Весь Кен Фоллетт в одном томе — страница 326 из 395

Глава 16

Тихая деревушка Янсборг в сумерках выглядела зловеще. Крестьяне ложатся рано, так что улицы были пусты, а окна в домах темны. Харальду казалось, что он идет по местечку, где произошло что-то страшное, и он единственный, кто ничего об этом не знает.

Свой мотоцикл Харальд оставил у железнодорожной станции. Тот выглядел не так подозрительно, как он опасался, потому что рядом стоял кабриолет «опель-олимпия», работающий на газу, с деревянной конструкцией над задней частью, поддерживающей огромный бак с топливом.

В сгущающейся темноте он шел к школе.

Тогда, спасшись от преследования на Санде, Харальд улегся в свою детскую кровать и проспал до полудня. Потом мать его разбудила, накормила досыта холодной свининой с картофелем, сунула в карман деньги и стала выспрашивать, где он обосновался. Размягченный ее нежностью и нежданной поддержкой отца, Харальд признался, что живет в Кирстенслоте, однако про заброшенную церковь не упомянул. Пусть не переживает, что ее сын ютится в развалинах. Соврал, что гостит в большом доме.

Харальд снова отправился с запада на восток через всю Данию, и теперь, вечером следующего дня, подходил к своей школе.

Он решил проявить отснятую пленку, прежде чем ехать в Копенгаген, чтобы передать ее Арне, который прятался в доме Йенса Токсвига в квартале Нибодер. Требовалось убедиться наверняка, что съемка удалась, кадры четкие. И фотоаппараты, бывает, барахлят, и фотографы ошибаются. Не хотелось, чтобы Арне, рискуя жизнью, повез в Англию пленку, которая может оказаться пустой. Харальд рассчитывал на школьную фотолабораторию, где наверняка имелись все химикаты, необходимые для проявки и закрепления. Тик Даквитц занимал пост секретаря Клуба фотографов, у него и хранился ключ от комнаты.

Харальд не воспользовался главными воротами, по территории соседней фермы прошел наискосок, чтобы проникнуть на школьный двор через конюшню. Было десять вечера. Младшие мальчики уже улеглись спать; те, кто в средних классах, сейчас раздеваются. Только старшеклассники еще на ногах, большинство из них в своих спальных комнатах. Завтра — день выпуска, наверняка все укладывают пожитки, готовятся к отъезду домой.

Шагая между знакомыми зданиями, Харальд заставил себя побороть искушение двигаться перебежками — из тени в тень и пригнувшись. Ведь если идти открыто и уверенно, в глазах случайного наблюдателя он будет выглядеть как обычный старшеклассник, направляющийся в свою комнату. Поразительно, как, оказывается, трудно имитировать поведение, которое всего десять дней назад было для него самым обычным.

По дороге к Красному дому, где обитали Тик и Мадс, не встретилось ни души. Пробраться тайно на верхний этаж не было возможности: столкнись он с кем-то на лестнице, его бы тут же узнали. Но Харальду продолжало везти. Коридор верхнего этажа оказался пуст. Побыстрей миновав комнату старшего по этажу, учителя Моллера, он тихонько отворил дверь в комнату Тика и быстро закрыл за собой.

Тик сидел на крышке своего чемодана и подпрыгивал, пытаясь его закрыть.

— Ты! — ахнул он. — Вот это да!

Харальд уселся рядом на чемодан, и вдвоем им удалось заставить замки защелкнуться.

— Ты домой?

— Если бы! — вздохнул Тик. — Сослали в Орхус. Придется все лето ишачить в отделении семейного банка. Это кара за наш поход в джаз-клуб.

— А…

Харальд рассчитывал, что друг составит ему компанию в Кирстенслоте, но теперь подумал, что сообщать Тику, где он сейчас живет, незачем.

— Ты что тут делаешь-то? — поинтересовался Тик, когда они управились с чемоданными ремнями.

— Мне нужна твоя помощь.

— Так. Что на этот раз? — Тик ухмыльнулся.

— Нужно проявить это. — Харальд вынул из кармана кассету с фотопленкой.

— А почему в мастерскую не отнесешь?

— Потому что тогда меня арестуют.

Ухмылка сползла с физиономии Тика.

— Значит, ты в заговоре против нацистов, — торжественно произнес он.

— Что-то вроде того.

— Ты в опасности.

— Да.

В дверь постучали. Харальд бросился на пол и заполз под кровать.

— Да? — отозвался Тик.

Дверь скрипнула, открываясь, голос учителя Моллера произнес:

— Пора выключить свет, Даквитц.

— Хорошо, господин учитель.

— Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, господин учитель.

Дверь закрылась, и Харальд выбрался из-под кровати.

Навострив уши, они дождались, когда Моллер, пройдясь по всему коридору, попрощается на ночь с каждым из мальчиков, вернется к своим комнатам и запрет за собой дверь. Они знали, что до утра он теперь не выйдет, если, конечно, не произойдет что-то экстраординарное.

— Ключ от темной комнаты еще у тебя? — понизил голос Харальд.

— Да, но сначала надо попасть в лабораторный!

Харальд вспомнил, что лабораторный корпус на ночь запирался.

— Можно разбить какое-нибудь окно с тыла.

— Увидят утром разбитое стекло и поймут, что там кто-то был.

— Ну и что? Ты же завтра уедешь!

— А, ну тогда да.

Сняв ботинки, они на цыпочках вышли в коридор, спустились по лестнице, а дойдя до входной двери, снова обулись и вышли на улицу.

Был уже двенадцатый час ночи. В такую пору по территории школы никто не ходит, так что следовало остерегаться, чтобы их случайно не заметили из окна. К счастью, ночь стояла безлунная. Трава заглушала их торопливый шаг. У церкви Харальд оглянулся. В одной из комнат старшеклассников еще горел свет. Черная тень, пересекая светящийся квадратик, помедлила у окна. Секундой позже Харальд и Тик скрылись за углом церкви.

— По-моему, нас засекли, — прошептал Харальд. — В Красном доме горит свет.

— Окна учителей все на другую сторону. Если нас кто и засек, то скорее всего кто-то из наших. Наплевать.

Харальд от души понадеялся, что Тик прав.

Обогнув библиотеку, они подошли к лабораторному корпусу с тыла. Здание, хотя и построенное недавно, спроектировали так, чтобы оно не выделялось из общего стиля школы: из красного кирпича, оконные переплеты из белого камня, каждое окно в шесть стекол.

Харальд снял ботинок и каблуком постучал по стеклу. То даже не подумало разбиваться.

— А ведь бьется почем зря, когда играешь в футбол… — пробормотал он.

Сунул руку внутрь башмака и ударил с силой. Стекло треснуло и посыпалось с оглушительным звоном. Юноши окаменели, потрясенные, какого шума наделали. Но тишина царила вокруг, будто ничего не случилось. В окружающих зданиях: в церкви, в библиотеке, в спортзале — никого не было, и, переведя дыхание, Харальд понял, что обошлось, никто не услышал.

Каблуком ботинка он оббил оставшиеся в раме острые осколки. Те попадали вниз, на лабораторный стол. Потянувшись, Харальд открыл шпингалет. Все тем же ботинком, чтобы не порезать пальцы, смел осколки с подоконника, взобрался на него и спрыгнул внутрь. Тик последовал за ним.

В химической лаборатории царил острый запах кислоты и нашатырного спирта. Тьма стояла почти кромешная, но все-таки помещение было знакомое и они ухитрились пробраться к выходу, ничего не разбив. Пройдя коридором, нашли дверь в фотолабораторию.

Оказавшись внутри, Тик запер дверь и включил свет. Было понятно, что свет, раз уж не проникает внутрь темной комнаты, не может выбиться и наружу.

Тик, засучив рукава, принялся за дело. Налил теплую воду в раковину и занялся приготовлением раствора. Измерил температуру воды, подбавил горячей. Общие принципы фотографии Харальду были известны, но сам он этим никогда не занимался, так что доверился другу.

«Что, если неудача: затвор не сработал, или пленка засветилась, или изображение нерезкое? Все насмарку, такие снимки никому не нужны. Хватит ли духу повторить все сначала? Вернуться на Санде, в темноте перелезть через колючую проволоку, дождаться рассвета, заснять все по новой и при свете дня выбраться с базы… Сомневаюсь, что у меня сил хватит…»

Раствор готов, Тик включил таймер и выключил свет. Харальд терпеливо сидел в темноте, пока Тик колдовал с пленкой: ждал, когда проявятся кадры — если, конечно проявятся. Тик пояснил, что сначала пленку опускают в пирогаллол, который, вступив в реакцию с солями серебра, создает видимое изображение. Они сидели и ждали, пока не зазвонил таймер, после чего Тик, чтобы остановить реакцию, промыл пленку в уксусной кислоте. И, наконец, чтобы закрепилось изображение, ее надо опустить в гипосульфит.

— Ну что, вроде все.

Харальд затаил дыхание.

Тик щелкнул выключателем. После темноты Харальд в первый момент, ослепленный, ничего не увидел, но когда глаза попривыкли, в волнении уставился на сероватую пленку в руках Тика. Ради этого он рисковал жизнью.

Тик поднял пленку, чтобы видна была на просвет. Сначала, ничего не разобрав, Харальд подумал, что, видно, придется начинать все сначала, но потом вспомнил, что смотрит-то он на негатив, где черное выглядит белым и наоборот, и начал распознавать картинки. Вот оно, обратное изображение большой прямоугольной антенны, которая так заинтриговала его, когда он увидел ее четыре недели назад…

Все получилось!

Он смотрел кадр за кадром и узнавал каждый из них: вращающееся основание, пучки кабелей, решетка антенны, снятая с нескольких ракурсов, два устройства поменьше с отклоняющимися антенками и, наконец, последний кадр, общий вид, три сооружения сразу, снятый перед тем, как у него начался приступ паники.

— Получилось! — с ликованием произнес он. — Отличные кадры!

Тик меж тем выглядел бледно.

— Что это ты наснимал? — спросил он испуганно.

— Кое-какие устройства, которые немцы изобрели, чтобы распознавать приближение самолетов.

— Ох, лучше бы я не спрашивал! Ты хоть понимаешь, что нам за это будет?

— Снимал-то я.

— А я проявил! О черт, да меня повесят!

— Я же тебе сказал, какого рода тут дело.

— Знаю. Но как-то я не дотумкал…

— Ну извини.

Тик смотал пленку и, засунув в цилиндрик контейнера, сказал:

— Вот возьми. Я отправляюсь спать, и считай, что меня тут не было.

Харальд спрятал цилиндрик в карман брюк.

И тут они услышали голоса. Тик издал стон.

Харальд замер, прислушиваясь. Поначалу ни слова было не разобрать, но, похоже, голоса звучали внутри здания, а не снаружи. А потом голос Хейса произнес:

— Непохоже, чтобы здесь кто-то был.

Второй голос принадлежал мальчику:

— Они точно пошли сюда, господин директор.

— Кто это? — нахмурился Харальд.

— Похоже, Вольдемар Бор.

— Ну еще бы!

Бор прослыл школьным нацистом. Вот незадача! Надо же такому случиться, чтобы именно он углядел их из окна! Всякий другой держал бы рот на замке.

Тут послышался третий голос, принадлежащий учителю Моллеру.

— Взгляните, разбито окно. Видимо, так они сюда забрались… Кто бы это ни был.

— Я уверен, что один из них — Харальд Олафсен, господин учитель, — довольный собой, заявил Бор.

— Давай-ка выбираться отсюда, — прошептал Харальд. — Может, удастся скрыть, что мы занимались тут фотографией. — Выключив свет, он повернул ключ в замке, открыл дверь и…

— О черт! — Он едва не наткнулся на Хейса.

Весь этаж был ярко освещен. Хейс стоял перед самой дверью в рубашке без воротничка: видно, его позвали, когда он готовился ко сну.

— Значит, все-таки ты, Олафсен.

— Да, господин директор.

За спиной Хейса появились Бор и учитель Моллер.

— Ты же понимаешь, что больше не ученик нашей школы, — продолжил Хейс. — Моя обязанность — позвонить в полицию, чтобы тебя арестовали за незаконное вторжение.

Харальд похолодел. Если в полиции у него найдут рулон с пленкой, ему конец.

— И Даквитц с тобой! Конечно, мне следовало бы знать, — прибавил Хейс. — Что, позвольте узнать, вы тут делаете?

Харальд понял, что Хейса нужно уговорить не звонить в полицию, но в присутствии Бора об этом не могло быть и речи.

— Господин директор, я могу поговорить с вами с глазу на глаз?

Хейс ответил не сразу.

Харальд тут же решил, что если Хейс все-таки позвонит в полицию, добровольно он ни за что не сдастся. Попытается убежать. И далеко ли убежит?

— Прошу вас, Хейс, дайте мне шанс объясниться, — попросил он.

— Что ж, — неохотно пробормотал тот. — Бор, ступайте спать. И вы, Даквитц. Господин Моллер, пожалуй, вам стоит проследить, чтобы они разошлись по своим комнатам.

Проводив их взглядом, Хейс вошел в химическую лабораторию, сел на табурет, достал свою трубку.

— Ну, Олафсен, рассказывайте. Что на этот раз?

Харальд помялся, не зная, что придумать. Правдоподобного ничего в голову не приходило, к тому же он боялся, что настоящая правда покажется куда невероятней того, что он сумеет придумать.

Харальд просто достал из кармана цилиндрик и протянул его Хейсу. Тот вынул пленку, развернул ее, посмотрел на свет.

— Похоже на какое-то новое радиооборудование. Военное?

— Да.

— Ты знаешь, для чего оно?

— Думаю, отслеживает самолеты с помощью радиолучей.

— А, так вот как они это делают! Люфтваффе утверждает, что пришлепывает британских бомбардировщиков как мух. Это все объясняет.

