мне волю, я говорил бы с ней ночь напролет, а ей, и пяти минут не прошло, сделалось скучно. Да и в прошлый раз, когда я гостил здесь, она тоже то давала понять, что рада мне, то обдавала холодом, попеременно. Наверное, это игра, в которую она любит играть. Или так переменчивы ее чувства».

Впрочем, мысль о том, что у Карен есть к нему хоть какие-то чувства, пусть даже и ненадежные, согревала.

Возвращаясь в монастырь, он заметил, как быстро остывает ночной воздух.

«Карен права, ночью я околею. В церкви пол покрыт плиткой, от одного взгляда на которую мороз по коже. Правда жаль, что не догадался захватить с собой одеяло».

Он огляделся, где устроить постель. Тусклый свет звезд, проникая в окна, кое-как освещал внутреннее пространство церкви. В восточной части, в закругленной стене, когда-то окружавшей алтарь, была встроена широкая полка, а над полкой возвышалась «сень», балдахин. Видно, в старые времена это было почетное место, где стоял предмет поклонения: священная реликвия, драгоценная чаша, изображение Богоматери. Но теперь эта полка больше всего прочего в церкви напоминала лежанку, так что Харальд на нее и улегся.

В разбитое окно виднелись верхушки деревьев да россыпь звезд на темно-синем небе. Он лежал и думал о Карен. Представлял, как она с нежностью гладит его по волосам, легонько касается губами его щеки, как вскидывает руки ему за спину и обнимает его. Совсем не так он представлял себе свидание с Биргит Клауссен, девушкой из Морлунде, с которой познакомился на Пасху. Когда в его мечтах царила Биргит, она всегда расстегивала лифчик, или кувыркалась в постели, или в нетерпении срывала с него рубашку. Карен играла свою роль тоньше, была скорей любящей, чем страстной, хотя во взоре ее пряталось обещание большего.

Харальд совсем продрог. Поднялся. Может, получится заснуть в аэроплане? Тыкаясь в темноте, нашарил ручку, однако, открыв дверцу кабины, услышал шорох, писк и вспомнил, что в обшивке кресла мыши устроили себе гнездо. Мышей он не боялся, но заставить себя спать с ними не мог.

А если «роллс-ройс»? Поджав ноги, можно уместиться там на заднем сиденье. Все просторней, чем в «шершне». В темноте снять брезент с автомобиля удастся не сразу, но можно попробовать. Правда, еще вопрос, не заперты ли дверцы на ключ.

Харальд возился с чехлом, разыскивая, нет ли застежки, которую можно расстегнуть, когда послышались легкие шаги. Он замер. Вскоре по окну чиркнул луч электрического фонарика. Неужели у Даквитцев по ночам ходит патрульный?

Он уставился на дверь, которая вела к кельям. Свет приближался. Харальд прижался спиной к стене, стараясь не дышать. И тут услышал голос:

— Харальд?

— Карен! — Сердце подпрыгнуло от радости.

— Ты где?

— В церкви.

Луч отыскал его, а потом она поставила фонарь на попа, чтобы стало светлей. Он заметил, что в руках у нее сверток.

— Я принесла тебе одеяла.

Харальд расплылся в улыбке.

«За одеяла спасибо, конечно, но еще приятней, что ты обо мне думала!»

— Я как раз собирался спать в машине.

— Ты слишком длинный.

Развернув одеяла, он нашел внутри еще один сверток.

— Я подумала: ты, наверное, голодный.

В свете ее фонарика он увидел каравай хлеба, корзиночку с клубникой и палку колбасы. Еще там была фляжка. Отвернув крышечку, он понюхал: свежесваренный кофе.

Тут Харальд понял, что страшно проголодался, и накинулся на еду, стараясь не рвать ее зубами, как оголодавший шакал. Раздалось мяуканье, и в круг света вступил тот самый костлявый черно-белый котяра, которого он встретил, когда попал в церковь впервые. Он бросил коту кусок колбасы. Тот понюхал, перевернул колбасу лапкой и с достоинством принялся есть.

— Как его зовут? — поинтересовался Харальд.

— Думаю, никак. Он бездомный.

На затылке у кота шерсть росла хохолком-пирамидкой.

— Пожалуй, назову его Пайнтоп, — решил Харальд. — В честь моего любимого пианиста.

— Отличное имя.

Он умял все.

— Уф, здорово! Спасибо тебе.

— Надо было принести больше. Когда ты последний раз ел?

— Вчера.

— А как добрался сюда?

— На мотоцикле. — Он махнул в направлении того угла, где стояла его машинка. — Он медленный, потому что ездит на торфе, так что целых два дня ушло, чтобы доехать сюда с Санде.

— А у тебя есть характер, Харальд Олафсен.

— Да ну? — Он не был уверен, что это комплимент.

— Правда. Знаешь, я таких, как ты, еще не встречала.

«А вот это уже, кажется, неплохо…»

— Если честно, то же самое я думаю о тебе.

— Да брось ты! В мире сколько угодно домашних девочек, которые хотят в балерины, а вот много ли народу проехало через всю Данию на торфоцикле?

Он рассмеялся, довольный. Они помолчали.

— Мне очень жаль… я имею в виду Поуля, — произнес наконец Харальд. — Ты, наверное, страшно переживала.

— Ужасно. Ревела весь день.

— Вы были очень близки?

— Мы встречались три раза, и я не чувствовала влюбленности, но все равно это невыносимо. — Глаза Карен налились слезами, она шмыгнула носом.

Харальд, к стыду своему, до неприличия обрадовался, что романа у них с Поулем не случилось.

— Очень печально, — произнес он, чувствуя себя лицемером.

— Я страшно горевала, когда наша бабушка умерла, но в этот раз все почему-то еще больнее. Бабушка была старенькая, болела, но Поуль-то — здоровый, веселый, красивый и полный сил!

— Ты знаешь, как это произошло? — осторожно поинтересовался Харальд.

— Нет. Военные напустили такую дурацкую таинственность! — сердито воскликнула она. — Сказали только, что разбился на самолете и что обстоятельства дела засекречены.

— Что-то скрывают, наверное.

— Что, например?

Он понял, что не сможет открыть ей свои предположения, не признавшись в своей связи с Сопротивлением, и сымпровизировал:

— Ну, собственную некомпетентность. Возможно, самолет был в неисправном состоянии.

— Не могут они под предлогом военной тайны скрывать такое!

— Еще как могут. Кто узнает-то?

— Не верю, что наши военные так бесчестны, — отрезала Карен.

Харальд понял, что задел ее, причем так же, как в день своего приезда в Кирстенслот, и точно тем же способом: насмешкой отозвавшись на ее легковерие.

— Наверное, ты права, — заторопился он.

Это была неправда: он чувствовал, что Карен как раз не права, — но ссориться не хотелось.

Карен поднялась с места.

— Мне надо вернуться, пока дом не заперли на ночь, — холодно произнесла она.

— Спасибо тебе за еду и одеяла. Ты милосердный ангел!

— Ну, обычно я не такая, — чуточку смягчилась девушка.

— Завтра увидимся?

— Может быть. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

Глава 13

Спала Хермия плохо. Ей снилось, что она разговаривает с каким-то полицейским-датчанином. Разговор был дружеский, хотя она и старалась себя не выдать, но со временем осознала, что говорят они по-английски. Полицейский по-прежнему держался как ни в чем не бывало, а Хермия трепетала в ожидании, что сейчас он ее арестует.

Проснувшись, она увидела, что лежит на узкой кровати в съемной комнатке на острове Борнхольм. Понимание, что разговор с полицейским всего лишь сон, принесло облегчение, но опасность, которая грозила ей наяву, никуда не делась. Она на оккупированной территории, с поддельными документами, под видом секретарши, приехавшей отдохнуть, и если ее поймают, то повесят как шпионку.

Тогда в Стокгольме они с Дигби еще раз обвели своих немецких преследователей, подсунув им двойника, и, стряхнув «хвост», сели в поезд, который увез их на южное побережье. В рыбацкой деревушке Калвсби нашелся рыбак, который согласился доставить Хермию на Борнхольм. Она попрощалась с Дигби, который за датчанина сойти никак не мог, и села в лодку. Дигби собирался на день в Лондон, доложиться Черчиллю, но потом сразу вернется в Калвсби и на причале будет дожидаться ее возвращения — если Хермия вернется, конечно.

Вчера на рассвете рыбак высадил ее на пустынный берег, вместе с велосипедом, и пообещал через четыре дня в тот же час вернуться на то же место. Для пущей надежности за доставку назад Хермия посулила ему двойной тариф.

Крутя педали, она доехала до Хаммерсхуса, замка, в развалинах которого была назначена встреча с Арне, и весь день его там ждала. Он не появился.

Хермия пыталась уговорить себя, что в этом нет ничего удивительного. Арне перед этим работал, и, видимо, после работы не успел на вечерний паром. Скорее всего в субботу сел на утренний и прибыл на Борнхольм слишком поздно, чтобы добраться до Хаммерсхуса до темноты. Значит, переночует где-то и пораньше придет на свидание.

В это она верила, когда отлегало от сердца. Но тревожила мысль, что его могли арестовать. Бесполезно было спрашивать себя за что, ведь преступление он еще не совершил. Ее воображение тут же принималось сочинять прихотливые сюжеты, в которых он то доверялся ненадежному другу, то вел дневник, то каялся перед священником.

К вечеру Хермия сдалась и покатила в ближайшую деревню. Летом многие островитяне сдавали отпускникам комнаты с завтраком, так что найти приют оказалось несложно. Рухнула в постель, несчастная и голодная, и заснула тревожным сном.

* * *

Одеваясь, она вспоминала тот отпуск, что провела с Арне на этом острове. Они зарегистрировались в гостинице как господин и госпожа Олафсен. Именно в те дни она остро ощутила, как ей дорог Арне. Азартный, он то и дело бился с ней об заклад, причем на кону были всякие пикантные штучки: «Если первым в порт войдет красный катер, завтра будешь весь день ходить без трусов, а если синий, то я позволю тебе быть наверху».

«Все, что хочешь, сегодня, любовь моя, — думала Хермия. — Только приди».

Утром, прежде чем снова отправиться в Хаммерсхус, она решила позавтракать. Вдруг придется прождать весь день, а не подкрепившись, чего доброго, свалишься в голодный обморок. Нарядилась в дешевое платье, которое купила в Стокгольме — английская одежда сразу бы ее выдала, — и спустилась вниз.

Входя в столовую, где все ели за общим столом, Хермия волновалась. Больше года ей не приходилось говорить по-датски в быту. Вчера, устраиваясь на ночь, обменялась с хозяевами всего парой слов. Теперь придется вести застольные разговоры.

За столом оказался только один средних лет постоялец.

— Доброе утро, — дружелюбно улыбнулся он. — Позвольте представиться: Свен Фромер.

— Агнес Рикс, — стараясь держаться непринужденно, назвалась Хермия именем, которое значилось у нее в документах. — Прекрасный сегодня день.

«Мне нечего опасаться, — сказала она себе. — По-датски я говорю в точности как копенгагенские буржуа, и датчане в жизни еще не догадывались, что я англичанка, пока я сама им об этом не сообщала».