— Сдается мне, что, отследив бомбардировщик, они посылают истребитель перехватить его, и могут с земли с точностью руководить перехватом.

Хейс поглядел на него поверх очков.

— Однако! Ты понимаешь, до какой степени это важно?

— Мне кажется, да.

— Британцы могут помочь русским только одним способом: если заставят Гитлера снять немецкие самолеты с русского фронта и направить на защиту Германии от британских налетов.

Хейс, бывший военный, естественно, мыслил стратегически.

— Не уверен, что до конца понимаю, что вы имеете в виду, Хейс.

— Суть в том, что такая задача невыполнима до тех пор, пока немцы легко сбивают бомбардировщики. Но выяснив, как именно они это делают, британцы смогут принять контрмеры. — Хейс огляделся. — Где-то тут был календарь.

При чем тут календарь, Харальд не понимал, зато знал, где тот находится.

— Он в кабинете физики.

— Сходи-ка за ним.

Хейс поставил цилиндрик с пленкой на лабораторный стол и принялся раскуривать трубку. Харальд сходил в соседний класс, нашел на полке астрономический календарь и принес Хейсу. Полистав его, тот задумчиво произнес:

— Следующее полнолуние восьмого июня. Уверен, на эту ночь намечен серьезный налет. До восьмого еще двенадцать дней. Ты успеешь в Англию к сроку?

— Это задача другого человека.

— Помогай ему Бог. Олафсен, ты хоть осознаешь, какой опасности себя подвергаешь?

— Да.

— Шпионаж карается смертной казнью.

— Я знаю.

— Да, характер у тебя есть. Этого не отнять. — Хейс вернул ему пленку. — Тебе что-нибудь нужно? Еда, деньги, горючее?

— Нет, спасибо.

Хейс поднялся.

— Пойдем, я тебя провожу.

Они вышли через парадный вход. Прохладный ночной воздух остудил Харальду взмокший лоб. Бок о бок они пошли по дороге, ведущей к воротам.

— Даже не знаю, что сказать Моллеру, — признался Хейс.

— Я могу высказать предложение?

— Сделай милость.

— Ну, вы могли бы сказать, что мы печатали непристойные карточки.

— Отличная мысль. Как раз этому все поверят.

У ворот Хейс пожал Харальду руку.

— Ради Господа Бога, сынок, будь осторожен.

— Постараюсь.

— Удачи!

— До свидания.

Харальд зашагал к деревне.

Дойдя до поворота, оглянулся. Хейс еще стоял у ворот, смотрел ему вслед. Харальд помахал рукой, Хейс ответил.

Где-то на полпути Харальд забрался под куст и проспал до рассвета, а потом завел свой мотоцикл и поехал в Копенгаген.

Он отлично себя чувствовал, проезжая пригород под утренним солнцем. Настроение было прекрасное. Подумать только, он едва-едва выбрался из нескольких переделок, но в итоге выполнил что обещал. Предвкушая удивление Арне, думал о том, как передаст ему пленку. На этом его работа закончится. Доставить пленку в Британию предстоит Арне.

Повидавшись с братом, он отправится в Кирстенслот. Придется упрашивать фермера Нильсена снова принять его на работу. Тот будет зол. Отработав всего один день, Харальд исчез до конца недели. Но, похоже, он нужен фермеру не меньше, чем фермер ему, и скорее всего старик смилостивится.

Жить в Кирстенслоте — значит, встречаться с Карен. О Карен он думал с волнением. Немного грустил оттого, что в романтическом смысле он ее не интересует и, наверное, не заинтересует никогда.

«Но все-таки, похоже, я ей нравлюсь. Мне бы хватило просто смотреть на нее, с ней разговаривать».

О поцелуях он даже не мечтал.

Харальд добрался до Нибодера. Арне дал адрес Йенса Токсвига. Улица Святого Павла — узкая, застроенная одинаковыми домиками. Лужаек перед домами нет, дверь отворяется прямо на улицу. Харальд припарковал мотоцикл у дома номер пятьдесят три и постучал в дверь.

Открыл ее полицейский в форме.

Харальд остолбенел. Где же Арне? Неужели арестовали?

— Что тебе, паренек? — нетерпеливо спросил полицейский — средних лет мужчина с седыми усами и сержантскими нашивками на рукаве.

На Харальда снизошло вдохновение. Видимо, паника, охватившая его, сыграла защитную роль.

— Где врач, она уже рожает! — закричал он.

Полицейский улыбнулся. Перепуганный до полусмерти будущий папаша — фигура привычно комедийная.

— Здесь, сынок, доктора нет.

— Да как же! Он тут живет, я по адресу…

— Успокойся, сынок. Детишки рождались и до того, как появились доктора. Ты по какому адресу пришел?

— Доктор Торсен, Рыбачья, пятьдесят три! Это ведь здесь?

— Номер верный, а улица — нет. Эта — Святого Павла. Рыбачья отсюда на юг один квартал.

— О Господи, не та улица! — Харальд вскочил в седло. — Спасибо! — выкрикнул он, повернул регулятор пара и покатил.

— Это моя работа, — ответил полицейский.

Харальд, доехав до конца улицы, свернул за угол.

«Ты мастак, конечно, — подумал он, — но что же теперь делать?»

Глава 17

Все утро пятницы Хермия провела в живописных развалинах замка Хаммерсхус, дожидаясь Арне и ценной пленки, которую он обещал доставить.

Теперь пленка приобрела еще большую важность, чем даже пять дней назад, когда она послала за ней Арне. Мир за эти дни изменился. Нацисты твердо нацелились завоевать Советский Союз. Ключи от крепости Брест они уже получили. Очевидное их преимущество в воздухе уничтожает Красную армию.

Дигби мрачно пересказал ей, в общих чертах, свой разговор с Черчиллем. Командование поднимет в воздух каждый бомбардировщик, который только способен взлететь, в отчаянной попытке оттянуть силы люфтваффе с русского фронта и предоставить русским солдатам шанс дать врагу отпор. Воздушный налет намечен на дату, до которой осталось всего лишь одиннадцать дней.

Дигби переговорил и со своим братом Бартлеттом, который, будучи снова в строю, непременно поведет в бой бомбардировщик. Тот считал, что если в ближайшие дни не разработать тактику противостояния германскому радару, авиарейд станет затеей самоубийственной, и боевая авиация получит раны, залечить которые, может, и не удастся.

Хермия с трудом уговорила рыбака-шведа еще раз переправить ее на Борнхольм, но он предупредил, что это последний раз: вводить такие дела в обычай опасно. На рассвете, шлепая по мелководью, она перетащила свой велосипед на пляж, над которым возвышались руины Хаммерсхуса. Взобралась по крутому склону к замку, встала там на остатках крепостного вала, словно средневековая королева, и смотрела, как восходит солнце над миром, в котором все больше набирают силу напыщенные, крикливые, преисполненные ненависти, до глубины души отвратительные ей нацисты.

Тот день она провела, сидя то тут, то там, переходя из одной части руин в другую, гуляя в лесу, спускаясь на пляж и взбираясь обратно, — все для того, чтобы другие туристы не догадались, что у нее здесь встреча. При этом маялась от сжигающего душу беспокойства и невыносимой скуки.

Отвлечься удавалось, только вспоминая последнее свидание с Арне. Воспоминания были самые нежные. Сама себе поражаясь, что решилась любить его здесь, при свете дня, на траве, она нимало об этом не сожалела. Это воспоминание останется с ней навсегда.

Сначала Хермия надеялась, что он прибудет на остров ночным паромом. От гавани Ронне до замка Хаммерсхус километров девять. Велосипедом это час, пешком — три часа. Однако утром Арне не появился.

Это тревожило, но она велела себе не волноваться. Точно так же было и в прошлый раз: на ночной паром Арне не поспел и приехал утренним рейсом. Значит, вечером он будет здесь.

И в прошлый раз она так же сидела и напряженно ждала его, а он появился только на следующее утро. Теперь Хермия была в большем нетерпении, чем тогда. Но стало ясно, что ночным паромом он не приехал, и Хермия отправилась в Ронне.

Пустынные пригородные дороги сменились оживленными улицами маленького городка, и ей сделалось совсем тошно.

«Тут безопасней, — уговаривала она себя, — на природе больше бросаешься в глаза, а в городе можно затеряться».

Но по ощущению все было наоборот. В каждом брошенном взгляде чудилась подозрительность, и не только при встрече с полицейским или солдатом. Все: и лавочники, стоящие в дверях своих лавок, и возничие, ведущие под уздцы лошадей, и старики, покуривающие на лавочках, и докеры, попивающие чай на причале, — казалось, смотрят на нее с недоверием.

Она побродила по городу, не глядя людям в глаза, а потом направилась в гостиницу в гавани, съела там бутерброд. Наконец-то паром пристал, Хермия влилась в небольшую группку встречающих. Пассажиры высадились. Она пристально вглядывалась в каждое лицо, понимая, что Арне, ради маскировки, должен быть в преображенном виде.

Несколько минут, и на пароме никого не осталось. Когда началось движение в противоположную сторону — пассажиры стали всходить на борт, чтобы ехать в обратном направлении, — стало очевидно, что паром прибыл без Арне.

Что делать? Тому, что Арне не приехал, могла быть тысяча причин, от бытовых до трагических. Он мог спасовать, отказаться от миссии. Хермии стало совестно от этой мысли, но ведь она всегда сомневалась, что Арне годен в герои. Мог погибнуть, да еще как. Но скорее всего его задержала какая-нибудь ерунда вроде опоздавшего поезда. К несчастью, дать ей об этом знать он никак не может.

«Но я-то, — сообразила вдруг Хермия, — я-то могу связаться с ним!»

Она просила его, не привлекая внимания, остановиться в доме Йенса Токсвига в Нибодере. У Йенса был телефон, номер которого Хермия знала на память.

Она заколебалась. Если полиция, по любой из причин, прослушивает телефон Йенса, звонок отследят и поймут… что? Что на Борнхольме происходит некая активность. Это нежелательно, но ничего страшного. Впрочем, можно, конечно, сейчас не звонить, а переночевать в гостинице и встретить еще один паром, утренний. Но ждать еще целую ночь невмоготу.

Хермия вернулась в гостиницу и позвонила оттуда. Пока ее соединяли, лихорадочно обдумывала, что скажет.

«Спросить Арне? Если телефон на прослушке, я выдам место, где он скрывается. Нет, говорить надо осторожно, будто звоню из Стокгольма. Возможно, трубку поднимет Йенс. Он должен узнать меня по голосу. Если не узнает, я подскажу: «Это твоя подружка с Хлебной улицы, помнишь?»

На Хлебной располагалось английское посольство, когда она там работала. Этого будет достаточно, он поймет. Впрочем, этого может быть достаточно и для полицейских…

Не успела Хермия додумать все до конца, как трубку подняли и мужской голос произнес: «Алло!»

Голос принадлежал не Арне. Это мог быть Йенс, с которым она больше года не разговаривала.

— Алло! — отозвалась она.

— Кто говорит? — Голос явно принадлежал человеку пожилому, Йенсу ведь двадцать девять.

— Пожалуйста, пригласите к телефону Йенса Токсвига.

— Кто его спрашивает?

«С кем я говорю? Йенс жил один. Может, у него гостит отец? Но своего имени я ему не скажу».

— Это Хильде.

— Хильде, а дальше?

— Йенс знает.

— Не могли бы вы назвать свою фамилию?

«Плохой признак».

Хермия решила взять старика нахрапом.

— Я не знаю, кто вы, и не собираюсь играть с вами в дурацкие игры, так что сделайте одолжение, передайте трубку Йенсу, и покончим с этим, идет?

Номер не прошел.

— Мне необходимо знать вашу фамилию.

«Не похоже на глупые игры», — решила она.

— Послушайте, кто вы?

Последовало молчание, но все-таки он ответил:

— Я сержант Эгил из полицейского управления Копенгагена.

— У Йенса что, неприятности?

— Назовите вашу фамилию!

Потрясенная и перепуганная, Хермия повесила трубку.

Вот это да! Поворот ужасный. Арне спрятался у Йенса, а теперь в доме полиция! Вывод может быть только один: им стало известно, что Арне там. Скорее всего Йенс арестован, и Арне с ним.

Хермия с трудом сдерживала слезы. Что теперь будет?

Выйдя из гостиницы, она посмотрела в сторону Копенгагена, через море. Там заходило солнце. Там, наверное, Арне. В тюрьме.

Немыслимо было думать о том, чтобы дождаться рыбака-шведа и вернуться в Стокгольм с пустыми руками. Ведь это означает подвести Дигби Хоара, Уинстона Черчилля и тысячи британских летчиков.

Паромный гудок издал горестный вопль, призывающий всех на борт. Хермия вскочила на велосипед, изо всех сил завертела педалями. У нее был при себе целый набор фальшивых документов. Она купила билет и взошла на борт.

«Необходимо попасть в Копенгаген. Надо выяснить, что стряслось с Арне и забрать у него пленку, если он успел ее снять. Вот когда это сделаю, тогда и начну думать о том, как выбраться из Дании и переправить пленку в Англию».

Паром еще раз прогудел и тихо отошел от причала.

Глава 18

В этот час Харальд катил вдоль копенгагенской набережной. Грязная вода гавани, днем маслянисто-серая, теперь горела, отражая закатное, красно-желтое небо, разбитое рябью на цветные полоски, словно созданные кистью художника.

Он остановил мотоцикл у ряда грузовиков «даймлер-бенц», груженных лесом, по морю доставленным из Норвегии, и увидел двух немецких солдат, охраняющих груз. Цилиндрик с пленкой внезапно стал огнем жечь кожу. Он сунул руку в карман и велел себе прекратить панику. Ни один человек не подозревает его ни в чем преступном — да и рядом с солдатами мотоцикл оставить надежней. Так что припарковался он возле грузовиков.