Хермия положила себе овсянки, залила холодным молоком и принялась есть, но все-таки в таком напряжении, что каша комком застревала в горле.

— Предпочитаете по-английски? — поинтересовался Свен.

— Что вы имеете в виду? — Она в ужасе подняла на него глаза.

— То, как вы едите овсянку.

У него-то молоко было в стакане, и он запивал им каждую ложку каши. Именно так датчане едят овсянку, и Хермия превосходно об этом знала. Чертыхнувшись про себя на свою невнимательность, она попыталась сгладить промах.

— Мне так больше нравится! — браво объявила она. — Молоко охлаждает овсянку, и дело идет быстрее.

— А, так вы торопыга! Откуда будете?

— Из Копенгагена.

— О! Я тоже.

Хермия, опасаясь, что эта тема приведет к вопросам, где именно в Копенгагене она живет, решила, что безопаснее задавать вопросы самой. Ей еще не встречался мужчина, который не любит поговорить о себе.

— А вы тут в отпуске?

— Увы, нет. Я землемер, топограф, работаю на правительство. Работа, однако, сделана, дома мне нужно быть только завтра, так что решил провести денек здесь, осмотреться, покататься по острову. Уеду вечерним паромом.

— Так вы здесь на автомобиле!

— С моей работой без него не обойтись.

Вошла хозяйка, поставила на стол бекон и черный хлеб.

— Если вы одна, с удовольствием вас покатаю, — предложил Свен, когда хозяйка удалилась.

— Я обручена, — отрезала Хермия.

С явным сожалением он покачал головой.

— Вашему жениху повезло. И все-таки буду рад, если вы составите мне компанию.

— Не обижайтесь, пожалуйста, но мне хочется побыть одной.

— Вполне вас понимаю. Надеюсь, мое предложение вас не обидело.

— Что вы, напротив, я польщена! — Хермия пустила в ход самую очаровательную из своих улыбок.

Он налил себе еще чашку кофе из цикория, и уходить, похоже, не торопился. У Хермии слегка отлегло от сердца. Пока вроде все идет гладко.

В столовой появился еще один постоялец, примерно возраста Хермии, в опрятном костюме. Вошел, слегка поклонился и заговорил по-датски с немецким акцентом.

— Доброе утро. Меня зовут Хельмут Мюллер.

У Хермии сильней забилось сердце.

— Доброе утро, — ответила она. — Агнес Рикс.

Мюллер вопросительно повернулся к Свену. Тот встал, подчеркнуто его игнорируя, и твердым шагом вышел из комнаты.

С оскорбленным видом Мюллер уселся за стол.

— Благодарю вас за вежливость, — сказал он Хермии.

Хермия стиснула ладони, чтобы не так тряслись.

— Откуда вы, герр Мюллер?

— Я родом из Любека.

Порывшись в памяти, что благовоспитанный датчанин может сказать немцу в светской беседе, Хермия выудила оттуда комплимент.

— Вы прекрасно говорите по-датски.

— Когда я был мальчиком, мы всей семьей отдыхали на Борнхольме.

Он держался очень естественно, и Хермия осмелилась задать ему вопрос посерьезней:

— Скажите, многие здесь отказываются разговаривать с вами?

— Грубость, какую только что продемонстрировал наш собрат постоялец, встретишь не часто. Обстоятельства сложились так, что немцы и датчане принуждены жить рядом, и большинство датчан вполне вежливы. — Он взглянул на нее с любопытством. — Но вы и сами наверняка это знаете, если давно живете в этой стране.

Хермия поняла, что опять допустила промах.

— Нет-нет! — воскликнула она. — Просто я из Копенгагена, а там, как вы сами сказали, мы стараемся существовать мирно. Мне интересно, как обстоят дела здесь, на Борнхольме.

— Да так же.

Хермии стало ясно, что любой разговор опасен. Она поднялась с места.

— Что ж, приятного аппетита.

— Благодарю вас.

— И приятного пребывания на острове.

— Вам того же.

Она вышла из столовой, гадая, не перебрала ли с любезностью. Излишнее дружелюбие так же подозрительно, как враждебность. Но Мюллер вроде бы недоверия не проявил.

Выруливая со двора на велосипеде, она заметила Свена. Тот укладывал в машину багаж. У него был «горбатый» «Вольво PV-444», популярный в Дании шведский автомобиль. Заднее сиденье отсутствовало, чтобы было где разместить землемерное оборудование: треноги, теодолит и прочее, что-то в кожаных чехлах, что-то обернуто одеялом, чтобы не побить.

— Извините за инцидент, — пробормотал он. — Не хотелось бы выглядеть грубияном в ваших глазах.

— Я понимаю, — отозвалась Хермия. — Очевидно, вас одолевают сильные чувства.

— Я, видите ли, из военной семьи. Мне трудно смириться с фактом, что мы так легко сдались. Следовало драться, на мой взгляд. И сейчас тоже! — Он резко взмахнул рукой, слово что-то отшвыривая. — Но я не должен так говорить. Вам за меня неловко.

— Вам не за что извиняться. — Хермия коснулась его руки.

— Спасибо.

* * *

Черчилль расхаживал по лужайке для крокета в Чекерсе, официальной резиденции британского премьер-министра.

«Видно, сочиняет на ходу речь», — понял Дигби, который уже знал, как это бывает.

На эти выходные приглашены американский посол Джон Уинант и британский министр иностранных дел Энтони Иден с женами. Только их не было видно. Вероятно, произошло что-то важное, о чем Дигби еще не знает. Личный секретарь Черчилля, мистер Колвилл, повел рукой в сторону погруженного в раздумья шефа. По ухоженной травке Дигби направился навстречу Черчиллю.

Тот заметил его и остановился.

— А, Хоар, — проговорил он. — Гитлер напал на Советский Союз.

Дигби ахнул. Захотелось сесть куда-нибудь.

— О Боже, — прошептал он.

Не далее как вчера Гитлер со Сталиным были в союзниках, их дружба закреплена Пактом о ненападении 1939 года, а сегодня между ними война!

— Когда это произошло? — запинаясь, спросил Дигби.

— Сегодня утром, — мрачно ответил Черчилль. — Генерал Дилл только что был здесь со всеми подробностями.

Сэр Джон Дилл возглавлял имперский Генеральный штаб, то есть из военных был информирован лучше всех.

— По предварительным данным разведки, в СССР вторглась трехмиллионная армия.

— Трехмиллионная?!

— Наступление развернуто по линии фронта в две тысячи миль. Северная группа войск идет на Ленинград, центральная — на Москву, южная — на Украину.

У Дигби закружилась голова.

— О Господи… Это что, конец, сэр?

Черчилль затянулся сигарой.

— Не исключено. Многие думают, что русским не победить. Пока они проведут мобилизацию… При поддержке с воздуха танки Гитлера уничтожат Красную армию за пару недель.

Дигби еще не видел премьера таким расстроенным. Обычно при дурных новостях Черчилль становился только драчливей и всегда был готов ответить на поражение атакой, но сегодня выглядел совершенно изношенным.

— Хоть какая-то надежда есть? — спросил Дигби.

— Есть. Если русские продержатся до конца лета, все может поменяться. Русская зима в свое время укротила Наполеона. Может, и Гитлера победит. Три-четыре ближайших месяца решат все дело.

— Что вы собираетесь делать?

— Сегодня в девять вечера я выступаю по Би-би-си.

— И скажете, что…

— Мы должны делать все, что в наших силах, чтобы помочь России и русскому народу.

Дигби уставился на него.

— Непростая задача для убежденного антикоммуниста…

— Мой дорогой Хоар, если Гитлер вторгнется в ад, я, приведись мне выступить в палате общин, благожелательно отзовусь и о дьяволе.

Дигби улыбнулся, не исключая, что эту фразу Черчилль заготовил для своего выступления по радио.

— Но есть ли у нас средства, чтобы помочь?

— Сталин попросил меня начать бомбардировки Германии. Он рассчитывает, что это вынудит Гитлера отвлечь часть авиации на защиту фатерланда. Таким образом, ослабится его наступательная мощь и у русских появится шанс.

— И вы собираетесь это сделать?

— У меня нет выбора. Я отдал приказ о бомбардировке на следующее полнолуние. Это будет самая крупная операция с начала войны, самая крупная в истории человечества. С участием более пяти сотен бомбардировщиков. Это больше чем половина наших сил.

Похолодев, Дигби подумал, что скорее всего в операции будет задействован его брат…

— Но если потери будут такого масштаба, как прежде…

— Мы понесем невосполнимый урон. Потому-то я вас и пригласил. У вас есть ответ на мой вопрос?

— Вчера я внедрил агента в Данию. Ее задача — добыть фотографии радарного устройства на Санде. Это и станет ответом на ваш вопрос.

— Да уж, пожалуйста. До налета осталось шестнадцать дней. Когда вы рассчитываете получить фото?

— В течение недели.

— Хорошо. — Черчилль дал понять, что разговор окончен.

— Благодарю вас, премьер-министр.

— Не подведите меня, — произнес Черчилль в спину уходящему Дигби.

* * *

Хаммерсхус расположился на северной оконечности Борнхольма. Замок на холме, что глядит через море на Швецию, когда-то служил сторожевым постом от соседских набегов. Хермия катила по тропке, вьющейся по каменистому склону, и раздумывала о том, не окажется ли сегодняшний день бесплодным под стать вчерашнему. Светило солнце, от езды на велосипеде она согрелась.

В замке, выстроенном где из кирпича, где из камня, уцелели только стены, печально напоминающие о семейной жизни, которая когда-то кипела здесь: огромные закопченные камины открыты всем ветрам, холодные каменные подвалы, где хранились яблоки и эль, разбитые лестницы, ведущие в никуда, узкие окна, через которые когда-то смотрели на море дети.

Приехала она рано, никого еще не было. Судя по вчерашнему дню, еще час-другой сюда никто не придет.

«Ах как же это будет, если Арне сегодня появится», — думала она, толкая велосипед под арки входа, по поросшим травой мощенным камнем полам.

Раньше, перед вторжением, они с Арне в Копенгагене были блестящей парой, душой компании молодых офицеров и хорошеньких девушек из приличных семей: вечно на вечеринках и пикниках, на танцах или спортивных состязаниях, под парусом, в седле или в автомобиле, который мчится на пляж. Теперь, когда те дни остались в прошлом, Хермия ощущала беспокойство: не стала ли она для Арне просто воспоминанием? По телефону он сказал, что по-прежнему любит ее, но ведь они не виделись целый год… Даже больше года…

«Как я ему покажусь? Прежней или изменившейся, подурневшей? Понравится ли ему, как раньше, запах моих волос, вкус моих губ? Как знать, как знать…» — с тоской размышляла она.

За вчерашний день Хермия осмотрела здесь все, что можно, и развалины перестали ее интересовать. Она прошла на сторону замка, что смотрела на море, прислонила велосипед к стене и обратила взгляд к берегу, о который бились, далеко внизу, волны.

— Привет, Хермия, — окликнул ее знакомый голос.

Вздрогнув, она обернулась. Арне! Улыбаясь, он шел к ней с широко распахнутыми руками. Оказывается, ждал за башней. Волнений как не бывало. Хермия бросилась к нему и обняла крепко-крепко.

— Что такое? — удивился он. — Что ты ревешь?