В прошлый раз на этом месте он был пьян как в тумане, и теперь надо было еще сообразить, где находится тот самый джаз-клуб. Вот стоящие в ряд склады и таверны. Облезлые, мрачные здания выглядели не так, иначе, подобно грязной воде, преобразившись в сиянии заходящего солнца. Наконец на глаза попалась пресловутая вывеска: «Датский институт народной песни и танца». Харальд сбежал по ступенькам и толкнул дверь.

Десять вечера — рановато для ночных клубов, и народу было не густо. Никто не бренчал на заляпанном пивом пианино. Разочарованный, что не видит знакомых лиц, Харальд подошел к бару.

Бармен в тряпке, по-цыгански завязанной вокруг головы, сторожко кивнул Харальду, который не очень-то походил на обычного посетителя.

— Вы Бетси сегодня видели? — спросил Харальд.

Бармен оттаял, уверившись, что Харальд — очередной паренек, которому нужна проститутка.

— Она где-то здесь.

— Я подожду. — Харальд присел на табурет.

— А вон Труде свободна, — подсказал бармен, махнув рукой.

Харальд, повернув голову, увидел блондинку, которая пила из измазанного губной помадой стакана. Он покачал головой.

— Нет, мне Бетси нужна.

— У каждого свой вкус, — искушенно заметил бармен.

Фраза была такая банальная, что Харальду пришлось подавить улыбку. Разве есть что-то более личное, чем плотская связь?

— Точно подмечено, — кивнул он.

«Наверное, в пивнушках всегда говорят только глупости», — усмехнулся про себя Харальд.

— Выпьешь, чтобы скоротать ожидание?

— Да, пива, пожалуй.

— А водочки для начала?

— Нет, спасибо. — От одной мысли о водке мутило.

Он сидел, прихлебывая из кружки, и обдумывал события дня. Присутствие полиции в доме, где прятался Арне, означало, что брата нашли. Если каким-то чудом ареста он избежал, единственное место, где Арне может укрыться, это руины монастыря в Кирстенслоте. Харальд съездил туда, проверил. Там никого не было.

Несколько часов он просидел на полу церкви, попеременно горюя о судьбе брата и пытаясь сообразить, что делать.

Если его долг — закончить дело, которое начал Арне, следует в ближайшие одиннадцать дней доставить пленку в Лондон. У Арне наверняка имелся план, как это сделать, но с Харальдом он не поделился. Придется придумать собственный план.

Он обдумал возможность без лишних сложностей положить негативы в конверт и почтой отправить в Стокгольм, в британское представительство. Но наверняка всю почту, отправленную на этот адрес, в обязательном порядке вскрывает цензура.

Знакомых, на законных основаниях путешествующих между Данией и Швецией, у него, к сожалению, нет. Можно подойти к причалу парома в Копенгагене или вокзалу в Эльсиноре, откуда идут поезда, расписание которых согласовано с расписанием пароходов, и попросить кого-то из пассажиров взять конверт, но это почти так же рискованно, как затея с почтой.

Промучившись целый день, он пришел к выводу, что придется отправиться самому. Сделать это открыто нельзя. Разрешения на выезд теперь, когда известно, что его брат — шпион, ему не дадут. Надо найти окольный путь.

Датские корабли каждый день ходят в Швецию и обратно. Нужно найти способ незамеченным попасть на борт корабля и выскользнуть по другую сторону границы. Найти работу на корабле нереально — морякам выдают удостоверения личности. Но в порту всегда кипит подпольная жизнь: контрабанда, воровство, проституция, наркотики.

Значит, решил Харальд, надо вступить в контакт с представителем преступного мира и найти кого-то, кто согласится тайком переправить его в Швецию.

Когда дневной жар угас и сидеть на каменном полу церкви стало холодновато, Харальд снова оседлал свой мотоцикл и отправился в джаз-клуб в надежде увидеть там единственного преступника, с которым ему покуда выпало повстречаться.

Долго дожидаться Бетси не пришлось. Он выпил только половину кружки, когда она спустилась по задней лестнице с мужчиной, которого, надо понимать, только что обслужила в комнате наверху. У клиента, лет примерно семнадцати, была серая, нездоровая кожа, короткая неопрятная стрижка и болячка на левой ноздре.

«Наверное, моряк», — подумал Харальд.

Торопливо пройдя по залу, клиент Бетси с вороватым видом скрылся за дверью.

Бетси подсела к бару и спросила двойную водку.

— Привет, школьник! — дружелюбно поприветствовала она Харальда.

— Привет, принцесса.

— Что, передумал? Пойдем? — Она кокетливо тряхнула черными кудряшками.

Идея совокупиться с ней всего через пять минут после моряка вызвала дрожь отвращения, но отозвался он шуткой.

— Только после свадьбы!

— Что скажет твоя матушка! — Бетси расхохоталась.

Харальд окинул взглядом ее пышные формы.

— Что тебя надо подкормить.

— Льстец! — улыбнулась она. — Тебе что-то нужно, верно? Ведь не за разбавленным же пивом ты сюда заявился!

— По правде говоря, мне нужно перекинуться словцом с твоим Лютером.

— С Лютером? — В ее голосе прозвучало неодобрение. — Зачем он тебе?

— У меня есть дельце, в котором он может помочь.

— Какое дельце?

— Не думаю, что тебе следует знать…

— Не глупи. У тебя что, неприятности?

— Не вполне.

Она бросила взгляд на дверь и пробормотала:

— О черт!

Следуя за ее взглядом, Харальд увидел Лютера, входящего в зал. Сегодня тот был в шелковом пиджаке спортивного покроя, очень грязном и надетом прямо на нижнюю сорочку. Его спутник, мужчина лет тридцати, едва стоял на ногах. Поддерживая под руку, Лютер подвел его к Бетси. Покачиваясь, тот жадно уставился на нее.

— Сколько ты с него взял? — спросила Бетси.

— Десятку.

— Враль дешевый!

— Вот твоя половина. — Лютер подал ей банкноту в пять крон.

Дернув плечом, она сунула деньги в карман и повела мужчину наверх.

— Что будешь пить, Лютер? — спросил Харальд.

— Водку. — Манеры его лучше не стали. — Что тебе нужно?

— Ты имеешь влияние в порту…

— Не пытайся подольститься ко мне, сынок, — перебил его Лютер. — Чего ты хочешь? Мальчика с хорошенькой попкой? А? Дешевых сигарет? Наркоты?

Бармен наполнил стаканчик водкой. Лютер одним глотком осушил его. Харальд расплатился и подождал, когда бармен отойдет.

— Мне нужно попасть в Швецию, — понизив голос, произнес он.

— Зачем? — прищурился Лютер.

— Какая разница?

— Разница есть.

— У меня подружка в Стокгольме, мы хотим пожениться, — принялся сочинять Харальд. — У ее отца фабрика, я устроюсь туда работать. Он работает с кожей, знаете, бумажники, сумки…

— Ну так подай властям просьбу о разрешении на выезд.

— Я так и сделал, но мне отказали.

— Почему?

— Не говорят.

— Логично, — помолчав, пробормотал Лютер.

— Так вы можете устроить меня на корабль?

— Могу-то я могу. А деньги у тебя есть?

Харальд вспомнил, с каким недоверием минуту назад отозвалась о Лютере Бетси.

— Нет, — признался он. — Но я достану. Так как, устроите?

— Есть парень, которого я могу попросить.

— Отлично! Сегодня?

— Дай десять крон.

— За что?

— За то, что я пойду к этому парню. Ты думаешь, у меня тут обслуживание задаром, как в публичной библиотеке?

— Говорю же, у меня денег нет.

Лютер ухмыльнулся, сверкнув гнилыми зубами.

— Ты же только что заплатил за выпивку двадцаткой, и тебе дали сдачу, так что десятка у тебя точно есть. Давай, не тяни.

Поддаваться на шантаж не хотелось, но выбора, похоже, не было. Харальд протянул банкноту.

— Жди здесь, — бросил Лютер и вышел.

Харальд ждал, медленно потягивал пиво, чтобы хватило подольше, и думал о том, как там сейчас Арне. Вероятно, в полицейском управлении, в камере. Его допрашивают. Чего доброго, даже Петер Флемминг — шпионаж по его части. Расколется Арне или нет? Поначалу, конечно, нет. Но надолго ли его хватит? Харальд всегда чувствовал, что в Арне есть нечто ему недоступное.

«А что, если будут пытать меня? Долго ли продержусь, прежде чем выдам Арне?»

Раздался грохот — это последний клиент Бетси, тот, что едва стоял на ногах, свалился с лестницы. Бетси спустилась за ним, поставила на ноги, проводила до двери и на улицу.

Вернулась не одна, а со следующим клиентом, на этот раз почтенным, средних лет, господином в сером костюме, не новом, но тщательно отутюженном. Выглядел он так, словно всю жизнь прослужил в банке, но так и не получил продвижения. Когда они проходили мимо, Бетси окликнула Харальда:

— Где Лютер?

— Пошел повидаться с одним типом по моему делу.

Помедлив, Бетси подошла к бару, оставив смущенного клерка посреди комнаты.

— Не связывайся с Лютером. Он подонок.

— У меня выбора нет.

— Тогда подсказка: не верь ему ни на грош, — понизив голос, сказала она и, как учительница, потрясла указательным пальцем. — Не поворачивайся к нему спиной, понял? — Бетси пошла к лестнице, поманив за собой клерка.

Сначала Харальд нахохлился.

«Почему она уверена, что я не сумею за себя постоять?»

Но потом сказал себе: «Не будь дураком, она права. Я здесь среди чужих и никогда не имел дела с людьми вроде Лютера. Поэтому не имею понятия, как себя защитить». «Не верь ему», — сказала Бетси. Что ж, я отдал ему всего десять крон. Непонятно, как Лютер может обдурить меня на этой стадии дела, хотя в дальнейшем, не исключено, потребует сумму покрупней, а сам исчезнет».

«Не поворачивайся к нему спиной. Будь готов к предательству», — прозвучало в ушах предупреждение Бетси.

Харальд не представлял, как Лютер может предать его, но, может, стоит принять меры предосторожности? Ему пришло в голову, что в этом баре он как в ловушке, тут ведь нет другой двери на улицу. Надо выйти и понаблюдать за входом на расстоянии. Пожалуй, лучшая защита — непредсказуемое поведение.

Харальд допил пиво и пошел к выходу, махнув бармену на прощание.

Сгущались сумерки. Харальд прошел по набережной к месту, где стоял, привязанный толстыми, в руку, канатами, большой зерновоз. Уселся на круглую вершинку стального кабестана и повернулся лицом к клубу. Вход туда был как на ладони, так что Лютера отсюда узнать можно.

«А заметит ли меня Лютер? — забеспокоился Харальд. — Вряд ли. Как разглядишь меня на фоне темной махины корабля? Это хорошо. Я смогу контролировать ситуацию. Лютер придет, и, если все будет чисто, я вернусь в бар. А если запахнет керосином — испарюсь».

Харальд стал ждать. Минут через десять подъехал полицейский автомобиль. На большой скорости примчался по набережной, но без сирены. Харальд встал. Инстинкт подсказывал пуститься бегом, но этим привлечешь к себе внимание. Он заставил себя сесть и сел, не дыша.

Машина резко затормозила у дверей джаз-клуба. Из нее вышли двое. Один, который был за рулем, — в полицейской форме. Второй — в светлом костюме. Приглядевшись в полусвете, Харальд признал его и поперхнулся. Петер Флемминг!

Полицейские вошли в клуб.

Харальд уже собрался уйти, когда, сутулый и узнаваемый по походке, появился еще один персонаж. Лютер, остановившись в нескольких метрах от полицейской машины, прислонился к стене, вроде как любопытный прохожий.

Похоже, он сообщил полиции о том, что Харальд собирается сбежать в Швецию, наверняка из расчета, что за наводку ему заплатят.

«Умница Бетси! Здорово, что я сообразил прислушаться к ее совету!»

Через несколько минут полицейские вышли из клуба. Петер Флемминг принялся втолковывать что-то Лютеру. Харальд слышал голоса. Разговор был сердитый и шел на повышенных тонах, но слов из-за расстояния он различить не мог. Можно было, впрочем, понять, что Петер отчитывает Лютера, — тот от отчаяния то и дело вскидывал руки вверх.

Вскоре полицейские уехали, а Лютер скрылся в джаз-клубе.

Быстрым шагом Харальд поспешил восвояси, не веря, что удалось ускользнуть. Отыскал свой мотоцикл и в последнем свете дня укатил. Ночь решил провести в Кирстенслоте. А что потом?

* * *

На следующий вечер Харальд рассказал Карен всю историю, с начала и до конца.

Они сидели на полу в заброшенной церкви, а снаружи сгущался вечер. В полутьме ящики и коробки, прикрытые тканью, сделались похожи на призраков. Карен сидела, скрестив ноги, как школьница, выше колен подтянув, чтобы не мешал, подол своего шелкового вечернего платья. С чувством растущей близости Харальд прикуривал для нее сигареты.

Он поведал ей о том, как добрался до Санде, как проник на базу, притворился спящим, когда солдат осматривал дом его родителей.

— Сколько у тебя присутствия духа! — воскликнула Карен.

Восхищение было ему приятно, и Харальд порадовался, что в темноте девушка не увидит, как повлажнели его глаза, когда он говорил о том, как отец солгал ради него.

Харальд объяснил, почему Хейс думает, что в следующее полнолуние предстоит массированный ночной налет, а также причины для доставки пленки в Лондон, прежде чем это произойдет.

Когда он перешел к тому, что дверь дома Йенса Токсвига открыл сержант полиции, Карен его перебила:

— Я получила предупреждение!

— Ты о чем?

— Один человек подошел ко мне на станции и сказал, что полиции известно, где Арне. Этот человек сам работает в полиции, в отделении транспорта, но он кое-что случайно услышал и решил сообщить нам, потому что нам сочувствует.

— Так ты предупредила Арне?