Тут она и сама поняла, что плачет: слезы катились по лицу, грудь сотрясалась от рыданий.

— Я так счастлива… — пробормотала Хермия.

Арне принялся целовать ее мокрые щеки. Крепко, до боли, Хермия обхватила ладонями его голову, сильно-сильно сжала пальцами виски, словно стараясь доказать себе, что это не сон. Уткнулась лицом в его шею, вдыхая запах армейского мыла, бриллиантина, авиационного керосина… В снах запахов не было.

Эмоции захлестывали ее, но понемногу в восторг и счастье вкралось что-то еще. Ласковые поцелуи стали голодными, требовательными, нежные ласки — жадными. У Хермии подломились колени, и она опустилась на траву, увлекая за собой Арне. Повозившись с пуговицами, расстегнула форменные брюки, чтобы чувствовать его как должно, а потом нетерпеливо и неохотно разорвала объятия, чтобы стянуть с себя и отбросить белье. Мельком подумалось, что их увидит всякий, кто вздумает осмотреть замок, но Хермия тут же забыла обо всем, отвечая на страстный поцелуй. Она знала, что позже, когда это безумие уйдет, у нее сердце будет останавливаться при одной мысли о том, какому риску они себя подвергают, но сейчас ей было на все наплевать.

Арне вошел в нее, и Хермия ахнула, а потом обхватила его руками-ногами, с ненасытной жадностью прижимая живот к животу, грудь к груди, лицо к шее. Но потом и это прошло, когда она сосредоточилась на остром наслаждении, которое зародилось, маленькое и жаркое, как далекая звезда, понемногу разрастаясь, все больше и больше заполняя ей тело, пока оно не взорвалось.

Потом они лежали не шевелясь. Тяжесть его была так приятна, даже то, что от этой тяжести, казалось, трудно дышать. Потом на них пала тень. Всего лишь облако, ненадолго закрывшее собой солнце, стало напоминанием, что руины — туристический объект, и кто угодно может прийти сюда в любую минуту.

— Мы еще одни? — пробормотала Хермия.

Арне поднял голову, огляделся.

— Да.

— Давай-ка встанем, пока никто не пришел.

— Давай.

Но стоило Арне отстраниться, как Хермия снова притянула его к себе.

— Еще один поцелуй!

Он легонько поцеловал ее и все-таки встал.

Нашарив в траве трусики, Хермия торопливо их натянула, потом поднялась, отряхнула платье. Теперь, когда она выглядела прилично, ощущение жадной торопливости испарилось, и по всему телу разлилась чудесная расслабленность. Такая бывает порой, когда в воскресенье нежишься в постели, задремывая под звон колоколов.

Опершись на стену, она смотрела на море. Арне обнял ее за плечи. Ах как не хотелось возвращаться мыслями к войне, обману, секретности!

— Я работаю на британскую разведку, — без всяких преамбул сообщила Хермия.

Арне кивнул.

— Как раз этого я и боялся.

— Боялся? Почему?

— Потому что тогда ты в большей опасности, чем если бы пришла сюда просто повидаться со мной.

Было приятно, что первым делом он подумал о том, чем ей это грозит. Значит, и вправду любит.

— Но теперь ты тоже в опасности, просто потому, что здесь, со мной.

— Объяснись.

Усевшись на стену, Хермия попыталась собраться с мыслями. Придумать версию, чтобы он знал самый минимум, только то, без чего никак не обойтись, ей не удалось. Как ни обрубай тут и там, полуправда выглядела бессмыслицей — значит, придется рассказать все.

«Если уж прошу его рисковать жизнью, он имеет право знать, что и зачем».

И она поведала ему обо всем: про «Ночной дозор», про аресты на аэродроме в Каструпе, про огромные потери британских бомбардировщиков, про радар, установленный на острове Санде, про «небесная постель»-химмельбет и про участие во всем этом Поуля Кирке. По мере того как разворачивался ее рассказ, выражение лица Арне менялось. Веселость ушла из глаз, и вечная улыбка сменилась тревогой. Хермия даже засомневалась, возьмется ли он за дело.

Но будь он трусом, не стал бы летать на хрупких, из дерева и ткани, самолетиках, которыми обеспечена датская армейская авиация. А с другой стороны, то, что он летчик, — составная его мужественного имиджа. И как же часто он ставит удовольствие главнее работы!

«Но ведь потому я его и люблю: сама слишком серьезная, а он заставляет меня радоваться жизни. Кто же настоящий Арне — любитель удовольствий или рисковый парень?»

До нынешнего дня Хермия никогда не ставила его перед выбором.

— Я приехала попросить тебя сделать то, что сделал бы Поуль, останься он жив: отправиться на Санде, проникнуть на базу и осмотреть радарную установку.

Арне кивнул с самым серьезным видом.

— Нам нужны фотоснимки, причем хорошие. — Хермия нагнулась к велосипеду, расстегнула седельную сумку и вытащила маленькую тридцатипятимиллиметровую фотокамеру — немецкую «лейку».

Поначалу она думала взять еще более миниатюрную «минокс-рига», которую легче спрятать, но все-таки по оптике предпочла «лейку».

— Не исключено, — продолжала Хермия, — что важней поручения на твою долю не выпадет. Поняв, как работает их система радиолокации, мы сможем придумать, как ее побороть, и это спасет жизнь тысячам летчиков.

— Да, я понимаю.

— Но если тебя поймают, то казнят — расстреляют или повесят — за шпионаж. — Она протянула ему фотоаппарат.

Какой-то частью сознания ей хотелось, чтобы Арне отказался, ведь думать о том, какая опасность ему грозит, если он согласится, было очень тяжело.

«Но если откажется, — тут же мелькнула мысль, — как я смогу его уважать?»

Арне не взял камеру.

— Значит, Поуль возглавлял твой «Ночной дозор».

Хермия кивнула.

— Полагаю, туда входит большинство наших общих друзей.

— Лучше, чтобы ты не знал…

— Попросту говоря, все, кроме меня.

Она кивнула, с ужасом думая о том, что он скажет дальше.

— Ты считала, что я трус.

— Просто такого рода деятельность не вязалась с твоим образом…

— Из-за того, что я люблю вечеринки, много шучу и ухаживаю за девушками, ты решила, что у меня кишка тонка для подпольной работы?

Хермия промолчала.

— Ответь мне! — настаивал Арне.

С несчастным видом она снова кивнула.

— В таком случае я должен доказать, что ты не права.

Он вынул камеру из ее руки. Хермия уж и не знала, радоваться или горевать.

— Спасибо. — Она постаралась не зареветь. — Ты будешь осторожен, правда?

— Да. Но тут есть проблема. Всю дорогу на Борнхольм за мной был хвост.

— О черт! — Этого она не ожидала. — Ты уверен?

— Да. Я заметил двоих, которые болтались по базе, мужчину и женщину. Она была со мной в поезде, а он сменил ее на пароме. Когда я сошел на берег, он следовал за мной на велосипеде, а сзади шла машина. Я ушел от них, когда немного отъехал от Ронне.

— Видимо, считают, что ты сотрудничал с Поулем.

— Не забавно ли? Ведь этого не было.

— Кто они, по-твоему?

— Датские полицейские, действуют по приказу немцев.

— Теперь, когда ты от них ускользнул, они прочно уверились в твоей вине и наверняка всюду рыщут.

— Ну не могут же они обыскать каждый дом на Борнхольме.

— Да, не могут, но поставят под наблюдение причал парома и аэродром.

— Об этом я не подумал… Как же мне теперь добраться до Копенгагена?

«Не успел еще вжиться в роль, а мыслит совсем как шпион», — подумала Хермия.

— Придется тайком провести тебя на паром.

— И куда мне теперь? В летную школу возвращаться нельзя — туда они явятся первым делом.

— Поживешь у Йенса Токсвига.

— Значит, он входил в вашу организацию. — Арне помрачнел.

— Да. Он живет…

— Я знаю, где он живет, — перебил Арне. — Мы дружили с ним еще до того, как основался «Ночной дозор».

— Он может нервничать из-за того, что случилось с Поулем…

— Он не прогонит меня.

Хермия сделала вид, будто не замечает, как Арне рассержен.

— Предположим, ты сумеешь попасть на вечерний паром. Когда доберешься до Санде?

— Сначала надо поговорить с Харальдом, моим братом. Он работал там, когда база строилась, и сможет сказать, где там что. Потом целый день уйдет на то, чтобы добраться до Ютланда, потому что поезда вечно опаздывают. Думаю, буду там к вечеру во вторник, в среду проберусь на базу, а в четверг вернусь в Копенгаген. Как мне связаться с тобой?

— В следующую пятницу приезжай сюда. Если полиция будет держать паром под контролем, придумай что-нибудь, чтобы изменить внешность. Я буду ждать тебя здесь, на этом месте. Мы переправимся в Швецию с тем рыбаком, что привез меня. В британском представительстве тебе изготовят фальшивые документы, и ты улетишь в Англию.

Он с невеселым видом кивнул.

— Если это сработает, всего через неделю мы освободимся и сможем снова быть вместе, — тихо пробормотала Хермия.

— Даже не верится, — улыбнулся он.

«Да, он правда меня любит, — подумала Хермия, — хоть и обижен, что его не взяли в «Ночной дозор»».

И все-таки в глубине души таилось сомнение: вдруг у него не хватит духу для этой работы. Но это она, конечно же, выяснит.

Пока они разговаривали, приехали первые туристы. По руинам, заглядывая в подвалы и трогая старые камни, бродили несколько человек.

— Пошли отсюда, — встрепенулась Хермия. — Ты на велосипеде?

— Да, он за башней.

Арне прикатил велосипед, и они поехали: Арне, для маскировки, в солнечных очках и фуражке. Вряд ли это сделает его неузнаваемым при внимательной проверке пассажиров парома, но поможет, если наткнутся на преследователей где-нибудь на дороге.

Они катили вниз по склону, а Хермия обдумывала, как быть с побегом. Нельзя ли придумать маскировку получше? Под рукой ни костюмов, ни париков, даже косметики никакой за исключением помады и пудры. Арне должен переменить облик, а для этого нужна помощь профессионала. В Копенгагене их найти можно, а здесь — нет.

У подножия холма Хермия увидела Свена Фромера, с которым познакомилась за завтраком в гостинице. Тот выбирался из своего «вольво». Ей не хотелось, чтобы он видел Арне, и она рассчитывала проскочить мимо незаметно, но не повезло. Фромер перехватил ее взгляд, помахал рукой и подошел к краю тропки. Было бы грубо и более чем странно не обратить на него внимания, так что пришлось остановиться.

— Вот мы и встретились, — кивнул Фромер. — Полагаю, это и есть ваш жених?

«Мне нечего опасаться со стороны Свена, — подумала Хермия. — Я не делаю ничего подозрительного, и потом, Свен так настроен против немцев!»

— Это Олаф Арнесен. — Она переставила имя и фамилию. — Олаф, познакомься со Свеном Фромером. Он жил в гостинице, где я провела эту ночь.

Мужчины обменялись рукопожатиями.

— Давно вы здесь? — любезно осведомился Арне.

— Неделю. Сегодня уезжаю.

Хермию осенило.

— Свен, — улыбнулась она, — сегодня утром вы говорили, что нам следовало бы оказать сопротивление немцам.

— Я слишком много болтаю. Мне надо придержать язык.

— А если б я дала вам шанс помочь англичанам, вы пошли бы на риск?

Он уставился на нее.

— Вы? Но как… Вы хотите сказать, что вы…

— Вы бы согласились? — настаивала Хермия.

— Это не шутка, надеюсь?

— Вы должны мне поверить. Да или нет?

— Да! — воскликнул он. — Что я должен сделать?

— Как вы думаете, поместится мужчина в багажнике вашей машины?

— Конечно. Я могу спрятать его под оборудованием. Не скажу, что будет очень удобно, но место есть.

— Согласитесь сегодня контрабандой взять его на паром?

Свен поглядел на свою машину, потом на Арне.

— Вас?

Арне кивнул.

Свен улыбнулся.

— Черт побери, да!

Глава 14

Первый рабочий день на ферме Нильсена удался даже лучше, чем смел надеяться Харальд. У старика оказалась маленькая мастерская, так хорошо оснащенная, что Харальд мог отремонтировать почти все. Он залатал прохудившийся насос парового плуга, заварил гусеницу трактора и нашел место в проводке, где пробивало электричество, — на ферме каждый вечер гас свет. На обед была селедка с картошкой, и он от души наелся за общим столом с другими работниками.

Вечером они пару часов посидели в деревенской таверне с Карлом, младшим сыном фермера. Памятуя о том, каким дураком из-за выпивки выставил он себя неделю назад, Харальд позволил себе лишь два стаканчика пива. Все толковали только о том, что Гитлер вторгся в Советский Союз. Новости были хуже некуда. Немцы утверждали, что в результате молниеносных рейдов люфтваффе уничтожило тысячу восемьсот советских самолетов — те даже в воздух подняться не успели. Все сходились в том, что Москва еще до наступления зимы падет. Все, кроме местного коммуниста, но и он выглядел озабоченным.

Харальд ушел рано, потому что Карен сказала, что, возможно, забежит к нему после ужина. Усталый, но довольный, он добрел до монастыря и, войдя в церковь, с удивлением увидел там брата, который разглядывал заброшенный самолет.

— «Шершень», «хорнет мот», — пробормотал Арне. — Воздушный экипаж джентльмена.

— Развалина! — подал голос Харальд.

— Нет. Шасси слегка погнуто.

— Как, ты думаешь, это произошло?

— При приземлении. У «шершня» задняя часть часто выходит из управления, потому что основные колеса слишком поданы вперед. А задний мост сконструирован так, что стойки не выдерживают бокового давления, поэтому при резком повороте могут погнуться.

Выглядел Арне ужасно. Вместо военной формы на нем были чьи-то обноски: выношенный твидовый пиджак, линялые вельветовые брюки. Усики он сбрил, а кудрявые волосы спрятал под грязную кепку. В руке он держал маленький, ладный фотоаппарат. Но главное, на его физиономии, лишенной обычной беззаботной улыбки, застыло выражение настороженности и напряженности.

— Что с тобой стряслось? — заволновался Харальд.

— У меня неприятности. Перекусить есть что-нибудь?

— Ни крошки. Можно пойти в таверну…

— Я никуда не могу показаться. Меня ищут. — Арне изобразил усмешку, но вышла гримаса. — У каждого полицейского в Дании есть мое описание, и фотографии по всему Копенгагену. За мой гнались по всей улице Строгет, еле-еле удалось оторваться.

— Ты что, в Сопротивлении?

Арне помолчал, пожал плечами и вздохнул:

— Да.

Харальд похолодел от восторга. Он сел на полку, которая служила ему постелью, и усадил Арне рядом. Кот Пайнтоп пришел потереться о его ногу.

— Значит, ты уже был в подполье, когда, с месяц назад, еще дома, я спрашивал тебя об этом?

— Нет, тогда еще нет. Поначалу меня не приняли. Похоже, считали, что я не гожусь. И, черт побери, были правы. Но теперь положение отчаянное, так что я в деле. Мне нужно сфотографировать какое-то устройство на военной базе — той, что у нас на Санде.

— Да, я рисовал ее для Поуля, — кивнул Харальд.

— Ну вот, даже тебя приняли раньше меня! — с горечью покачал головой Арне.

— Поуль просил не говорить об этом тебе.

— Похоже, все и каждый считают, что я трус.

— Я мог бы еще раз нарисовать эту штуку… Правда, по памяти.

Арне покачал головой:

— Нет, им нужны настоящие фотографии. Я приехал узнать, как можно пробраться на базу.

Разговор о шпионаже будоражил кровь, но Харальда беспокоило, что у Арне, похоже, нет продуманного плана.

— Там есть местечко, где ограда скрыта за зеленью, да… но как ты собираешься доехать до Санде, если повсюду рыщет полиция?

— Я изменил внешность.

— Не сказать чтобы очень. А документы у тебя есть?

— Только мои собственные. Откуда мне взять другие?

— Значит, если тебя вдруг случайно остановят, то полицейским понадобится примерно десять секунд, чтобы установить: ты и есть тот, за кем они гоняются!

— Пожалуй что так.

— Это безумие. — Харальд покачал головой.

— Да, но нам необходим чертеж того объекта. Благодаря своей секретной установке немцы засекают бомбардировщики, когда те еще далеко, и успевают поднять в воздух свои истребители.

— Наверное, она работает на радиоволнах, — подпрыгнул на месте Харальд.

— У англичан есть что-то подобное, но немцы свою систему сумели усовершенствовать так, что теперь каждый раз сбивают чуть ли не половину бомбардировщиков. Британскому командованию позарез требуется понять, как это у них получается. Ради этого стоит рискнуть жизнью.

— Но не бессмысленно же! Если тебя поймают, ты не сможешь передать информацию куда надо.

— Я должен попробовать.

Харальд набрал воздуха в грудь, как перед прыжком в воду.

— А давай я попробую.

— Так и знал, что ты это скажешь!

— Меня ведь никто не ищет, и я знаю местность. Я уже лазил через этот забор — ночью как-то прошел напрямик. И про радио знаю побольше твоего. Значит, лучше соображу, что именно нужно сфотографировать. — На взгляд Харальда, убедительней доводов не придумать.

— Если тебя поймают, расстреляют за шпионаж.

— Так и тебя тоже! Только тебя-то поймают почти наверняка, тогда как со мной, может быть, обойдется.

— Полиция, надо полагать, нашла твои рисунки, когда рылась в вещах Поуля. Если так, немцы знают, что база вызывает интерес, и, значит, охрана уже усилена. Теперь перелезть через забор скорее всего будет не так просто, как раньше.

— И все равно у меня шансов больше!

— Как я могу родного брата послать на смерть? Если тебя схватят, что я скажу маме?

— Например, что я погиб, сражаясь за свободу. У меня прав рискнуть собой не меньше, чем у тебя. Все, отдавай мне этот чертов фотоаппарат!

Не успел Арне ответить, как вошла Карен. Вошла без предупреждения и шагом таким неслышным, что у него не было никакой возможности спрятаться, хоть он инстинктивно и сделал попытку вскочить, а потом остановил себя.

— Кто вы? — с обычной своей прямотой спросила Карен. — О! Это ты, Арне! Привет! Ты сбрил свои усики… наверное, из-за плакатов, которыми обвешан весь Копенгаген, — я сегодня их видела. Чем же ты провинился? — Она уселась на капот «роллс-ройса», как манекенщица, скрестив длинные ноги.

— Я не могу тебе этого сказать, — замялся Арне.

Но Карен уже неслась на всех парах, с завидной скоростью делая умозаключения:

— Господи, да ты, верно, в Сопротивлении! И Поуль, видимо, был тоже! Так он из-за этого погиб?

Арне кивнул:

— Да, это была не просто авиакатастрофа. Он пытался уйти от полиции, и его подстрелили.

— Бедный Поуль! — Карен глянула в сторону. — Значит, ты принял эстафету у него. И теперь полиция гонится за тобой. Вероятно, кто-то тебя спрятал. Думаю, Йенс Тогсвиг, он был ближайшим другом Поуля после тебя.

Арне, пожав плечами, кивнул.

— Но ты не можешь разъезжать по стране, тебя арестуют… Значит, — она перевела взгляд на Харальда, и голос ее стал тише, — значит, придется тебе, Харальд.

К изумлению Харальда, ее лицо затуманилось, будто она за него боялась. Ему стало приятно, что ей не все равно.

Он поглядел на Арне.

— Ну что? Дело за мной?

Арне со вздохом протянул ему фотоаппарат.

* * *

Назавтра к вечеру Харальд добрался до Морлунде. Решив, что в нынешних обстоятельствах паровой мотоцикл на Санде будет излишне привлекать внимание, он оставил его на автостоянке у паромного причала. Укрыть его было нечем, и как-нибудь запереть — тоже, так что оставалось надеяться, что вряд ли случайный воришка сообразит, как его завести.

Со временем он подгадал удачно: как раз должен был отходить последний в тот день паром. Дожидаясь посадки, Харальд стоял на причале. Вечер понемногу сгущался, в небе загорались звезды, похожие на далекие корабельные огни в темном море. Какой-то пьяный из островных, проходя мимо, покачиваясь, остановился рядом, невежливо уставился прямо в лицо, пробормотал: «А, молодой Олафсен!» — а потом уселся неподалеку на кабестан и принялся разжигать трубку.

Паром причалил, горстка людей сошла на берег. К удивлению Харальда, в конце сходней с двух сторон встали двое, полицейский-датчанин и немецкий солдат. Пьяный поднялся на борт, они проверили его документы. Сердце заколотилось. Харальд замер в нерешительности, стоит ли идти на паром. С чего вдруг такие строгости? То ли немцы усилили охрану, обнаружив его рисунки, как предсказал Арне, то ли как раз Арне они и ищут? Известно ли им, что Харальд и Арне — братья? Олафсен — фамилия очень распространенная, но проверяльщиков могли проинструктировать насчет состава семьи… И к тому же у него в ранце дорогой фотоаппарат. Конечно, это популярная немецкая марка, но все равно может выглядеть подозрительно.

Он велел себе успокоиться и обдумать варианты.

«На Санде можно добраться и другим способом, — размышлял Харальд. — Что, если вплавь? Нет, три километра открытым морем, ночью… А как же фотоаппарат? Еще можно позаимствовать или украсть лодку… Но если высадиться на пляже, это непременно вызовет вопросы. Нет, надо действовать просто».

И он поднялся на паром.

— По какой причине направляетесь на Санде? — остановил его полицейский.

Харальд подавил негодование, вспыхнувшее оттого, что ему смеют задавать такие вопросы, и сдержанно произнес:

— Я тут живу. С родителями.

Полицейский пригляделся к нему внимательней.

— Я здесь уже четыре дня, а тебя что-то еще не видел.

— Я был в школе.

— Вторник — неурочное время, чтобы ехать домой.

— У нас конец семестра.

Полицейский удовлетворенно хмыкнул, проверил адрес, указанный в удостоверении Харальда, ткнул на него немцу, тот кивнул, и Харальда пропустили.