— Да, предупредила! Я знала, что он у Йенса, поэтому нашла в телефонной книге адрес, пошла по нему, увиделась там с Арне и рассказала, что произошло.

Харальду это показалось странновато.

— И что Арне?

— Велел мне уйти первой, и сам собирался сделать то же сразу после меня. Но, видимо, не успел.

— Или же предупреждение было ловушкой, — пробормотал Харальд.

— Что ты имеешь в виду? — вскинулась Карен.

— Что твой полицейский соврал. Если предположить, что вовсе он нам не симпатизирует, то этот хитрец просто проследил за тобой до дома Йенса и арестовал Арне, как только ты исчезла из виду.

— Как ты можешь такое говорить! Полицейские так не поступают!

Харальду стало ясно, что он снова вступил в противоречие с представлением Карен о том, что все люди вокруг нее честны и добропорядочны.

«То ли она легковерна, то ли я циничен без меры… Точно так же отец верил, что нацисты не причинят зла датским евреям. Хотел бы я, чтобы и Карен, и отец оказались правы».

— Как он выглядел, этот человек? — произнес он вслух.

— Высокий, привлекательный, в теле, рыжие волосы, хороший костюм.

— Из серо-желтого твида?

— Да.

«Все ясно», — вздохнул Харальд.

— Это Петер Флемминг.

Злости на Карен он не чувствовал: девушка искренне думала, что спасает Арне. Она сама — жертва хитро затеянной западни.

— Петер скорее шпион, чем полицейский. Настоящая ищейка. Я знаю его семью, он тоже с Санде.

— Я тебе не верю! У тебя слишком живое воображение! — воскликнула Карен.

Но Харальду было не до споров. У него сердце разрывалось от мысли, что брат в тюрьме.

«Не следовало Арне ввязываться в дела, где надо изворачиваться и лгать. Он хитрости лишен по природе. Кто знает, доведется ли нам свидеться снова», — с горечью подумал Харальд.

Но речь сейчас шла не только о жизни брата.

— Значит, переправить пленку в Англию Арне не сможет.

— Как ты думаешь поступить?

— Не знаю. Я бы хотел доставить ее сам, но не знаю, как это сделать. — Он рассказал про джаз-клуб, Бетси и Лютера. — Наверное, это даже хорошо, что я не могу попасть в Швецию. Скорее всего меня тут же посадили бы за то, что нет документов.

Пункт о том, что датчане, нелегально проникшие в Швецию, подлежат аресту, входил в соглашение о нейтралитете, которое шведское правительство заключило с гитлеровской Германией.

— Рискнуть я не прочь, но действовать нужно наверняка, — вздохнул Харальд.

— Должен же быть способ… А как собирался сделать это сам Арне?

— Не знаю, он мне не сказал.

— Это неправильно.

— Пожалуй. Если смотреть из сегодняшнего дня, он, вероятно, считал, что чем меньше народу знает, тем безопасней.

— Кто-то должен знать.

— Ну, у Поуля была налажена связь с британской разведкой. Но такие вещи, понятное дело, хранятся в секрете.

Какое-то время они молчали. Харальд чувствовал себя подавленным.

«Неужели я рисковал впустую?» — с горечью подумал он.

— Новости какие-нибудь были? — спросил он, страдая от отсутствия радио.

— Финляндия объявила войну Советскому Союзу. Венгрия тоже.

— Стервятники, — пробурчал Харальд.

— Это отвратительно — сидеть сложа руки, в то время как гнусные нацисты захватывают страну за страной. Мне так хочется хоть чем-то помочь!

Харальд прикоснулся к кассете с пленкой, лежащей в кармане брюк.

— Если я в ближайшие десять дней сумею добраться до Лондона — это будет реальная помощь.

— Какая жалость, что он не летает! — Карен бросила взор на биплан.

Харальд оценивающе взглянул на поломанное шасси, порванную обшивку.

— Я мог бы его починить. Да вот беда, вести не смогу, у меня был только один урок пилотажа.

Карен в задумчивости нахмурилась.

— Ты не сможешь, — вдруг выдала она. — А я смогу.

Глава 19

На допросах Арне Олафсен повел себя на удивление неподатливо.

Петер Флемминг допросил его в день ареста, а потом, на следующий день, еще раз, но тот держался за свою невиновность и не выдавал секретов. Петер был жестоко разочарован. Он-то думал, что весельчак Арне расколется легко, как бокал с шампанским.

Да и с Йенсом Токсвигом оказалось ничуть не легче.

Он бы арестовал и Карен Даквитц, если б не чувствовал, что она в деле сбоку припека. А потом, от нее больше толку, когда она свободно разгуливает по городу, ведь уже привела его к двум шпионам.

Арне проходил главным подозреваемым. В его руках были все связи: он знал Поуля Кирке, на острове Санде ориентировался как дома, и невеста у него была англичанка, он ездил на остров Борнхольм, который расположен так близко от Швеции, и ловко ускользнул от «хвоста».

Арест Арне и Йенса восстановил реноме Петера в глазах генерала Брауна. Однако теперь Браун хотел знать больше: как работала шпионская сеть, кто еще состоял в ней, каким способом осуществлялась связь с англичанами. Всего Петер арестовал шестерых шпионов, но ни один не заговорил. Дело не раскроешь, пока один из них не сломается и не выложит все. Значит, позарез необходимо расколоть Арне.

Третий допрос он тщательным образом спланировал.

В воскресенье в четыре утра Петер ворвался в камеру Арне с двумя полицейскими. Разбудили его криком и светом в глаза фонарем, вытащили из кровати и под конвоем повели в помещение для допросов.

Петер уселся на единственный имеющийся там стул за простым столом и закурил. Арне в тюремной робе выглядел бледным и перепуганным. Его левая нога была забинтована от середины бедра до голени, но стоять прямо он мог — две пули Петера попали в мякоть, а кость не задели.

— Твой друг Поуль Кирке был шпионом, — заявил Петер.

— Я не знал, — ответил Арне.

— Зачем ты отправился на Борнхольм?

— Отдохнуть.

— И с чего это невинный отдыхающий ушел от наблюдения полиции?

— Возможно, ему не по нутру было, что за ним подглядывают надоедливые ищейки. — Несмотря на ранний час и бесцеремонное обращение, у Арне оказалось характера побольше, чем ожидал Петер. — Но, по сути, я просто их не заметил. Если, как ты говоришь, я ушел от наблюдения, то сделал это неумышленно. Вероятно, твои люди просто плохо работают.

— Ерунда. Ты сознательно ушел от «хвоста». Я точно знаю, сам был в этой команде.

— Это, Петер, меня не удивляет. — Арне пожал плечами. — И в детстве ты не блистал. Мы ведь в школе учились вместе, помнишь? Больше того — были лучшими друзьями.

— Пока тебя не послали в Янсборг, где ты научился не уважать закон.

— Нет. Мы были друзьями, пока не рассорились наши семьи.

— Из-за зловредности твоего отца.

— А я думал, это случилось потому, что твой отец химичил с налогами.

Разговор шел совсем не так, как рассчитывал Петер.

— С кем ты встречался на Борнхольме? — сменил он тему.

— Ни с кем.

— Что, гулял там целыми днями и ни с кем даже не заговорил?

— Познакомился с девушкой.

Об этом Арне раньше не упоминал. Петер чувствовал, что это вранье. Может, удастся его подловить.

— Как ее звали?

— Анника.

— Фамилия?

— Не спросил.

— Вернувшись в Копенгаген, ты пустился в бега.

— В бега? Я остановился у друга.

— У Йенса Токсвига — еще одного шпиона.

— Да? Он мне об этом не говорил! — И добавил, не без сарказма: — Эти шпионы такие скрытные!

Петеру стало ясно, что камера Арне вовсе не сломила. Он твердо придерживался своей истории, которая была сомнительна, но не невозможна. Петер начал побаиваться, что Арне так и не заговорит. И сказал себе, что это всего лишь предварительная перестрелка, надо усилить нажим.

— Значит, ты даже не знал, что полиция тебя ищет?

— Да.

— Даже когда полицейский гнался за тобой по саду Тиволи?

— Наверно, он гнался за кем-то еще. За мной полицейские не гнались.

— Так ты что, не видел тысячи плакатов с твоей физиономией, расклеенных по всему городу? — с сарказмом осведомился Петер.

— Видимо, пропустил.

— Тогда зачем ты изменил внешность?

— А я ее изменил?

— Ты сбрил усы!

— Это потому, что кое-кто сказал мне, будто с усами я похож на Гитлера.

— Кто сказал?

— Девушка с Борнхольма, Анне.

— Ты сказал, ее звали Анника.

— Для краткости я звал ее Анне.

С подносом вошла Тильде Йесперсен. От запаха поджаренного хлеба у Петера потекли слюнки. Он был уверен, что и Арне реагирует так же. Тильде налила ему чаю, а потом, улыбнувшись Арне, спросила:

— А вы хотите?

Тот кивнул.

— Нет, — буркнул Петер.

Тильде пожала плечами.

Этот обмен репликами был инсценировкой: Тильде притворялась любезной, чтобы Арне почувствовал к ней симпатию.

Она принесла еще один стул и села пить чай. Не торопясь, Петер съел несколько ломтиков поджаренного хлеба с маслом. Арне, продолжая стоять, наблюдал за чаепитием. Покончив с чаем, Петер продолжил допрос.

— В служебной комнате Поуля Кирке я нашел зарисовку военного оборудования, установленного на острове Санде.

— Я потрясен, — отозвался Арне.

— Если бы его не убили, эти зарисовки он передал бы британской разведке.

— У него могло быть вполне невинное объяснение на этот счет, если б его не пристрелил один рьяный болван.

— Это твои зарисовки?

— Вот уж нет!

— Санде — твоя родина. Твой отец — пастор тамошней церкви.

— Это и твоя родина тоже. У твоего отца там гостиница, где по выходным напиваются нацисты.

Этот выпад Петер оставил без внимания.

— Когда я столкнулся с тобой на улице Святого Павла, ты побежал от меня.

— Ты был с пистолетом. Иначе я просто разбил бы твою уродливую физиономию, как когда-то за почтой, лет двенадцать назад.

— Да я за почтой тогда свалил тебя с ног!

— Но я-то поднялся. — Арне с улыбкой повернулся к Тильде. — Видите ли, наши семьи уже много лет на ножах, это истинная причина данного ареста.

Петер оставил без внимания и это.

— Четыре дня назад на базе объявили тревогу. Кто-то потревожил сторожевых собак. Часовые заметили человека, который бежал по дюнам по направлению к церкви твоего отца. — Говоря это, Петер внимательно следил за лицом Арне. Пока что тот не выразил удивления. — Это ты бежал через дюны?

— Нет.

Нюхом чуя, что Арне говорит правду, Петер продолжил:

— Дом твоих родителей осмотрели. — В глазах Арне мелькнул страх: этого он не знал. — Искали незнакомца, а нашли молодого человека, спящего в своей постели. Пастор сказал, это его сын. Это был ты?

— Нет. Я дома с Троицы не был.

И снова Петер почувствовал: Арне не лжет.

— Два дня назад твой брат Харальд вернулся в Янсборгскую школу.

— Откуда, по твоей низости, его исключили.

— Исключили его потому, что опозорил школу!

— Написав на стене шутку? Ах какой ужас! — И снова Арне обратился к Тильде. — В полиции решили отпустить моего брата, не предъявив обвинения, но Петер поехал в школу и настоял на исключении. Представляете, до чего он ненавидит нашу семью?

— Он разбил окно, влез в лабораторный корпус и воспользовался фотолабораторией, чтобы проявить пленку, — продолжал Петер.

У Арне распахнулись глаза. Очевидно, это для него была новость. Наконец-то он дрогнул.

— По счастью, его заметил другой мальчик. Я узнал об этом от отца этого юного лояльного гражданина, который верит в закон и порядок.

— Нациста, надо полагать.

— Это была твоя пленка, Арне?

— Нет.

— По словам директора школы, на пленке были снимки обнаженных женщин. Он утверждает, что конфисковал пленку и сжег ее. Директор лжет, не так ли?

— Понятия не имею.

— Убежден, что на пленке заснята военная установка на Санде.

— Да ну?

— Это ты заснял ее, верно?

— Нет.

Нюхом чуя, что понемногу подбирается к Арне, что того пробирает страх, Петер усилил напор.

— На следующее утро некий молодой человек позвонил в дверь Йенса Токсвига. Один из наших полицейских открыл дверь — средних лет сержант не слишком большого ума. Парень притворился, что ошибся адресом. Соврал, будто ему нужен врач, и сержант, неотесанный простак, поверил. Этот молодой человек твой брат, так?

— Я абсолютно уверен, что нет, — отозвался Арне, но на лице его отразился испуг.

— Харальд принес тебе проявленную пленку.

— Нет.

— В тот вечер в дом Йенса Токсвига поступил звонок с Борнхольма. Звонила женщина, которая назвала себя Хильде. Как, ты сказал, звали девушку, с которой ты познакомился на Борнхольме? Хильде?

— Нет, Анне.

— А кто такая Хильде?

— Понятия не имею.

— Возможно, это фальшивое имя. Могла это быть твоя невеста, Хермия Маунт?

— Она в Англии.

— Ошибаешься. Я получил сведения от иммиграционных властей Швеции. — Принудить тех к сотрудничеству оказалось делом нелегким, но в итоге Петер добыл то, что требовалось. — Хермия Маунт десять дней назад прилетела в Стокгольм и все еще находится там.

Арне изобразил удивление, не слишком, однако, убедительно.

— Ничего об этом не знаю, — слишком ровным тоном произнес он. — У меня от нее уже год никаких известий.

Если б так, он был бы изумлен, потрясен тем, что Хермия в Швеции, а может быть, даже в Дании. Определенно сейчас Арне лжет.