Он прошел в дальний конец парома и встал там у поручня, глядя на море и дожидаясь, когда перестанет колотиться сердце. Какое облегчение, что проверка прошла благополучно, и в то же время как возмутительно, что, передвигаясь по собственной стране, приходится оправдываться перед полицейским! Такую реакцию, обдумав логически, он сам находил глупой, но побороть возмущение не мог.

Ровно в полночь паром отошел от берега. Луны не было. В свете звезд плоский остров выглядел темной выпуклостью на горизонте, вроде еще одной волны.

«Надо же, как скоро пришлось вернуться», — не переставал удивляться Харальд.

Уезжая отсюда в пятницу, он гадал, когда доведется попасть в родные места снова и доведется ли вообще. И вот, недели не прошло, он здесь, да еще как лазутчик, с фотокамерой в сумке и поручением сфотографировать секретное оружие нацистов. Смутно вспомнилось, с каким жаром он мечтал участвовать в Сопротивлении. В реальности ничего увлекательного в этом не оказалось — напротив, подташнивало от страха.

Стало еще тошней, когда, высадившись на причале, он поглядел через дорогу на с детства знакомые почту и лавку зеленщика. Все восемнадцать лет его жизнь была надежна и безопасна. А теперь… никогда больше ему не чувствовать себя защищенным…

Выйдя на пляж, он направился на юг. В звездном свете влажный песок блестел серебром. Откуда-то из-за дюн послышался сдавленный девичий смешок. Харальд почувствовал укол ревности.

«Сумею ли я когда-нибудь так насмешить Карен?»

Дело шло к рассвету, когда вдали показалась база. Он различил столбы ограды. Деревья и кусты на территории выглядели темными пятнами на светлом песке. Харальд сообразил, что если он это видит, значит, и постовые могут увидеть его. Лег и дальше передвигался ползком.

Минутой позже такая предусмотрительность себя оправдала. Он заметил двух патрульных, которые бок о бок шли вдоль внутренней стороны забора с собакой.

Вот так новость! Раньше они патрулировали по одному и без собак.

Всем телом он вжался в песок. Патрульные, судя по их поведению, особой бдительности не проявляли. Прогуливались, а не маршировали. Тот, что вел собаку, оживленно рассказывал что-то. Они подошли ближе, и Харальд, который, как все дети в Дании, учил немецкий в школе, сквозь шум волн услышал, о чем речь. Это была похабная история про девицу по имени Маргарета.

От ограды он лежал метрах в пятнадцати. Когда часовые оказались на ближайшем к нему расстоянии, собака стала принюхиваться. Учуять его она учуяла, но видеть не могла, и тявкнула неуверенно. Охранник, который держал поводок, был выдрессирован хуже собаки и потому, велев ей заткнуться, продолжил похваляться, как уломал свою Маргарету встретиться с ним в сарае. Харальд лежал не дыша. Пес снова залаял, и тогда один из патрульных включил мощный фонарик. Харальд воткнулся лицом в песок. Луч фонаря скользнул по дюнам и миновал его, не остановившись.

— А потом она сказала: «Ладно, только в последнюю минуту ты его вынешь!» — продолжал болтать часовой, и они пошли дальше, и собака больше не лаяла.

Харальд не шевелился, пока они не исчезли из виду, а потом пополз от моря к части ограды, прикрытой кустами. Опасения, что военные вырубят всю зелень, оказались напрасны. Он прополз между стволами до ограды и поднялся там на ноги.

Момент был ответственный. Еще можно повернуть назад, не нарушать закон, вернуться в Кирстенслот, отдаться новой работе, вечера проводить в таверне, а ночи — в мечтах о Карен. Можно внушить себе подобно множеству датчан, что война и политика не его ума дело. Но стоило об этом подумать, как отвращение охватило Харальда. Представил, как объясняет свое решение Арне и Карен или же дяде Иоахиму и кузине Монике, и от этой мысли от стыда запылали уши.

Ограда осталась такой же: два метра мелкой проволочной сетки, увенчанной двумя рядами колючей проволоки. Надев ранец на спину, чтобы не мешал, Харальд преодолел ограду, стараясь не поцарапаться о колючки, и спрыгнул с другой стороны.

Возврата нет: он на территории военной базы, причем с фотоаппаратом. Если поймают — конец.

Быстрым неслышным шагом он двинулся вперед, держась поближе к кустам и деревьям, постоянно оглядываясь. Миновал вышку с прожекторами, с содроганием подумав о том, как окажется на виду, приди кому в голову щелкнуть там выключателем. Харальд напрягал слух, стараясь различить шаги патрульных, но тишина прерывалась только шумом набегающих волн. Вскоре, поднявшись по покатому склону, он оказался под защитой лесопосадки из молодых сосен.

«Странно, что их не срубили, для лучшей видимости», — подумал Харальд и тут же понял, что их назначение — как раз укрывать секретное радиооборудование от любопытных глаз.

Еще немного, и он у цели. Теперь, зная, на что именно смотреть, Харальд отчетливо видел круглую стену с возвышающимся над ней сетчатым прямоугольником антенны, которая неспешно вращалась, словно механический глаз, озирающий темный горизонт. Низко гудел электромотор. По обе стороны от главного сооружения стояли два других, поменьше, и теперь в свете звезд Харальд понял, что это миниатюрные версии большой вращающейся антенны.

Значит, машин три.

«Интересно, почему столько? Может, в этом кроется объяснение превосходства немецкого радара?»

Приглядевшись к антеннам поменьше, он понял, что они сконструированы иначе.

«Надо взглянуть при дневном свете. Похоже, они не только вращаются, но и меняют угол наклона. Любопытно зачем? Непременно надо тщательно и подробно снять все три части устройства».

Тогда, в первый раз, он перескочил через круглую стену от страха, услышав, как часовой закашлялся на подходе. Теперь есть время подумать, и Харальд рассудил, что внутрь можно попасть обычным путем. Стены необходимы, чтобы защитить радар от случайных повреждений, но инженеры, разумеется, должны входить внутрь, чтобы осматривать и обслуживать оборудование. Харальд обошел стену, вглядываясь в кирпичную кладку, и набрел на деревянную дверь. Дверь оказалась незаперта, и он вошел, осторожно прикрыв ее.

Он чувствовал себя немного спокойней. Снаружи никто не увидит. В такой час обслуга заявится сюда разве что в исключительном случае. Да если и зайдет кто, можно быстро перемахнуть через стену.

Харальд запрокинул голову, глядя на огромную вращающуюся сетку. Вероятно, она перехватывает радиолучи, которые отражаются от летящего самолета. Действуя как линза, антенна фокусирует получаемые сигналы. Кабель, который выползает из ее основания, передает сигнал в те новые здания, на строительстве которых Харальд подрабатывал летом. Там, надо полагать, результаты выводятся на экраны, и операторы сидят наготове, чтобы предупредить германскую авиацию.

В полутьме, под жужжание возвышающейся над ним антенны, с озоновым запахом электричества в ноздрях, Харальд чувствовал, что находится в самом центре военной машины. Битва между учеными и инженерами враждующих сторон не менее важна, чем танковые сражения и ружейная перестрелка. И теперь Харальд остро ощущал себя участником этой борьбы.

Над головой послышался шум самолета. Луны не было, так что вряд ли это бомбардировщик. Возможно, немецкий истребитель в недальнем полете или сбившийся с трассы гражданский транспортный самолет. Не исключено, что большая антенна заметила его в небе еще час назад. А антенны поменьше наверняка прямо сейчас на него смотрят. Он решил выйти наружу, взглянуть.

Одна из меньших антенн была обращена к морю, по направлению к которому двигался самолет. Вторая смотрела в противоположную сторону. Обе вроде бы изменили угол наклона. Когда самолет приблизился, первая антенна накренилась сильней, словно вытягивая за ним шею. Вторая продолжала движение, но в ответ на что, Харальд сообразить не мог.

Самолет миновал Санде, а тарелка антенны продолжала следить за ним, пока гул его совсем не затих. Обдумывая увиденное, Харальд вернулся в укрытие за круглой стеной.

Небо посерело. В это время года рассвет начинается раньше трех часов. Харальд достал из ранца фотоаппарат. Арне показал, как им пользоваться. Светлело, и он перемещался с места на место в поисках наилучшего ракурса для фотографий, которые должны запечатлеть каждую деталь устройства радара.

Они с Арне сошлись на том, что начать съемку следует в четверть пятого. Солнце уже взойдет, но светить через стену на радар еще не будет. Солнечный свет для снимков не нужен — пленка в фотоаппарате достаточно светочувствительна, чтобы зафиксировать все детали.

Время шло, и Харальд забеспокоился о путях отступления. На остров он прибыл и на базу проник под покровом черной, безлунной ночи, но оставаться здесь до следующей ночи немыслимо. Почти наверняка хотя бы раз за день сюда наведается механик осмотреть оборудование, это в порядке вещей. Так что надо сделать фото и сразу смываться. Значит, при ярком свете дня. И это очень опасно. Он обдумал, в какую сторону уходить. На юг отсюда, в сторону дома родителей? Ограждение всего в паре сотен метров, но бежать туда придется по открытому песку, где ни кустов, ни деревьев. Если идти на север, по своим же следам, перебежками от куста к кусту, будет дольше, но безопасней.

«А вот любопытно, — вдруг подумалось ему, — как я поведу себя перед расстрельной командой? Буду стоять, равнодушно и гордо, пряча от всех свой страх, или сломаюсь, стану молить о пощаде, обдуюсь? Нет, надо успокоиться и терпеливо ждать».

День разгорался, минутная стрелка ползла по циферблату наручных часов. Никаких звуков снаружи не доносилось. Солдатский день начинается рано, но есть надежда, что до шести особого оживления не будет… А Харальд к тому времени уже уйдет.

Наконец настала пора взяться за дело. На небе ни облачка, чистый утренний свет. Отчетливо видна каждая заклепка, каждая клемма. Самым тщательным образом наведя резкость, Харальд сфотографировал вращающееся основание радара, кабели, рисунок сетки антенны. Растянул метровую рулетку, которая нашел в монастыре, в ящике с инструментами, чтобы она попала в кадр на нескольких снимках и стал понятен масштаб, — это была его собственная идея.

Теперь нужно выйти за пределы стены. Харальд помешкал. За стеной он чувствовал себя в безопасности. Но нужно сфотографировать две антенны поменьше.

Приоткрыл дверь. Тишина. Судя по звуку прибоя, начинался прилив. Вся база залита бледным светом приморского утра. Никаких признаков жизни. В этот час люди крепко спят и даже собаки видят сны.

Харальд старательно отснял две малые антенны, защищенные только низкими стенками. В чем их предназначение? Что, если одна из них отслеживает самолеты, которые находятся в пределах видимости? Суть же устройства в целом состоит в том, чтобы заметить бомбардировщик прежде, чем он в этих пределах появится. А вторая маленькая… видно, она отслеживает что-то еще…

Щелкая затвором, он пытался решить эту головоломку. Как работает эта триединая штука, что немецкие стервятники в результате становятся боеспособней? Так, еще раз: большая антенна предупреждает о приближении бомбардировщиков, маленькая следит за ними в воздушном пространстве Германии… Но чем все-таки занята вторая маленькая антенка?