— В ту же ночь, — продолжил Петер, — это было позавчера, молодой человек по прозвищу Школьник явился в джаз-клуб на набережной, встретился там с мелким преступником по имени Лютер Грегор и попросил того помочь ему сбежать в Швецию. — На лице Арне отобразился ужас. — Это был Харальд, верно?

Арне промолчал.

Петер откинулся на спинку стула. Что ж, невозмутимость Арне утратил, но в целом оборону держал неплохо. У него наготове объяснение практически по всем пунктам, которые предъявил ему Петер. Хуже того, очень умно он оборачивает в свою пользу враждебность, которую они друг к другу питают, клоня к тому, что его арест именно ею и мотивирован. Фредерик Юэль таков, что способен легко этому поверить. Петер чувствовал себя неспокойно.

Тильде налила в кружку чаю и, не спросив Петера, подала ее Арне. Петер промолчал: это входило в сценарий. Трясущейся рукой Арне принял кружку и жадно приник к ней.

— Арне, положение ваше — не позавидуешь, — мягко проговорила Тильде. — И хуже всего, что теперь дело касается не только вас. Вы втянули в это родителей, невесту, младшего брата… У Харальда серьезные неприятности. Если так пойдет дальше, юный Харальд окончит свои дни на виселице, как шпион, и виновны в этом будете вы!

Арне, обхватив ладонями кружку, с подавленным видом молчал.

«Еще немного, и он сдастся», — подумал Петер.

— Но мы можем договориться, — продолжила Тильде. — Расскажите нам все, что знаете, и мы поможем вам с братом избежать смертной казни. Я понимаю, моего слова недостаточно, но через несколько минут здесь появится сам генерал Браун. Он гарантирует вам жизнь. Но сначала вы должны открыть нам, где Харальд. Если вы этого не сделаете, то умрете. И ваш брат умрет.

Страх и сомнение отразились на лице Арне. Наступило молчание. Наконец Арне принял решение. Поставил кружку на поднос. Поглядел сначала на Тильде, потом на Петера.

— Подите вы к черту! — произнес он тихо, но четко.

Петер в ярости вскочил на ноги.

— Кто пойдет в черту, так это ты! — прокричал он и пнул свой стул так, что тот повалился. — Совсем не соображаешь, во что влип?

Тильде, поднявшись с места, неслышно вышла.

— Если не пойдешь нам навстречу, тебя передадут гестапо! А там не станут предлагать чай и распинаться в любезностях. Тебе вырвут ногти, подпалят пальцы на ногах, присоединят электроды к губам, поливая при этом холодной водой, чтобы боль была посильнее. Тебя разденут и будут бить молотками. Разобьют лодыжки и коленные чашечки, так что ты никогда не сможешь ходить, и будут бить, бить и бить, но так, чтобы ты был в сознании и визжал от боли. Ты будешь визжать и молить о смерти, но тебя не убьют — пока не заговоришь. И ты заговоришь. Вбей это себе в голову: ты заговоришь. В конце концов, говорят все.

— Знаю, — побелев, тихо ответил Арне.

Эта его стойкость, несмотря на явные признаки страха, сбивала с толку.

Дверь отворилась, вошел генерал Браун. Ровно в шесть часов, как и договорились с Петером. Браун, как всегда, был подтянут, отглажен, с кобурой на боку, и являл собой воплощение ледяной деловитости. Пораженные легкие вынудили его изъясняться почти шепотом:

— Это тот человек, которого мы отсылаем в Германию?

Арне, несмотря на ранение, оказался быстр и ловок.

Петер смотрел в другую сторону, на Брауна, и лишь смутно заметил, как Арне потянулся к подносу. Тяжелый фаянсовый чайник, пролетев, ударил его в скулу, залив чаем физиономию. Протерев глаза, он увидел, что Арне насел на Брауна. Раненая нога не помешала ему повалить генерала на пол. Петер вскочил, но было поздно: пока Браун барахтался на полу, Арне успел расстегнуть кобуру и выхватить пистолет.

Двумя руками держа оружие, он направил его на Петера.

Тот замер. Это был девятимиллиметровый «люгер», в боевой комплект которого входит восемь патронов, но заряжен ли он? Может, Браун носит его для красоты?

Сидя на полу, Арне отполз так, чтобы спиной опереться на стену.

В дверь, которая осталась открытой, вошла Тильде:

— Что тут?..

— Стоять! — рявкнул Арне.

Петер судорожно соображал, хорошо ли Арне владеет оружием. Конечно, он кадровый военный, но, может, в авиации уделяют стрельбам не так много внимания?

Словно отвечая на вопрос, Арне так, чтобы все видели, уверенным движением снял пистолет с предохранителя.

Позади Тильде виднелись двое полицейских, которые конвоировали Арне из камеры.

Никто из них — ни эти двое, ни Петер с Тильде — не были вооружены. В тюремную камеру с оружием входить строго запрещено именно из тех соображений, что заключенные могут проделать то, что проделал Арне. Однако Браун считал, что его этот запрет не касается, и ни у кого не хватило духу потребовать, чтобы он при входе оружие сдал.

А теперь они все в руках у Арне.

— Тебе не уйти, — пробормотал Петер. — Здесь крупнейшее полицейское соединение в Дании. Нас ты уложишь, но там, дальше, полно людей с оружием. Мимо них не проскочишь.

— Знаю, — все с той же зловещей решимостью сказал Арне.

— Неужели вы решитесь убить так много ни в чем не повинных полицейских-датчан? — жалобно поинтересовалась Тильде.

— Нет, не решусь.

Головоломка начала складываться. Петер вспомнил, что сказал Арне, когда он его подстрелил: «Лучше бы ты меня убил, чертов кретин!» Это сходилось с тем фаталистским отношением, которое Арне проявлял с той самой минуты, как его арестовали. Он боялся, что может предать своих друзей и даже своего брата.

Петер внезапно понял, что должно произойти. Арне решил, что единственный способ полностью оградить себя от опасности, — умереть. Но Петер-то хотел, чтобы его пытали в гестапо и чтобы он выдал свои секреты! Он не мог допустить смерти Арне.

Несмотря на дуло, направленное прямо на него, он кинулся к Арне. И Арне в него не выстрелил. Нет, он повернул пистолет дулом к себе и прижал отверстие к шее под подбородком.

Петер всем телом рухнул на Арне. Раздался выстрел.

Петер выбил пистолет из руки Арне, но было поздно. Кровь и мозг веером брызнули на светлую стену, зацепив и физиономию Петера. Тот, перекатившись на пол, неловко вскочил на ноги.

Удивительным образом лицо Арне совсем не изменилось. Рана была на затылке, и на губах мертвого по-прежнему играла ироническая усмешка, с какой он приставил пистолет к своему горлу. Через мгновение тело сползло на бок, с глухим стуком ударилось о пол. Развороченный затылок прочертил по стене косую красную полосу.

Петер вытер лицо рукавом. Генерал Браун, трудно дыша, поднялся на ноги. Тильде подняла пистолет с полу. Все они смотрели на тело.

— Смельчак, — произнес генерал Браун в полной тишине.

Глава 20

Харальд проснулся с мыслью, что случилось нечто чудесное, только не сразу вспомнил, что именно. Он лежал на своей лежанке в апсиде церкви, завернувшись в одеяло, которое принесла Карен, с котом Пайнтопом, свернувшимся калачиком на груди, и ждал, когда вспомнится. Кажется, это чудесное как-то связано с чем-то неприятным, но он пребывал в таком восторге, что не думал об опасности.

«Ах да, Карен согласилась повести «хорнет мот», чтобы доставить меня в Англию!»

Он рывком сел, потревожив кота. Тот с недовольным воплем плюхнулся на пол.

Опасность состояла в том, что их обоих могут схватить, арестовать и убить. Несмотря на это, он был счастлив, что сможет уйму времени провести с Карен. Не то что надеялся на романтический поворот событий: понятно, что до Карен у него нос не дорос. Но все равно: даже если ему не светит поцеловать ее, мысль о том, как долго они смогут находиться рядом, будоражила кровь. И не только в полете, хотя полет, разумеется, станет венцом их отношений. Но еще до того, как они смогут взлететь, несколько дней уйдет на ремонт самолета.

«Кстати, успех дела зависит от того, справлюсь ли я с ремонтом».

Вчера ночью, с фонариком в руке, осмотреть биплан хорошенько не удалось. Сейчас, в ярком утреннем свете, потоком льющемся из высоких окон в стене над апсидой, Харальд мог объективнее оценить масштабы задачи.

Он вымылся ледяной водой из-под крана, натянул одежду и начал осмотр. Прежде всего отметил, что к шасси привязан длинный кусок веревки. Для чего? Поразмыслив, он понял: чтобы передвигать биплан, когда мотор выключен. Если крылья сложены, трудно найти точку опоры, чтобы толкать машину, а веревка дает возможность тащить ее за собой куда надо.

Пришла Карен в шортах, длинные голые ноги напоказ, и сандалиях. Кудрявые волосы свежевымыты, медным облаком окутывают лицо. Наверное, такими бывают ангелы. Страшно подумать, что в приключении, которое им предстоит, она может погибнуть…

«Нет, о смерти думать рановато, — тряхнул головой Харальд. — Я даже не подступился к ремонту. И, надо признать, в ясном свете дня объем ремонтных работ выглядит устрашающе».

Карен тоже настроилась пессимистично, хотя вчера приключение казалось заманчивым.

— Сомневаюсь, что мы успеем, всего за десять дней… нет, уже девять.

Харальд тут же впал в противоречивое настроение. Такое случалось, когда кто-то говорил ему, что он с чем-то не справится.

— Посмотрим, — буркнул он.

— У тебя такое выражение лица… — заметила Карен.

— Какое?

— Словно ты не желаешь слышать, что тебе говорят.

— Да нет у меня никакого выражения! — огрызнулся он.

— Зубы стиснул, губы поджал и хмуришься! — Карен рассмеялась.

Он поневоле улыбнулся, очень довольный, что Карен есть дело до выражения его лица.

— Так-то лучше! — кивнула она.

Харальд начал расхаживать вокруг «шершня». Увидев его впервые, он думал, что крылья сломаны, пока Арне не объяснил, что нет, просто сложены, — так удобней хранить. Он коснулся петель, которыми крылья крепились к фюзеляжу.

— Думаю, крылья удастся развернуть.

— Да, это легко! Наш инструктор Томас всегда складывал их, когда загонял его сюда. — Она потрогала ближайшее к ней крыло. — А вот ткань в очень плохом состоянии.

Крылья и фюзеляж были изготовлены из дерева, каркас обтянут тканью, выкрашенной краской. На верхней поверхности виднелись стежки толстой нитью, которыми ткань пришивалась к нервюрам. Краска потрескалась, облупилась, ткань была кое-где в дырах.

— Это всего лишь внешнее повреждение, — отозвался Харальд. — Может, ничего страшного?

— Нет. Из-за прорех может непредсказуемо меняться воздушный поток над крыльями.

— Значит, заштопаем. Меня больше волнует шасси.

Биплан явно побывал в какой-то аварии, скорее всего неудачно приземлился, как в случае, о котором рассказывал Арне. Харальд опустился на колени, чтобы поближе рассмотреть посадочный механизм. Цельная стальная цапфа, на которой вращается колесо, имела два выступа, входивших в распорку, изготовленную из овального сечения стальной трубки. Две стойки распорки были согнуты и покороблены в самой уязвимой части, там, где примыкают к цапфе. Похоже, при малейшей нагрузке хрустнут. Третья стойка, видимо, амортизатор, на вид выглядела прилично. Но в целом шасси не производило надежного впечатления.

— Это я, — призналась Карен.

— Ты была в аварии?!

— Нет. Садилась при боковом ветре, и меня повело вбок. Чиркнула крылом по земле.

— Испугалась?

— Нет. Просто почувствовала себя полной дурой. Но Том сказал, с «шершнем» это бывает, с ним самим такое случалось.

Харальд кивнул. Арне тоже об этом упоминал. Но в тоне Карен, когда она упоминала инструктора Томаса, было что-то такое, что он почувствовал ревность.

— А чего ж не починили?

— Да где тут! — Она махнула на верстак и на полку с инструментами. — Мелкие поломки Том чинил и мотор знал хорошо, но работать по металлу у нас не на чем, нужен сварочный аппарат. А потом у отца случился сердечный приступ. Приступ небольшой, обошлось, но поскольку лицензию на полет ему теперь ни за что не дадут, к биплану он интерес потерял. Вот он с тех пор и заброшен.

Харальд нахмурился. Как же ему-то справиться со сваркой? Подошел к хвосту, осмотрел крыло, которое стукнулось о землю.

— Трещин, похоже, нет. А законцовку крыла я легко починю.

— Не обольщайся, — мрачно сказала она. — Кто знает: может, там одна из деревянных распорок на пределе. Глядя сверху, не разберешься. А если крыло ослаблено, самолет рухнет.

Харальд перешел к хвосту, задняя часть которого была на петлях и двигалась вверх-вниз: как он помнил, это был руль высоты. Вертикальная его часть двигалась еще и вправо-влево. Приглядевшись, заметил, что движущиеся части управлялись стальными тросиками, выходящими из фюзеляжа. Но тросики были отрезаны.

— Что случилось с тросами? — спросил он.

— Помнится, их отрезали, чтобы починить другую машину.

— Вот это уже проблема…

— Да там отрезаны только последние метра три от каждого троса, начиная от тапрепа за панелью под фюзеляжем. До остального было не добраться.

— Все равно получается больше тридцати метров, а тросов нигде не купишь, запчастей совсем никаких не достать. Я так понимаю, оттого их и вырвали. — Объем разрушений был таков, что настроение стало падать, но он намеренно держал бодрый тон. — Что ж, давай посмотрим, что тут еще не так. — Перешел к носу, нашел две закрепы на фюзеляже, повернул их и открыл кожух обтекателя, сделанный из тонкого металла, похожего на олово, но скорее это алюминий. Осмотрел мотор.