И тут ему пришло в голову, что в небе может находиться еще один самолет-истребитель, поднятый по тревоге, чтобы перехватить бомбардировщик. И тогда вторая антенна используется немцами для того, чтобы вести в небе свой собственный самолет… Идея выглядела безумной, но, отойдя назад сфотографировать все три антенны сразу, чтобы было видно, на каком расстоянии они находятся одна от другой, он понял, что ничего она не безумная. Если оператор люфтваффе знает координаты и бомбардировщика, и истребителя, он может направлять истребитель по радио, пока тот не вступит в контакт с бомбардировщиком!

Картинка сложилась. Харальд представил себе схему действий люфтваффе. Большая антенна предупреждает о приближении рейда, так что истребители успевают подняться в воздух. Первая маленькая антенна отлавливает бомбардировщик, когда он подходит ближе. Вторая следит за истребителем, позволяя оператору подсказывать летчику, где находится бомбардировщик. А потом это все равно что стрелять в рыбу, которая плавает в бочке.

«Кстати, про рыбу и бочку. Разве я сейчас не такая же рыба? Белым днем в полный рост стою посреди военной базы и фотографирую секретное оборудование!»

Паника, вспыхнув, охватила его жаром. И хотел бы взять себя в руки и еще несколько раз снять три антенны вместе, с разных точек, но не сумел побороть страх.

«В конце концов, я истратил уже не меньше двадцати кадров. Наверняка этого хватит».

Сунув фотоаппарат в ранец, Харальд поспешил прочь от радара. С перепугу позабыв, что решил пойти длинным, но более безопасным путем на север, он направился к югу, по голым, ни одного кустика, дюнам. В этом направлении ограда была совсем неподалеку от старого лодочного сарая, на который он в прошлый раз в темноте наткнулся.

«Сегодня обойду его со стороны моря, это хоть на несколько шагов прикроет меня от глаз».

На подходе к сараю раздался собачий лай. Харальд испуганно огляделся, но, не заметив ни солдат, ни собаки, сообразил, что шум исходит из лодочного сарая. Видно, военные устроили в бесхозном строении псарню.

И тут загавкала еще одна псина. Харальд пустился бежать.

Эти двое перебудили других собак, те тоже молчать не стали, и лай сделался истерически громким. Добежав до сарая, Харальд повернул к морю, стараясь, чтобы по ходу спринта к ограде сарай заслонял его от главного здания. Страх подгонял, придавал силы. Каждую секунду он ждал, что сейчас прогремит выстрел.

Домчавшись до ограждения, Харальд так и не понял, видели его или нет. Взобрался по забору, как обезьяна, перекинул тело над колючей проволокой и с шумом шлепнулся с другой стороны в мелководье. Поднялся на ноги, оглянулся на базу. За сараем, частично прикрытым зеленью, виднелось главное здание, но солдат вроде не было. Он повернулся и метров сто бежал по полосе прибоя, чтобы собаки не взяли след, а потом повернул в глубь острова. В плотном песке отпечатывались неглубокие следы, но он знал, что стремительно надвигающийся прилив смоет их примерно через минуту. А на дюнах следов не остается.

Через несколько минут он был уже на проселочной дороге. Оглянулся. Никто не преследовал. Тяжело дыша, побежал дальше, бегом к пасторскому дому, и, миновав церковь, увидел, что дверь кухни открыта.

Родители всегда вставали рано.

Харальд вошел в дом. Мать в халате стояла у плиты, заваривала чай. Увидев его, испуганно вскрикнула и выпустила из рук фаянсовый заварочный чайник. Тот упал на плиточный пол. Харальд наклонился, поднял и чайник и отбившийся носик.

— Прости, мама, что напугал.

— Харальд!

Он поцеловал ее в щеку, обнял.

— Отец дома?

— Нет, в церкви. Вчера не было времени прибраться, так он сейчас расставляет стулья.

— А что вчера было?

Харальд удивился. По понедельникам служба не проводилась.

— Церковный совет собирался обсудить твое дело. Постановили в следующее воскресенье тебя «отчитать».

— Месть Флеммингов, — вздохнул Харальд.

Самому было странно, что когда-то придавал значение подобным вещам.

К этому времени охрана наверняка послана выяснить, из-за чего собаки устроили переполох. Если они работают основательно, могут зайти в близлежащие дома, поискать беглеца по амбарам и по сараям.

— Мама, — попросил Харальд, — если придут немцы, скажи, что я всю ночь спал у себя в постели.

— Что случилось? — всполошилась она.

— Потом объясню. — Было бы натуральней, если б он сейчас дрых в постели. — Скажешь им, что я еще сплю, ладно?

— Хорошо…

Выйдя из кухни, он поднялся по лестнице в свою спальню. Повесил ранец на спинку стула. Вынул фотоаппарат и положил в ящик стола. Мелькнула мысль припрятать его, но, во-первых, не было времени, а во-вторых, спрятанный фотоаппарат — доказательство вины. Мигом сбросил с себя одежду, натянул пижаму и улегся под одеяло.

Из кухни послышался голос отца. Харальд поднялся и вышел на лестничную площадку, послушать.

— Что он тут делает? — спрашивал пастор.

— Прячется от немцев, — отвечала мать.

— Господи милосердный, что он опять натворил?

— Не знаю, но…

Мать договорить не успела. Раздался громкий стук в дверь. Молодой голос произнес по-немецки:

— Доброе утро. Мы ищем одного человека. Может, вы видели кого-нибудь незнакомого за последние несколько часов?

— Нет, никого.

Взволнованность в голосе матери была так очевидна, что солдат не мог это не заметить, но, вероятно, привык, что люди, разговаривая с ним, нервничают.

— А вы, господин пастор?

— Нет, — твердо ответил отец.

— В доме кто-нибудь еще есть?

— Мой сын, — ответила мать. — Он еще спит.

— Я должен осмотреть дом, — произнес незваный гость вежливо, но непреклонно: немец не просил разрешения, а ставил в известность.

— Я вас проведу, — кивнул пастор.

Харальд с бьющимся сердцем вернулся в постель. Он слышал топот кованых сапог по каменным плитам первого этажа, скрип дверных петель. Затем шаги застучали вверх по лестнице. Сначала зашли в родительскую спальню, потом в комнату Арне. Наконец, подошли к двери Харальда. Он услышал, как поворачивается дверная ручка.

Харальд закрыл глаза, изображая, что спит, и постарался дышать ровно и медленно.

— Ваш сын, — тихо сказал немец.

— Да.

Наступило молчание.

— Он провел здесь всю ночь?

Харальд затаил дыхание. Он в жизни не слышал, чтобы отец солгал, хотя бы и во спасение.

— Да. Всю ночь, — ответил отец.

Харальд был потрясен. Отец солгал ради него! Жесткий, несгибаемый, самодовольный старый тиран нарушил собственные установления! Значит, все-таки он живой человек…

Под сомкнутыми веками глаза обожгло слезой.

Сапоги протопали по коридору, по лестнице. Было слышно, что перед уходом солдат внизу что-то еще сказал. Харальд поднялся и вышел на лестничную площадку.

— Можешь спуститься, — крикнул отец. — Он ушел.

Харальд вошел в кухню. Пастор стоял мрачнее тучи.

— Спасибо тебе, отец, — произнес Харальд.

— Я согрешил, — объявил пастор.

На мгновение Харальду показалась, что сейчас разразится буря, но лицо старика смягчилось.

— Но я верую во всепрощение Господа, — заявил он очень серьезно.

Харальд очень хорошо понимал, что творится в душе отца, но не знал, как сказать об этом. Единственное, что пришло ему в голову, — обменяться рукопожатиями. Он протянул руку.

Отец посмотрел на нее. Потом принял и, притянув сына к себе, левой рукой обнял за плечи. Прикрыл глаза, не в силах выдержать накал чувств, и когда заговорил, то голос его, поставленный голос проповедника, прозвучал мучительным бормотанием:

— Я думал, они убьют тебя, — еле слышно произнес пастор. — Дорогой мой сын, я думал, они убьют тебя…

Глава 15

Арне Олафсен от Петера Флемминга ускользнул.

Петер маялся этим, пока варил яйцо для Инге на завтрак. Когда Арне ушел от наблюдения на Борнхольме, Петер небрежно бросил подчиненным: дескать, никуда не денется, скоро поймаем, — но жестоко ошибся. Посчитал, что Арне не хватит находчивости уйти с острова незаметно, и оказался не прав. Как это Арне удалось, он и не знал, но сомневаться, что тот был в Копенгагене, не приходилось, поскольку постовой-полицейский видел его в самом центре города. Полицейский начал преследование, но Арне от погони ушел. И словно испарился.

Некая разведывательная активность, несомненно, велась по-прежнему, с ледяным презрением указал начальник Петера, Фредерик Юэль.

— Олафсен, очевидно, проводит отвлекающие маневры, — заявил он.

Генерал Браун выразился прямодушней.

— Убийством Поуля Кирке прервать работу шпионской сети явно не удалось, — укорил он. И ни слова о назначении Петера руководителем отдела. — Я буду вынужден передать это дело гестапо.

«Разве это справедливо? — размышлял Петер. — Ведь это я раскрыл шпионскую цепь, нашел тайник в тормозной колодке самолета, арестовал механиков, провел обыск в синагоге, арестовал Ингемара Гаммеля, отправился в летную школу, убил Поуля Кирке, вспугнул Арне Олафсена. И все же такие, как Юэль, который не сделал решительно ничего, свели мои достижения на нет и перекрыли продвижение по службе, которого я заслуживаю. Но я еще не сказал своего слова».

— Я смогу найти Арне Олафсена, — пообещал он вчера генералу Брауну.

Юэль принялся возражать, но Петер задавил его возражения.

— Дайте мне двадцать четыре часа, — попросил Петер. — Если завтра к вечеру не посажу его под арест, передавайте дело в гестапо.

Браун согласился.

Раз Арне не вернулся в летную школу и не поехал к родителям на Санде, значит, скрывается у кого-то из приятелей, таких же шпионов, как он. Но все они теперь залегли на дно. Однако есть человек, который знает многих из них. Это Карен Даквитц. Она была подружкой Поуля, ее брат учится в школе с его двоюродным братом. Карен не шпионка, в этом Петер уверен, — значит, залечь на дно у нее причин нет. Она-то и приведет к Арне.

Взбив сваренное всмятку яйцо с солью и ложкой сливочного масла, он отнес поднос в спальню. Усадил Инге, вложил ей в рот ложку с яйцом. Ему показалось, что еда ей не понравилась. Попробовал сам, нашел, что вкусно, и дал еще ложку. Почти сразу она выпихнула еду изо рта, как младенец. Яйцо потекло по подбородку, закапало ворот ночной рубашки.

Петер смотрел на это в отчаянии. Последнюю неделю она пачкалась уже несколько раз. Что-то новое…

— Инге никогда бы такого не сделала, — пробормотал он.

Петер поставил поднос на столик, вышел из спальни и направился к телефону. Набрал номер гостиницы на Санде и попросил позвать отца, который уже с раннего утра всегда бывал на работе. Когда тот взял трубку, произнес:

— Ты был прав. Пора устроить Инге в клинику.

* * *

Петер рассматривал Королевский театр — сооруженное в девятнадцатом веке здание с куполом из желтого кирпича. Фасад весь в колоннах, пилястрах, капителях, консолях, венках, щитах, лирах, масках, русалках и ангелах. По краю крыши — урны, факелы, светильники и четырехногие создания с крыльями и женской грудью.

— По-моему, это перебор, — буркнул Петер. — Даже для театра.

Тильде Йесперсен рассмеялась.

Они сидели на веранде гостиницы «Англетер», откуда прекрасно видна Новая Королевская площадь, самая просторная в городе. В театре проходила генеральная репетиция новой постановки «Шопенианы», в которой участвовали ученики балетной школы. Петер и Тильде ждали, когда выйдет Карен Даквитц.

Тильде делала вид, будто читает газету. Заголовок на первой полосе гласил «Ленинград в огне». Даже нацисты поражались, как хорошо складывается их русская кампания, утверждая, что успех «превосходит воображение».

Чтобы снять напряжение, Петер поддерживал светскую беседу. Пока что его план терпел крах. Карен была под наблюдением весь день, единственное ее передвижение состояло в том, что она пошла в школу. Но бесплодное беспокойство подтачивает силы и чревато ошибками, поэтому он старался расслабиться.

— Как думаешь, архитекторы специально строят так, чтобы на обыкновенных людей театр нагонял страх и они, не дай Бог, туда не пошли?

— Ты что, считаешь себя обыкновенным?

— Конечно.

По бокам парадного входа высились две позеленелые статуи сидящих фигур больше натуральной величины.

— Кто эти двое?

— Хольберг и Эленшлегер.

Он знал эти имена: выдающиеся датские драматурги.

— Знаешь, я драму не очень люблю, слишком много болтают. По мне, так лучше сходить в кино, на фильм повеселей, с Бастером Китоном или с Лорел и Харди. Ты видела тот, где эти парни белят известкой комнату и тут кто-то входит с доской на плече? — Он хмыкнул, представив эту сцену. — Я чуть на пол не свалился от смеха.

Тильде одарила его своим загадочным взглядом.

— Удивил. Никогда бы не подумала, что ты любишь дешевые фарсы.

— А что, по-твоему, я должен любить?

— Вестерны, где в перестрелках доказывают торжество правосудия.

— Ты права, это я тоже люблю. А ты? Тебе нравится театр? Культуру в целом копенгагенцы одобряют, но большинство их внутри этого здания так никогда и не побывали.

— Я люблю оперу. А ты?

— Ну… музыка ничего, а сюжеты просто дурацкие.

— Никогда об этом не думала, — улыбнулась Тильде, — но так и есть. А как насчет балета?

— Балет? Не вижу в нем смысла. И костюмы такие странные! Честно говоря, меня смущают трико у мужчин.

Тильде опять рассмеялась.

— Ох, Петер, какой ты смешной! Но мне все равно нравишься.

Смешить ее он не собирался, но комплимент принял с удовольствием. В руке Петер держал снимок, который забрал из спальни Поуля Кирке: Поуль и Карен сидят на велосипеде, Поуль в седле, а Карен на раме, оба в шортах. У Карен потрясающие длинные ноги. Оба на снимке так счастливы и полны сил, что Петер пожалел даже на мгновение, что Поуля больше нет. Пожалел и тут же строго одернул себя: Поуль сам преступил закон и выбрал стезю шпиона.

Фотография требовалась, чтобы узнать Карен. Девушка привлекательная, с широкой улыбкой и целой копной кудрей, полная противоположность круглолицей Тильде с ее мелкими аккуратными чертами. Кое-кто в управлении поговаривал, что Тильде фригидна, потому что с ходу пресекала все ухаживания.

«Но мне-то знать лучше», — думал Петер.

Ни словом не обмолвились они о неудачной ночи в отеле на Борнхольме. Петеру было неловко даже поднимать эту тему. Извиняться он и не думал — это еще унизительней. Но в уме зрела задумка столь неожиданная, что он предпочитал держать ее на задворках сознания.

— Вот она, — встрепенулась Тильде.

Петер посмотрел через площадь. Из дверей театра выходила группа молодых людей. Он тут же выделил Карен. На голове лихо сидит соломенная шляпка-канотье, широкая юбка горчично-желтого летнего платья соблазнительно пляшет вокруг колен. Черно-белая фотография не передавала ни разительного контраста между белой кожей и огненно-рыжими волосами, ни зажигательности, которая была очевидна даже на расстоянии. Казалось, девушка не просто спускается по ступенькам, а выходит на сцену.

Молодые люди группкой пересекли площадь и свернули на Строгет. Петер и Тильде встали с места.

— Прежде чем мы уйдем… — начал Петер.

— Что?

— Ты придешь ко мне на квартиру сегодня вечером?

— Какой-то особый повод?

— Да, но я предпочел бы не объяснять.

— Хорошо.

— Спасибо.

Петер заторопился за Карен. Тильде следовала за ним, держась на расстоянии, как они и договорились.

Строгет — узкая улочка, кишащая покупателями и автобусами, часто запруженная незаконно оставленными автомобилями.

«Удвоить штраф, и проблема решена, — подумал Петер, не выпуская из виду соломенное канотье Карен. — Господи, только бы она не домой!»

Одним концом Строгет упиралась в Ратушную площадь. Тут компания разбежалась в разные стороны. Карен осталась с одной из девушек, они шли, оживленно болтая. Пройдя сад Тиволи, остановились, вроде бы чтобы распрощаться, но продолжали беседу, такие хорошенькие и беззаботные в послеполуденном свете.

«О чем еще можно разговаривать, ведь весь день провели вместе», — в нетерпении рассуждал Петер.

Наконец подружка Карен пошла к Центральному вокзалу, а Карен в обратную сторону.

«Что, если у нее свидание с кем-нибудь из подпольщиков?» — размечтался Петер, спеша за ней.

Увы, Карен приближалась к Вестерпорту, пригородной железнодорожной станции, откуда идут поезда до родной деревни Карен, Кирстенслот.

Так не годится. У него осталось всего несколько часов. Ясно, что на явочную квартиру она его не приведет. Придется форсировать ситуацию.

Петер перехватил Карен у входа в вокзал.

— Простите! Мне нужно с вами поговорить.

Глянув на него равнодушно, она не остановилась.

— В чем дело?

— Мы можем поговорить минутку?

Карен вошла в здание и начала спускаться по лестнице, ведущей к платформе.

— Мы уже разговариваем.

Он изобразил, что взволнован.

— Я ужасно рискую уже потому, что подошел к вам!

Это подействовало. На платформе она остановилась, нервно огляделась.

— О чем вы?

Глаза у нее просто чудесные, необыкновенно чистого зеленого цвета.

— Это касается Арне Олафсена.

В зеленых глазах мелькнул страх, и Петер возликовал: «Инстинкт меня не подвел. Она что-то знает…»

— А что с ним? — тихо, но отчетливо проговорила Карен.

— Вы ведь его друг?

— Нет. Но я с ним знакома, дружила с его приятелем. С ним же знакома шапочно. А почему вас это интересует?

— Вы знаете, где он сейчас?

— Нет.

Голос ее звучал твердо, и Петер недовольно признал, что, кажется, она говорит правду. Но сдаваться не хотел.

— Вы не могли бы передать ему сообщение?

Карен помешкала, прежде чем ответить. У Петера подпрыгнуло сердце.

«Раздумывает, солгать или не солгать», — понял он.

— Может быть, — сказала она наконец. — Точно не знаю. А что за сообщение?

— Я из полиции.

Карен отшатнулась.

— Нет-нет, я на вашей стороне! — Он видел, что девушка сомневается, можно ли ему верить. — К службе безопасности я не причастен, занимаюсь дорожным движением. Но работаем мы рядом, и порой я слышу, что там происходит.

— И что вы услышали?

— Арне в огромной опасности. В отделе безопасности знают, где он скрывается.

— О Господи!

Однако она не спросила ни о том, чем занимается отдел безопасности, ни о том, какое преступление совершил Арне, и совсем не удивилась, что тот скрывается.

«Следовательно, — с триумфом заключил Петер, — ей известно, в чем он замешан».

Этого достаточно для ареста, но у него имелась идейка получше. Подпустив в голос взволнованности, он торопливо проговорил:

— Его собираются арестовать сегодня!

— О нет!

— Если вы знаете, как известить Арне, прошу вас, ради Бога, в ближайший час постарайтесь передать ему это предостережение!

— Я не думаю…

— Это опасно. Нельзя, чтобы меня с вами увидели… Я должен идти. Извините! Постарайтесь помочь Арне… — Он развернулся и торопливо пошел прочь.

На верхних ступеньках лестницы Петер миновал Тильде, которая притворялась, будто изучает расписание поездов. Партнерша не взглянула на него, но он знал, что Тильде его заметила и продолжит слежку за Карен.

На другой стороне улицы мужчина в кожаном фартуке разгружал телегу с ящиками пива. Петер встал за телегой, снял свою мягкую шляпу, запихнул ее под пиджак и надел кепку с козырьком. Он по опыту знал, что такой простой трюк удивительно изменяет внешность. Пристальное рассматривание не пройдет, но на беглый взгляд выглядишь совсем другим человеком.

Не покидая прикрытия, он следил за выходом из вокзала, и вскоре дождался Карен. В нескольких шагах позади нее маячила Тильде.

Петер пошел следом. Завернув за угол, они прошли улицу, которая соединяла сад Тиволи и Центральный вокзал. В следующем квартале Карен повернула к Главному почтамту, величественному классическому зданию из красного кирпича и серого камня. Тильде вошла за ней.

«Она собирается позвонить», — взволновался Петер и побежал к служебному входу.

Показал свой полицейский жетон первой же встречной молодой женщине и велел:

— Приведите мне дежурного, срочно!

Вскоре к нему подошел сутулый служащий в поношенном черном костюме.

— Чем могу служить?

— Только что в главный зал вошла девушка в желтом платье, — сообщил Петер. — Нельзя, чтобы она меня видела, но я должен знать, что эта особа делает.

Дежурный затрепетал.

«Надо полагать, — подумал Петер, — ничего столь же волнующего в его профессиональной жизни еще не случалось».

— О Боже! Пройдемте за мной, — выдохнул дежурный.

Он заторопился по коридору и открыл какую-то дверь. За дверью оказалась комната с длинной, вдоль стены с маленькими окошками, стойкой, и перед каждым окошком — табурет. Дежурный приник к одному из окошек.

— Кудрявые рыжие волосы и соломенная шляпка? — уточнил он.

— Точно.

— В жизни бы не сказал, что преступница!

— Что она делает?

— Листает телефонный справочник. Надо же, такая хорошенькая и…

— Если будет звонить, мне нужно знать, о чем пойдет речь.

Дежурный заколебался. Строго говоря, без особого разрешения прослушивать частные телефонные переговоры Петер права не имел, но надеялся, что телеграфист об этом не догадается.

— Это крайне важно, — веско произнес он.

— Не уверен, что я вправе…

— Не беспокойтесь, беру на себя всю ответственность.

— Она кладет справочник на место…

Нельзя допустить, чтобы Карен позвонила Арне, а Петер не знал, о чем они говорили.

«Если понадобится, — подумал он, — под дулом пистолета заставлю этого телеграфного соню сделать что говорю».

— Вынужден настоять, — повысил Петер голос.

— У нас тут свои правила.