— Четырехцилиндровый рядный двигатель, — сказала Карен.

— Да, только он почему-то вверх ногами.

— По сравнению с автомобилем — да. Тут коленвал сверху. Это чтобы поднять уровень пропеллера, чтобы он за землю не задевал.

Надо же! Харальд в жизни не видел девушек, которым известно, что такое коленвал.

— Что за человек этот Том? — спросил он как бы между прочим.

— Отличный учитель, терпеливый и надежный.

— У тебя был с ним роман?

— Да ты что! Мне было четырнадцать!

— Спорим, ты была в него влюблена!

Карен фыркнула.

— Ты, наверное, считаешь, что только так девушка способна выучить что-то про моторы!

Именно так Харальд и считал, но вслух ответил:

— Нет-нет, просто заметно, что ты говоришь о нем с теплотой. Ну, не мое дело. Я смотрю, двигатель с охлаждением…

— По-моему, все авиамоторы такие, для экономии веса.

Перейдя на другую сторону, он открыл правый обтекатель. Все шланги подачи масла и топлива были на месте, никаких следов повреждений. Открутил крышечку масляного бака, проверил уровень масла. На дне масло еще имелось.

— Вроде ничего, — задумчиво произнес он. — Давай посмотрим, заведется ли.

— Вдвоем легче. Ты садись в кабину, а я крутану винт.

— Аккумулятор, наверное, сел, за столько-то лет?

— Нет тут аккумулятора. Электричество вырабатывается двумя магнето, вращением мотора. Полезли в кабину, покажу, что делать.

Карен открыла дверцу, но тут же взвизгнула, пошатнулась и выпала — прямо Харальду в руки. Впервые он коснулся ее тела. Его словно электрическим током пронзило. Между тем она даже не заметила, что Харальд держит ее в объятиях, и ему стало стыдно, словно он пользуется ее неведением. Торопливо поставив девушку на ноги, он отступил в сторону.

— Что случилось-то?

— Мыши!

Харальд снова приоткрыл дверь. Две мышки выскочили в дверную щель и по его брюкам сбежали на пол. Карен даже задохнулась от отвращения.

Обшивка одного из сидений была вся в дырах.

— Эту проблему решить легче всего. — И Харальд позвал: — Кис-кис!

Словно из ниоткуда возник вечно голодный Пайнтоп и, подхватив кота на руки, Харальд запустил его в кабину. Пайнтоп сразу оживился, принялся метаться из угла в угол, и Харальду показалось, что длинный мышиный хвост мелькнул в отверстии под левым сиденьем, куда уходила медная трубка. Пайнтоп вспрыгнул на сиденье, перескочил на багажную полку позади него, но мышь не поймал. Потом, обследовав дыры в обшивке, отыскал там мышонка и принялся его с большой деликатностью поедать.

А Харальд на багажной полке увидел две брошюрки. Потянувшись, он их достал. Обе оказались руководством: одна по «шершню», вторая по мотору «джипси мэджор», установленному на «шершне». Харальд возликовал.

— Смотри! — крикнул он Карен.

— Лучше скажи, что там с мышами. Я не выношу этих тварей!

— Пайнтоп разогнал их. Теперь я буду оставлять дверь кабины открытой, чтобы кот свободно разгуливал. Мышей больше не увидишь.

Харальд раскрыл руководство по «шершню».

— А сейчас он что делает?

— Пайнтоп? Мышат доедает. Ты лучше посмотри, какие тут диаграммы!

— Харальд! — завопила Карен. — Это ужасно! Останови его!

— Что такое? — Харальд удивился.

— Это отвратительно!

— Это естественно.

— На это мне наплевать!

— А разве у нас есть выбор? — принялся урезонивать ее Харальд. — Нам ведь нужно избавиться от мышей? Нужно. Конечно, я мог бы повынимать их руками и бросить куда-нибудь в кусты, но Пайнтоп все равно их там съест, если до них раньше птицы не доберутся.

— Это жестоко!

— Да ради Бога, это всего лишь мыши!

— Как ты не понимаешь? Как ты можешь не понимать, что это гадко!

— Да понимаю я все, просто думаю, это глупо…

— Это ты глупый технарь, который думает только про свои механизмы. Тебе наплевать, что люди чувствуют!

Харальда это задело.

— Ты не права.

— Права! — выкрикнула Карен и убежала.

— Что, черт побери, это значит? — изумленно пробормотал Харальд.

«Неужели она в самом деле считает, что я тупой технарь и не думаю о чувствах других людей? Обидно и несправедливо».

Чтобы выглянуть из высокого окна, пришлось встать на ящик. Карен решительно шагала по дороге к замку. Шла, шла, а потом передумала и свернула в лес. Харальд подумал, не пойти ли за ней, и решил этого не делать.

«Надо же, поссориться в первый же день совместной работы! Есть ли шанс, что мы долетим до Англии?»

Он вернулся к биплану. Надо попробовать завести мотор. Если Карен выйдет из игры, придется искать второго пилота.

Все инструкции были прописаны в брошюрке.

«Поставить под колеса тормозные колодки, ручной тормоз нажать до упора».

Колодки на глаза ему не попались, тогда он подволок вплотную к колесам два ящика со всяким хламом. На стенке левой дверцы отыскал рукоятку ручного тормоза и убедился, что она задействована как нужно. Пайнтоп на сиденье с довольным видом вылизывался.

— Ее милость нашла, что ты отвратителен, — сообщил ему Харальд.

Котяра безмятежно повел глазом и выскользнул из кабины.

«Включить подачу топлива (контрольная панель в кабине)».

Он открыл дверцу и, не забираясь в кабину, дотянулся до контрольной панели. Топливомер прятался между сиденьями, перед ним располагался рычаг. Харальд передвинул его с «выкл.» на «вкл.».

«Перезалить карбюратор, приведя в действие рычаг, который находится на боку топливного насоса. В дальнейшем приток топлива обеспечивается подкачивающей помпой карбюратора».

Левый кожух так и оставался открытым, и два топливных насоса, каждый с торчащим маленьким рычажком, сами бросались в глаза. Подкачивающая помпа в глаза не бросалась, но Харальд, приглядевшись, решил, что, наверное, это вытяжное кольцо с подпружинным уплотнением. Дернул за кольцо, пощелкал рычажками…

«Есть ли толк от моих действий, сказать трудно. Топливный бак, вполне может статься, пуст. Как неприятно, что Карен ушла. Отчего я с ней вечно такой нескладный? Изо всех сил стараюсь быть любезным и обходительным, но не могу угодить. Просто беда с девушками: куда сложней, чем с моторами…»

«Закрыть или довести почти до упора дроссельную заслонку».

«Что за ерунда эти приблизительные указания. Так закрыть дроссельную заслонку или оставить чуть приоткрытой?»

Харальд нашел нужный рычажок в кабине, у левой двери. Сосредоточившись на том, как летал в «тайгер моте» с Поулем две недели назад, вспомнил, что тот оставил рычажок примерно в сантиметре от метки «выкл.». «Шершень» наверняка устроен примерно так же. Хотя тут имеется градуированная шкала от одного до десяти, которой у «тайгер мота» не было. Харальд наугад поставил рычажок на единицу.

«Поставить переключатели в положение «выкл.».

На приборной доске имелась пара переключателей, помеченных только «вкл.» и «выкл.». Вероятно, они управляют двумя магнето. Харальд сделал как написано.

Теперь надо крутануть винт.

Перейдя к носу, он ухватился за лопасть и потянул ее вниз. Та шла туго, пришлось пустить в ход всю свою силу. Наконец, повернувшись, винт щелкнул и остановился. Харальд крутанул снова. На этот раз винт пошел легче. Снова щелчок, снова остановка. В третий раз запустил его с особым рвением, надеясь, что мотор заведется.

Ничего подобного.

Он пытался снова и снова. Пропеллер двигался с легкостью, каждый раз издавая щелчки, но мотор продолжал молчать.

И тут вошла Карен.

— Не заводится?

Харальд, не ожидая, что сегодня увидит ее, страшно удивился. Сразу очутившись на седьмом небе от счастья, он ответил самым обыденным голосом:

— Трудно сказать, я только начал.

— Прости, пожалуйста, я вспылила, — пробормотала Карен.

«Это что-то новое. Я-то считал, она слишком горда, чтобы извиняться».

— Да ладно! — пробормотал Харальд смущенно.

— Понимаешь, меня выбила из колеи мысль, что кот ест мышат. Но на самом деле я понимаю, это глупо — беспокоиться о мышах, когда гибнут такие люди, как Поуль.

Харальд именно так и смотрел на вещи, но говорить об этом не стал.

— Да Пайнтоп уже смылся куда-то.

— Ничего удивительного, что не заводится. — Карен перешла к вопросам практическим точно так же, как поступал Харальд, когда смущался. — К нему три года никто не подходил.

— Может, дело в горючем. После зимы в баке могла сконденсироваться вода. Но горючее легче, так что оно плавает поверху. Попробуем слить воду. — Он снова заглянул в руководство.

— Надо выключить переключатели, от греха, — предложила Карен. — Я сейчас это сделаю.

Из руководства следовало, что на дне фюзеляжа есть панель, отвинтив которую, доберешься до пробки для слива топлива. Харальд взял с полки отвертку, улегся спиной на пол и подполз под брюхо самолета. Карен легла рядом. От нее приятно пахло мылом.

Когда он отвинтил панель, Карен подала ему раздвижной гаечный ключ. Оказалось, что слив расположен неудобно, чуть сбоку от отверстия. Именно из-за таких недоработок Харальду всегда хотелось самому руководить процессом: заставить ленивых конструкторов сделать все так, как полагается. А тут, сунув руку в отверстие, нельзя было увидеть пробку слива, действовать приходилось вслепую.

Он стал поворачивать ее постепенно, но когда отвернул совсем, в руку неожиданно хлынула ледяная жидкость. Он поспешно вытащил руку, ударившись онемевшими пальцами о край отверстия, и при этом, как назло, уронил пробку, и та укатилась. Горючее хлынуло из слива. Они с Карен откатились, чтобы не попасть под струю, и беспомощно наблюдали, пока она не иссякла. Церковь наполнило острым запахом керосина.

Харальд недобрым словом помянул капитана де Хэвилленда и прочих беспечных англичан, создателей «шершня».

— Теперь мы остались без горючего!

— Можно сцедить из «роллс-ройса», — предложила Карен.

— Там ведь не авиационное!

— «Шершень» летает и на автомобильном.

— Правда? Я не знал. — Харальд воспрянул духом. — Хорошо. Давай посмотрим, удастся ли поставить на место пробку. — Он сунул руку в отверстие, пошарил там. Безуспешно. Карен нашла на полке ершик и вымела пробку, которая закатилась до самой поперечины. Харальд завинтил слив.

Потом они занялись добычей горючего из машины. Харальд принес воронку и чистое ведро, а Карен с помощью здоровенных клещей отрезала кусок от садового шланга. Они стащили с «роллс-ройса» брезент. Карен отвинтила крышку и опустила шланг в бак.

— Может, я? — предложил Харальд.

— Нет, сейчас моя очередь.

«Наверное, хочет доказать, что не гнушается грязной работы, особенно после случая с мышами», — решил Харальд и отступил.

Карен захватила конец шланга губами и втянула воздух. Бензин попал в рот, она поморщилась и, отплевываясь, направила шланг в ведро. Харальд смотрел, как девушка гримасничает, и, вот чудеса, выглядит от этого ничуть не менее привлекательной.

Карен перехватила его взгляд.

— На что уставился?

— На тебя, конечно же! Ты такая хорошенькая, когда плюешься, — рассмеялся Харальд и тут же осекся.

Он осознал, что выдал себя, и сейчас жди взбучки. Но Карен только улыбнулась.

«Конечно, я всего-то сказал, что она хорошенькая. Вряд ли это для нее новость. Но я произнес это с нежностью, а девчонки всегда замечают такое, особенно когда ты не хочешь, чтобы замечали. Если б ей не понравилось, она бы посмотрела на меня гневным взглядом или, например, мотнула головой. А Карен, похоже, довольна, будто даже рада, что я ею любуюсь».

Он почувствовал, что пропасти между ними нет.

Ведро наполнилось, капать из шланга перестало. Бак автомобиля был пуст. В ведре набралось литров пять, не больше, но чтобы проверить мотор, хватит. Оставалось гадать, где они добудут столько бензина, сколько требуется, чтобы пролететь над Северным морем.

Харальд перенес ведро к самолету, открыл крышку бака. Та была с захватом, чтобы прилегала плотнее. Карен вставила воронку в отверстие.

— Не представляю, как нам достать еще, — вздохнула она.

— А сколько нужно?

— В бак входит двести пятьдесят литров. Но тут опять проблема. С полным баком «шершень» пролетит не больше девятисот пятидесяти километров, причем в идеальных условиях.

— Примерно на таком расстоянии от нас находится Англия.

— Поэтому если условия не идеальные — к примеру, встречный ветер, что не исключено…

— …то мы рухнем в море, — закончил мысль Харальд.

— Вот именно.

— Знаешь, давай решать проблемы по мере их поступления, — решительно тряхнул головой Харальд. — Нам сейчас хотя бы мотор завести.

— Я перезалью карбюратор. — Карен знала, что делать.

Харальд щелкнул тумблером подачи топлива.

Карен занималась заливкой, пока горючее не брызнуло на пол, а потом крикнула: «Включить индуктор!»

Харальд выполнил команду и убедился, что дроссельная заслонка по-прежнему приоткрыта.

Карен, ухватив лопасть пропеллера, рывком двинула ее книзу. Снова раздался резкий щелчок.

— Слышал? — спросила она.

— Да.

— Это пусковой ускоритель. Щелчок — признак того, что он работает. — Она провернула пропеллер еще и еще раз. Наконец крутанула его со всей силы и отскочила назад.

Мотор громко закашлял, так что по церкви прошлось эхо, и смолк.

— Ура! — закричал Харальд.

— Чему ты обрадовался?

— Была искра! Если там и есть неполадки, то пустяковые.

— Но все-таки не завелся.

— Заведется, вот увидишь. Попробуй еще раз!

Она послушалась, с тем же результатом. Изменился только цвет ее щечек — от усилий они разрумянились.

После третьей попытки Харальд выключил зажигание.

— Горючее поступает как надо, — сказал он. — На мой взгляд, проблема с зажиганием. Мне нужны инструменты.

— Тут есть набор. — Карен заглянула в кабину и, подняв подушку сиденья, вытащила из-под него полотняную сумку на кожаных ремнях.

Харальд достал оттуда гаечный ключ с цилиндрической головкой на шарнире, устроенный так, чтобы орудовать из-за угла.

— Универсальный ключ для свеч зажигания, — одобрительно кивнул он. — Хоть что-то капитан де Хэвилленд сделал как надо.

Справа в моторе находились четыре свечи зажигания. Вывинтив одну, Харальд ее осмотрел. Контакты были замаслены. Карен вытянула из кармана шортов отороченный кружевом платок, начисто вытерла свечу. Нашла среди инструментов толщиномер, проверила люфт. Харальд поставил свечу на место, и они проделали то же самое с остальными тремя.

— Еще четыре есть на другой стороне, — сообщила Карен.

Каждый из двух магнето, генераторов переменного тока, работал от собственного набора свечей зажигания. Мера безопасности, судя по всему, на случай отказа. К свечам с левой стороны добраться оказалось труднее, они находились за двумя охлаждающими перегородками, которые надо было сначала снять.

Все свечи проверены, Харальд снял бакелитовые колпачки с прерывателей зажигания и проверил контакты там. Наконец протер изнутри крышки прерывателя-распределителя обоих магнето — все тем же кружевным платочком, который превратился в грязную тряпку.

— Мы сделали все самое очевидное, — произнес он. — Если не заведется сейчас, значит, дело серьезное.

Карен снова включила подачу топлива, трижды медленно провернула пропеллер. Через открытую дверцу кабины Харальд дотянулся до включателей магнето. Карен дала пропеллеру последний толчок и отошла в сторону.

Машина нехотя рявкнула, чихнула, помолчала. Харальд до конца продвинул дроссельную заслонку — и мотор, зарокотав, ожил.

Харальд, себя не слыша, завопил от восторга. Рокот мотора, отражаясь от стен, умножался и оглушал. В окне мелькнул хвост удирающего Пайнтопа.

Карен подбежала к Харальду, встрепанная струей воздуха от пропеллера. Харальд, на седьмом небе от счастья, ее обнял.

— Получилось! — перекрикивая шум, проорал он.

Карен обняла его тоже и тоже что-то сказала. Харальд потряс головой, показать, что не слышит. Тогда она приблизилась к нему и закричала прямо в ухо, прикосновением губ щекоча ему щеку. Он поневоле подумал, как легко и естественно было бы сейчас ее поцеловать.

— Выключи, нас услышат! — прокричала она.

Тут и Харальд припомнил, что это не игрушки и починку самолета они вообще-то затеяли, чтобы выполнить миссию опасную и секретную. Потянувшись в кабину, он закрыл дроссельную заслонку и выключил индукторы. Мотор заглох.

По идее, должна бы установиться тишина, но этого не случилось. Странный шум доносился снаружи. Харальд, поначалу решив, что в ушах еще звенит от воя мотора, понемногу понял, что это не так. Сам себе не веря, он подумал, что больше всего это похоже на топот марширующих ног.

Карен с недоумением и страхом уставилась на него. Оба бросились к окну. Харальд вскочил на ящик, подставленный, чтобы дотянуться до высокого подоконника, подал руку Карен. Та встала рядом.

По дороге маршировал отряд немецких солдат, всего человек тридцать.

Сначала он подумал, что солдаты посланы за ним, но быстро сообразил, что отряд не похож на карательный — многие даже без оружия. Следом ехала телега, тяжело груженная каким-то военным снаряжением, которую тащила четверка изможденных коняг. Промаршировав мимо монастыря, колонна двинулась дальше.

— Какого черта они тут делают? — пробормотал Харальд.

— В любом случае сюда им никак нельзя! — отозвалась Карен.

Оба принялись оглядывать церковь. Главный вход находился в западной стене и представлял собой огромную, из двух деревянных створок, дверь. В нее, надо полагать, когда-то, сложив ему крылья, вкатили «шершня». Тем же путем Харальд ввел внутрь и свой мотоцикл. Изнутри из замочной скважины торчал здоровенный старинный ключ, плюс к тому через дверь был перекинут толстый деревянный, на скобах, брус.

Кроме того, имелся только один вход, маленькая боковая дверца, которая вела во внутренний монастырский двор. Через нее Харальд, как правило, и входил. В нее также был врезан замок, но ключа Харальд не нашел и поперечины на двери не было.

— Эту дверку можно забить наглухо, а входить-выходить в окно, как Пайнтоп, — предложила Карен.

— Молоток с гвоздями у нас есть… надо еще доску какую-нибудь.

Казалось бы, в помещении, полном всякого хлама, наверняка должна валяться где-нибудь прочная доска, но Харальд, порыскав, ничего подходящего не нашел. Пришлось снять верхнюю перекладину с полки над верстаком и приколотить к дверной раме.

— Крепкому парню сбить ее труда не составит, — бормотал он, — но по крайней мере никто не войдет сюда невзначай и не наткнется на наше сокровище.

— А если глянут в окно? — спросила Карен. — Подставят что-нибудь и заглянут.

— А давай прикроем пропеллер. — Харальд взялся за брезент, снятый с «роллс-ройса», и в четыре руки они натянули его на нос «шершня». Хватило даже укрыть кабину.

— Все равно похоже на самолет. — Карен отошла в сторону, чтобы оценить, как это выглядит.

— Это потому, что ты знаешь, что это такое. А человек со стороны, глядя в окно, увидит только свалку хлама.

— Если, конечно, не окажется авиатором.

— Но это ведь не солдаты люфтваффе прошли сейчас, а?

— Кто его знает, — вздохнула она. — Самое время пойти выяснить.

Глава 21

Хермии, прожившей в Дании дольше, чем в Англии, показалась вдруг, что она в незнакомой стране. Родной когда-то Копенгаген сделался враждебен, стало чудиться, что на нее все смотрят. Торопливым шагом, как бездомная беженка, шла она улицами, знакомыми с детства, по которым, беспечную и веселую, водил ее за руку отец. И пугали не только контрольно-пропускные пункты, немецкая военная форма и серо-зеленые «мерседесы». Она вздрагивала даже при виде полицейских-датчан.

У нее здесь были друзья, но связаться с ними Хермия не решалась — боялась навлечь опасность и на них тоже. Поуль погиб, Йенс, не исключено, арестован, и кто знает, что стряслось с Арне.

Усталая, одеревенелая после бессонной ночи на пароме, Хермия маялась беспокойством об Арне, но, физически ощущая, как тикают часы, приближая полнолуние, вела себя с предельной осторожностью.

Дом Йенса Токсвига на улице Святого Павла стоял в ряду других, таких же одноэтажных, с входной дверью, выходящей прямо на тротуар. Номер пятьдесят три выглядел нежилым. Никто не подходил к двери за исключением почтальона. Вчера, когда Хермия звонила сюда с Борнхольма, в доме находился минимум один полицейский, а теперь, видимо, пост сняли.

Хермия пригляделась к соседним домам. В том, что справа, неухоженном, обитала молодая пара с маленьким ребенком, из тех, кто слишком поглощен собственной жизнью, чтобы обращать внимание на соседей. Однако дом слева, опрятный, свежевыкрашенный, с нарядными занавесками, принадлежал пожилой женщине, которая уже несколько раз подходила к окну.

Пронаблюдав часа три, Хермия подошла к двери аккуратного домика и постучалась. Дверь открыла пухлая особа лет шестидесяти, в переднике. Бросила взгляд на маленький чемоданчик в руке Хермии.

— Я, милочка, никогда не покупаю то, что мне приносят к порогу, — заявила она и покровительственно улыбнулась, словно такая позиция указывала на ее общественное превосходство.

Хермия улыбнулась в ответ.

— Мне сказали, дом пятьдесят три освободился и его можно снять.

Дама в переднике заулыбалась совсем иначе.

— Что, подыскиваете жилье? — заинтересовалась она.

— Да. — Соседка оказалась именно такой любительницей совать нос в чужие дела, как надеялась Хермия. — Я выхожу замуж.

Взгляд соседки тут же переполз на левую руку Хермии. Та показала ей свое обручальное кольцо.

— Как мило! Что ж, могу сказать, неплохо будет иметь респектабельных соседей… после всего, что тут произошло.

— А тут что-то произошло?

— Тут было гнездилище коммунистов-шпионов!

— Да что вы говорите? Не может быть!

Женщина скрестила руки на стянутой корсетом груди.

— Их арестовали в прошлую среду, всю шайку.

Хермия, похолодев, продолжала поддерживать беседу.

— О Боже! И сколько ж их было?

— В точности не скажу, но, во-первых, сам жилец, господин Токсвиг, никогда б на него не подумала, хоть он и мог бы вести себя поуважительней к старшим, а во-вторых, в последнее время у него квартировал летчик, симпатичный такой молодой человек, жаль только, неразговорчивый, и еще разные, в основном такой на вид военный народ…

— И что, их всех скопом в среду и арестовали?

— На этом самом тротуаре, вот видите, где спаниель господина Шмидта метит фонарный столб, видите? Тут прямо была стрельба!

Хермия ахнула и закрыла рукой рот.

Соседка покивала, очень довольная впечатлением, произведенным на слушательницу.

— Полицейский в штатском подстрелил одного из коммунистов. Из пистолета.

Хермия, в ужасе от того, что может услышать, с трудом выдавила:

— И кого подстрелили?

— Ну, сама-то я не видела, — с безмерным сожалением произнесла соседка. — Я была у сестры на Рыбачьей улице, ходила к ней взять узор для вязания, мне нужно жакет связать. Но подстрелили точно не господина Токсвига, это я могу вам сказать, потому что фру Эриксен из вон той лавки, которая все видела, сказала, что человек тот ей незнаком.

— Его… убили?

— Нет-нет! Фру Эриксен считает, что его ранили в ногу. Он громко стонал, когда приехала «скорая» и его укладывали на носилки.

Хермия была уверена, что раненый — Арне. Ей стало так больно, словно пуля вонзилась в нее. Дыхание перехватило, голова пошла кругом. Надо было отделаться от этой противной сплетницы, которая с таким смаком обсуждала трагедию.

— Мне нужно идти, — с трудом выговорила она. — Какая ужасная история.

— Так что дом сдадут, не сомневайтесь, надо лишь подождать немножко, — вдогонку произнесла дама.

Хермия пошла прочь, ничего не ответив. Она брела наугад, пока не увидела кафе. Хермия зашла туда и присела собраться с мыслями. Чашка морковного чая помогла немного справиться с потрясением.

«Надо выяснить поточней, что произошло с Арне и где он сейчас находится. Но сначала нужно устроиться где-то на ночь», — размышляла Хермия.

Удалось снять номер в дешевой гостинице неподалеку от набережной. Местечко сомнительное, но комната запиралась на ключ. Примерно к полуночи постучали, невнятный голос осведомился, не хочет ли она выпить, так что пришлось подпереть дверь стулом.

Заснуть так и не удалось. Большую часть ночи Хермия провела, гадая, кого все-таки ранили на улице Святого Павла. Если Арне, то серьезна ли рана? А если не Арне, то арестовали его вместе с остальными, или он еще на свободе? У кого это узнать? Можно связаться с его родителями, но если они не в курсе, то перепугаются до смерти, начни она их расспрашивать о здоровье сына. Можно обратиться к друзьям, у них много общих друзей, но те, кто мог бы знать, что случилось, либо погибли, либо сидят в тюрьме, либо скрываются.

Почти на рассвете ей пришло в голову, что есть один человек, которому наверняка известно, арестован ли подчиненный, — его командир. Потому она направилась на вокзал и села в поезд на Водаль.

Поезд неспешно ехал на юг, останавливаясь в каждой деревушке, а Хермия думала о Дигби. Теперь он уже в Швеции, нетерпеливо ждет на причале в Калвсби, когда она появится там с Арне и пленкой. Рыбак вернется без нее, расскажет, что Хермия в назначенное время не пришла. Дигби будет ломать голову, что случилось: то ли ее поймали, то ли что-то не заладилось. Также будет волноваться насчет ее, как она сама волнуется сейчас насчет Арне.

В летной школе атмосфера была невеселая. Ни единого самолета в поле, ни единого в небе. Занимались в основном мелким ремонтом да в одном ангаре объясняли новичкам устройство мотора.

Хермии подсказали, как пройти в штаб. Назваться пришлось настоящим именем, потому что тут находились люди, которые знали ее раньше. Она попросила, чтобы начальник базы принял ее, добавив:

— Скажите, что я приятельница Арне Олафсена.

Хермия понимала, что идет на риск. С майором Ренте она встречалась прежде и помнила, что он высокий, худой, усатый, но понятия не имела о его убеждениях. Если благоволит немцам, ей придется худо. Чего доброго, позвонит в полицию и доложит, что объявилась любознательная англичанка. Но он тепло относился к Арне, как, впрочем, относились к нему очень многие люди. Есть надежда, что не выдаст. Придется рискнуть. Необходимо выяснить, что случилось.

Он принял ее немедленно и сразу узнал.

— Боже мой! Вы невеста Арне! А я думал, вы уехали домой, в Англию. — И поторопился прикрыть за ней дверь.

«Хороший признак, — подумала Хермия. — Раз он не хочет, чтобы нас слышали, значит, не собирается оповещать о моем появлении полицию. По крайней мере сейчас».