— И все-таки…

— О! Справочник она положила, но звонить, похоже, не собирается, — с облегчением переведя дух, пробормотал телеграфист. — Уходит!

Ругнувшись, Петер побежал к выходу. Чуть-чуть приоткрыл дверь и в щелку увидел, как Карен переходит через улицу. Подождал, когда выйдет Тильде, выскользнул вслед за ней.

Он разочаровался, но не ощущал себя побежденным. Карен определенно знала кого-то, кто может иметь контакт с Арне. Она нашла его имя в телефонной книге.

«Но какого черта сразу не позвонила ему? Может, боялась — и правильно делала, кстати, — что все разговоры на всякий случай прослушиваются полицией или немецкой службой безопасности?

Или же ей требовалось не позвонить, а узнать адрес? И теперь, если мне повезет, она идет как раз по этому адресу?»

Выпустив Карен из поля зрения, Петер держался за Тильде. Идти за ней всегда было одно удовольствие. Приятно иметь законный повод поразглядывать ее круглую попку.

«Интересно, понимает она, что я на нее пялюсь? И не нарочно ли так покачивает бедрами? Кто знает, что у женщины на уме…»

Они пересекли островок Кристинсборг и пошли по набережной. Гавань лежала справа, а старинные постройки острова, где расположилось правительство, — слева. Прогретый за день воздух здесь свежел от соленого ветерка, долетающего с Балтийского моря. Широкий простор пролива рябил грузовыми судами, рыбачьими лодками, паромами, датскими и немецкими военными кораблями. Два веселых матросика попытались пристроиться к Тильде, но она резко их осадила, и они тут же отстали.

По набережной Карен дошла до дворца Амалиенборг и там свернула. Следуя за Тильде, Петер пересек широкую площадь, обрамленную зданиями в стиле рококо, в которых проживало королевское семейство. Отсюда путь лежал в Нибодер, квартал небольших домиков, когда-то построенных под недорогое жилье для моряков.

На улице Святого Павла Карен сбавила шаг, вглядываясь в ряд желтых домиков с красными крышами. Очевидно, искала нужный ей номер. Петер, наблюдая это издалека, почувствовал возбуждение, почти восторг охотника, чующего добычу.

Карен помедлила, оглядела улицу, проверяя, нет ли за ней слежки. Поздновато сообразила, но что тут скажешь, она в этом деле новичок. Да и в любом случае она не обратила внимания на Тильде, а Петер был слишком далеко, чтобы его узнать.

Карен постучалась в дверь.

В тот момент, когда Петер поравнялся с Тильде, дверь отворили. Кто отворил, не видно было. Карен, что-то сказав, вошла внутрь, и дверь закрылась. Петер отметил номер дома — пятьдесят три.

— Как думаешь, Арне там? — спросила Тильде.

— Либо он, либо тот, кто знает, где он.

— Что намерен делать?

— Ждать. — Петер огляделся и на другой стороне улицы заметил угловой магазинчик. — Пойдем туда. — Они перешли улицу и встали, разглядывая витрину. Петер прикурил сигарету.

— В магазине наверняка есть телефон, — заметила Тильде. — Может, позвонить в управление? Вызовем подкрепление и возьмем дом штурмом. Мы же не знаем, сколько шпионов там.

Петер обдумал эту идею.

— Нет, пока нет, — решил он. — Посмотрим по ситуации.

Тильде, кивнув, сняла свой синий беретик, достала из кармана и повязала неприметный пестрый платок. Петер смотрел, как она подпихивает под него свои светленькие кудряшки. Карен выйдет — а синего беретика нет, Тильде неузнаваема, — и вряд ли насторожится.

Прихорошившись, Тильде молча вынула сигарету из пальцев Петера, затянулась и вернула сигарету. Жест был до того интимный, словно она его поцеловала. Петер почувствовал, что краснеет, и отвернулся взглянуть на дом номер пятьдесят три.

Дверь распахнулась. Карен вышла на улицу.

— Смотри! — окликнул он Тильде.

Дверь закрылась, Карен ушла одна.

— Черт, — выдохнул Петер.

— Как поступим? — спросила Тильде.

Петер быстро перебрал варианты. Предположим, Арне находится в желтом домике. Тогда нужно вызвать подкрепление, ворваться в дом и арестовать Арне и всех, кто там есть. Если же Арне в другом месте и Карен направляется туда, следует идти за Карен… Впрочем, нельзя исключать, что Арне найти ей не удалось и, отчаявшись, она идет на станцию, чтобы вернуться домой.

— Мы разделимся, — принял решение Петер. — Ты следишь за Карен, а я звоню в управление и беру дом штурмом.

— Все, я пошла. — Тильде заторопилась за Карен.

Петер вошел в магазинчик, один из тех, где можно купить все необходимое, от овощей и хлеба до мыла и спичек. На полках рядами громоздились банки с консервами, на полу вязанки дров и мешки картофеля. Грязновато, но оживленно. Он предъявил полицейский значок седовласой женщине в покрытом пятнами фартуке.

— Телефон у вас есть?

— Да, но только за деньги.

Он порылся в кармане, выискивая мелочь, и нетерпеливо спросил:

— Где он?

— Там, — мотнула она головой на занавеску в глубине магазина.

Бросив монетки на стойку, Петер прошел в небольшую гостиную, где воняло котами. Схватил трубку, вызвал полицейское управление, и его соединили с Конрадом.

— Похоже, я нашел, где прячется Арне. Дом пятьдесят три по улице Святого Павла. Вызови машину и вместе с Дреслером и Эллегардом быстро сюда!

— Уже бегу, — отозвался Конрад.

Повесив трубку, Петер поспешил на улицу. Если за это время кто-то и успел выйти из дома пятьдесят три, он еще в зоне видимости. Петер огляделся. Старик в рубашке без воротничка выгуливал старенькую собачку, оба переставляли ноги с болезненной медлительностью. Веселый пони вез тележку без бортов с дырявым диваном. Стайка мальчишек гоняла мяч по проезжей части, за неимением футбольного — теннисный, вытершийся от старости. Ни следа Арне.

Петер перешел на другую сторону улицы. На минутку расслабившись, он подумал о том, как здорово будет арестовать старшего сынка Олафсенов. Какая отличная выйдет месть за то, что когда-то они унизили Акселя Флемминга. Да еще сразу после того, как младшего исключили из школы! Теперь, когда станет известно, что Арне разоблачен как шпион, гегемонии пастора Олафсена придет конец. Как он может проповедовать и наставлять, если с пути сбились оба его сына! Ему придется лишиться сана.

«Отца это порадует», — усмехнулся про себя Петер.

Дверь дома пятьдесят три отворилась. Петер, сунув руку под пиджак, коснулся рукоятки оружия под мышкой. На пороге показался Арне.

Петер воспрянул духом. Арне сбрил усики и покрыл темную шевелюру кепкой, какие носят рабочие, но Петера не обманешь.

Ликование сменилось опаской. Попытка в одиночку задержать преступника часто заканчивается неудачей. Тому кажется пустяком убежать, если перед ним всего один полицейский. А когда полицейский в штатском, как Петер сейчас, и авторитет его не подкреплен формой, то положение еще хуже. Если преступник оказывает сопротивление и приходится идти врукопашную, прохожие, которым невдомек разобраться, кто есть кто, могут даже вмешаться — и отнюдь не на стороне правосудия.

Петеру и Арне уже случалось драться, двенадцать лет назад, когда между их семьями разгорелась ссора. Петер крупней, Арне мускулистей и крепче, потому что много занимается спортом. Тогда дело кончилось вничью. Обменялись несколькими ударами и разошлись. Сегодня Петер вооружен. Но не исключено, что и Арне тоже.

Захлопнув за собой дверь, Арне пошел по тротуару по направлению к Петеру.

Они сближались. Арне шел, пряча глаза, держась ближе к стенам домов, как ходят те, кто скрывается. Петер шагал по бордюрному камню, не отрывая глаз от лица Арне.

На расстоянии метров в десять Арне мельком глянул на встречного. Петер перехватил этот взгляд, цепко следя за выражением лица Арне. Сначала озадаченность, потом узнавание, шок, ужас и — паника.

Как пригвожденный, Арне замер на месте.

— Ты арестован, — четко произнес Петер.

Арне, впрочем, успел оправиться, на губах мелькнула знакомая беспечная усмешка.

— Петер-пряник! — пробормотал он, вспомнив детское прозвище.

Петер понял, что Арне собирается дать деру. Он выхватил пистолет.

— Быстро лицом вниз на землю, руки за спину!

Арне, похоже, не столько испугался, сколько обеспокоился. Петер прозорливо подумал, что беспокоит его не пистолет, а что-то совсем иное.

— И что, ты в самом деле станешь в меня стрелять?

— Если понадобится.

Петер угрожающе направил на него пистолет, хотя отчаянно хотел взять живым. Гибель Поуля Кирке завела расследование в тупик. Нужно допросить Арне, а покойника не допросишь.

Арне загадочно улыбнулся, развернулся и побежал.

Петер выпрямил руку, в которой держал пистолет, прицелился. Метил в ноги, но кто его знает, куда попадешь, когда стреляешь в таких условиях. Между тем Арне удалялся и шанс остановить его слабел с каждой секундой.

Петер нажал на спусковой крючок. Арне бежал по-прежнему.

Петер продолжал стрелять. После четвертого выстрела Арне споткнулся. Еще один выстрел, и Арне упал — так тяжко, как падает неживое, и перекатился на спину.

— О Господи, только не это, — пробормотал Петер, бросившись к нему, но по-прежнему держа на прицеле.

Арне лежал неподвижно. Петер опустился перед ним на колени.

Арне открыл глаза. Лицо его посерело.

— Чертов придурок, лучше бы ты меня убил.

* * *

В этот вечер на квартиру к Петеру пришла Тильде в новой розовой блузке, вышитой цветочками по манжетам. Розовое ей шло, проявляло и подчеркивало женственность. Погода стояла теплая, и под блузкой, похоже, ничего не было.

Петер провел Тильде в гостиную. Закатное солнце светило в окно, наполняя воздух неземным, странным сиянием, размывая очертания мебели, картин на стенах. Инге сидела у камина лицом к комнате, как всегда, тихая и безучастная.

Петер притянул Тильде к себе и приник к ее губам. Она замерла в изумлении, но на поцелуй все же ответила. Он погладил ее по плечам, по бедрам.

Тильде отстранилась и подняла на него глаза. В них он увидел и желание, и тревогу. Она перевела взгляд на Инге.

— Ты уверен, что это правильно? — спросила Тильде.

Петер коснулся ее волос: «Молчи!» — и жадно поцеловал. Атмосфера накалялась. Не прерывая поцелуя, он расстегнул розовую блузку, обнажив мягкую белую грудь, погладил теплую кожу. Тяжело дыша, она снова его отстранила.

— А как же она? Как же Инге?

Петер обернулся к жене. Она смотрела прямо на них, взор ее был пуст и лишен всякого выражения.

— Тут никого нет, — спокойно произнес он. — Вообще никого, ясно?

Тильде посмотрела ему в глаза, полные сострадания и понимания, любопытства и страсти.

— Хорошо, — кивнула она. — Хорошо.

Он зарылся лицом в ее мягкую голую грудь.

Часть III