Она решила не объяснять, что привело ее в Данию. Пусть сам делает выводы.

— Я ищу Арне, — просто сказала Хермия. — Боюсь, у него неприятности.

— Положение хуже, чем вы думаете, — отозвался Ренте. — Думаю, вам лучше присесть.

— В чем дело? — всполошилась Хермия. — Почему мне лучше присесть? Что случилось?

— В среду его арестовали.

— И?..

— Он попытался бежать, его ранили.

— Значит, это был он…

— Простите?..

— Соседка сказала, что один из арестованных был ранен. Как он себя чувствует?

— Прошу вас, присядьте.

— Плохо, да? — Хермия села.

— Да. — Ренте помедлил и только потом, понизив голос, медленно произнес: — К огромному моему сожалению, вынужден сообщить вам, что Арне больше нет.

Хермия отчаянно вскрикнула. В глубине души она предполагала, что такое возможно, но мысль о том, что потеряла его навеки, была невыносима. Теперь, когда сбылись самые страшные страхи, Хермия чувствовала себя так, словно ее сбил поезд.

— Нет, — вымолвила она. — Не может быть…

— Он умер в полицейском застенке.

— Что? — С усилием она заставила себя вслушаться в то, что ей говорят.

— Он умер в полиции.

Ужасная мысль настигла ее.

— Его пытали?

— Не думаю. У меня создалось впечатление, что он покончил с жизнью, чтобы никого не выдать под пыткой.

— Боже мой…

— Пожертвовал собой, чтобы спасти друзей.

Ренте расплылся у нее перед глазами, и Хермия поняла, что видит его сквозь слезы. И ощутила поток соленой влаги на щеках. Она принялась шарить по карманам, искать платок. Ренте протянул ей свой. Лицо Хермия вытерла, но слезы лились все равно.

— Я сам только сейчас узнал, — произнес Ренте. — Мой долг — позвонить его родителям.

Родителей Арне Хермия хорошо знала. С несгибаемым пастором ладить было непросто: взаимодействовать с людьми он мог, только подчинив их себе, а Хермия подчиняться умела плохо. Сыновей своих пастор, несомненно, любил, но любовь свою выражал, устанавливая правила поведения. Что касается матери, то больше всего Хермии запомнились ее руки, вечно красные от домашней работы: стирки, готовки, мытья полов. Хермию окатило волной сочувствия к старикам, и ее собственная боль слегка отступила. Что с ними будет…

— Какое тяжкое дело — сообщить им такое… — покачала она головой.

— Да. Ведь Арне — их первенец.

Это навело на мысль о втором сыне Олафсенов, Харальде. В отличие от смуглого брюнета Арне Харальд был светлокож и светловолос, да и в остальном они различались: Харальд куда серьезней, некоторым образом интеллектуал, обделенный непобедимым обаянием Арне, но по-своему мальчик славный. Арне говорил, что собирается посоветоваться с ним насчет того, как пробраться на базу в Санде. Любопытно, что известно Харальду? Принимал ли он участие в деле?

Мыслила Хермия деловито, но на автомате, ощущая опустошение в душе. Страшный удар, пережитый ею, не помешает действовать, но такой, как прежде, она уже никогда не будет.

— Что еще сказали в полиции? — спросила Хермия.

— Официальное сообщение состояло в том, что он умер во время допроса и что «виновных в его смерти не обнаружено», — так они называют самоубийство. Но приятель, который служит в полиции, сказал мне, что Арне сделал это, чтобы избежать допросов в гестапо.

— У него что-нибудь нашли?

— Что вы имеете в виду?

— Например фотоснимки.

Ренте весь подобрался.

— Мой приятель об этом не говорил, и для нас с вами даже обсуждать такую возможность небезопасно. Фрекен Маунт, я очень тепло относился к Арне и ради его памяти был бы рад помочь вам любым доступным мне способом, но прошу помнить: я присягал нашему королю, а король повелел нам сотрудничать с оккупационными силами. Независимо от моих собственных убеждений я не вправе потворствовать шпионажу. И если приду к выводу, что некто в подобную деятельность вовлечен, сочту своим долгом подать рапорт.

Хермия кивнула. Намек более чем прозрачный.

— Признательна вам за прямоту, майор. — Она встала, промокнула глаза, вспомнила, что платок одолжил ей майор. — Спасибо и за платок. Я выстираю и пришлю его вам.

— Пустяки какие, забудьте! — Выйдя из-за стола, он взял ее за руки. — В самом деле, мне невыразимо жаль. Примите мое глубочайшее сочувствие.

— Благодарю вас.

Хермия вышла из здания и слезы хлынули снова. Носовой платок Ренте промок насквозь.

«Кто бы мог подумать, что во мне столько воды», — подумала Хермия.

Глядя на окружающее сквозь пелену слез, кое-как она добрела до железнодорожной станции и, немного придя в себя, принялась обдумывать, как действовать дальше. Задание, из-за которого погибли Поуль и Арне, не выполнено: по-прежнему позарез необходимо до полнолуния добыть фотоснимки радара с острова Санде, — но теперь у нее имеется еще один побудительный мотив — месть. Выполнив задание, она самым чувствительным образом нанесет удар тем, из-за кого погиб Арне. И еще у нее появилось новое качество, которое пойдет на пользу делу: бесстрашие.

О себе Хермия больше не думала, готовая на любой риск: в том числе идти по улицам Копенгагена с гордо поднятой головой. И горе тому, кто попытается остановить ее.

«Но все-таки, что делать?» — вопрошала она себя молча.

Вернее всего, ключевая фигура — брат Арне. Только Харальд может знать, побывал ли Арне на Санде до того, как его схватила полиция, и были ли у него фотографии в момент ареста. Больше того, есть идея, где можно найти Харальда.

Поезд до Копенгагена тащился так медленно, что, когда наконец дополз до столицы, было уже поздно пускаться в дальнейший путь. Хермия вернулась в ту же скромную гостиницу, снова подперла дверь стулом и, наревевшись, заснула, а назавтра первым же поездом отправилась за город, в деревню Йансборг.

«На полпути к Москве», — гласил заголовок газеты, которую она купила на станции. Немецкие войска продвигались с удивительной скоростью. Всего через неделю после начала войны взяли Минск, и уже были на подходе к Смоленску, пройдя триста километров в глубь советской территории.

До полнолуния оставалось всего восемь дней.

Школьной секретарше Хермия представилась как невеста Арне Олафсена, и ее тут же провели в кабинет директора. Внешне Хейс напомнил ей жирафа в очках, взирающего на мир с высоты своего роста.

— Значит, вот вы какая, будущая жена Арне, — поднявшись навстречу, дружелюбно произнес он. — Рад знакомству.

Похоже, о трагедии он еще не в курсе.

— Значит, вы ничего не знаете?

— О чем? Боюсь, я…

— Арне погиб.

— О Боже! — Хейс рухнул на стул так, словно у него подломились ноги.

— Я думала, вам сообщили.

— Нет. Когда это произошло?

— Вчера утром, в полицейском управлении в Копенгагене. Он покончил с собой, чтобы избежать допроса в гестапо.

— Какой ужас…

— Означает ли это, что его брат пока ничего не знает?

— Понятия не имею. Харальд здесь больше не учится.

— В самом деле? — удивилась она.

— К сожалению, его пришлось исключить.

— Я-то думала, он у вас лучший ученик…

— Так и было, но он совершил проступок.

Вдаваться в существо школьных проступков времени не было.

— А где он сейчас?

— В родительском доме, я полагаю. — Хейс нахмурился. — А вам он, простите, зачем?

— Мне нужно потолковать с ним.

— О чем именно, позвольте спросить? — медленно произнес Хейс.

На этот вопрос Хермия ответила не сразу. Из осторожности следовало умолчать о задании, но последние вопросы Хейса подсказывали: он что-то знает.

— Видите ли, у Арне в момент ареста могло оказаться при себе кое-что из того, что принадлежит мне.

Хейс старался делать вид так, словно разговор мало что значит, однако, держась на край стола, сжал руки так, что побелели костяшки пальцев.

— Могу я узнать, что именно?

— Несколько фотографий, — снова помолчав, рискнула ответить Хермия.

— А…

— Вы понимаете, о чем я?

— Да.

«Очень важно, чтобы Хейс мне доверился, ведь, с его точки зрения, я вполне могу назваться невестой Арне, а на самом деле быть секретным агентом полиции».

— Из-за этих фотографий Арне погиб, — вздохнула Хермия. — Он должен был доставить их мне.

Хейс кивнул, словно пришел к какому-то решению.

— Уже после своего исключения Харальд вернулся сюда, в школу, ночью и разбил окно, чтобы попасть в фотолабораторию.

Хермия перевела дух. Значит, Харальд проявил пленку!

— Вы видели снимки?

— Да. Мне пришлось сказать, что на них изображены молодые дамы в рискованных позах, но это отговорка. На самом деле там было военное оборудование.

Фотографии сделаны! У Хермии камень с души свалился.

«Значит, — с облегчением вздохнула она, — задание выполнено. Но где же пленка? Успел ли Харальд передать ее Арне? Если да, значит, она в полиции и жертва Арне напрасна».

— Когда это было? — поинтересовалась Хермия.

— В прошлый четверг.

— Арне арестовали в среду.

— Значит, пленка еще у Харальда.

— Да.

«Значит, жертва была не напрасна. Пленка находится не у врага, она еще здесь, где-то».

— От души вас благодарю. — Хермия встала.

— Вы направляетесь на Санде?

— Да. Надо найти Харальда.

— Удачи вам! — вздохнул сочувственно Хейс.

Глава 22

В немецкой армии находилось около миллиона лошадей. Почти при каждой дивизии имелась ветеринарная рота, в обязанности которой входило лечить больных и раненых животных, обеспечивать им кормежку, ловить беглецов. Одну из таких рот разместили в Кирстенслоте. Очень некстати для Харальда офицеры расположились в замке, а солдаты, примерно сотня, — в палатках, разбитых перед замком. В кельях монастыря, примыкающих к церкви, где прятался Харальд, устроили лечебницу для лошадей. Церковь военных уговорили не использовать. Карен особо просила отца добиться этого — мол, жалко, если чужие люди, солдаты, испортят милые с детства вещи, которые там хранятся.

Господин Даквитц известил командира роты, капитана Кляйса, что в церкви издавна устроен склад и свободного места там нет. Взглянув в окно, — Харальда в церкви не было, его Карен предупредила, — Кляйс согласился оставить церковь как есть, взамен, правда, затребовав для своих нужд дополнительно три комнаты в замке.

Немцы держались вежливо, дружелюбно, но проявляли и любопытство. Ко всем трудностям починки «шершня», которых и без того хватало, прибавилась опасность находиться буквально под носом у немецких солдат.

В тот день Харальд отвинчивал гайки, на которых держалась погнутая вильчатая распорка, чтобы снять ее и, проскользнув мимо солдат, отнести в мастерскую к фермеру Нильсену. Если Нильсен позволит, Харальд хотел ее отремонтировать. Вес самолета на это время примет на себя третья распорка шасси, крепкая, та, что с амортизатором. С колесным тормозом скорее всего дело тоже неладно, но по поводу тормозов Харальд волноваться не собирался. Они нужны в основном при рулежке, а Карен пообещала, что справится без них.

Работая, Харальд то и дело поглядывал в окно, словно ожидая, что в нем появится капитан Кляйс. Носатый, с выпирающей челюстью, тот выглядел очень воинственно. Однако в окно никто не смотрел, и скоро распорка оказалась в руках у Харальда.

Привстав на ящик, он выглянул наружу. Восточную часть церкви частично загораживала пышная крона дерева. Вроде поблизости никого нет. Харальд выбросил распорку в окно и выпрыгнул следом.

Стоя под деревом, можно было видеть просторную лужайку перед фасадом замка. Солдаты разбили там четыре большие палатки, разместили свое хозяйство: джипы, фургоны для перевозки лошадей, цистерну с бензином. Сейчас между палатками мелькали несколько человек, остальные находились кто где: отправляли здоровых животных на железнодорожную станцию, забирали оттуда новоприбывших, торговались с фермерами насчет сена, лечили больных лошадей в Копенгагене и других городах.

Подхватив распорку с земли, Харальд споро зашагал к лесу, но, завернув за угол, увидел капитана Кляйса. Крупный, сурового вида вояка стоял на широко расставленных ногах, скрестив на груди руки, и беседовал о чем-то с сержантом. Оба обернулись и посмотрели прямо на Харальда.

От страха к горлу подкатила тошнота.

«Неужели меня так сразу и поймают?»

Он застыл на ходу, лихорадочно соображая, не повернуть ли назад, но это значило сразу признать себя виноватым. Его поймали с уликой, деталью от самолета в руках, и единственный способ выкрутиться — держаться как ни в чем не бывало. Он двинулся дальше, стараясь держать распорку так небрежно, словно это что-то обыкновенное — теннисная ракетка, скажем, или книга какая-нибудь.

Кляйс обратился к нему по-немецки:

— Ты кто?

Он сглотнул, стараясь сохранить самообладание.

— Харальд Олафсен.

— И что ты несешь?

— Это? — Сердце колотилось как бешеное. Что бы такое придумать… — Это… деталь сенокосилки с комбайна.

Тут ему пришло в голову, что вряд ли неученый парень с фермы так хорошо говорит по-немецки. Интересно, понимает ли это капитан Кляйс.

— А что с комбайном? — поинтересовался тот.

— Да вот, наехал на валун в поле, ось погнулась.

Кляйс взял у него распорку. Оставалось надеяться, что он понятия не имеет, что разглядывает. В самом деле, его специальность — животные, с чего бы ему распознать деталь шасси самолета…

Затаив дыхание, Харальд ждал приговора. Наконец Кляйс вернул ему железяку.

— Что ж, иди!

Харальд вошел в лес. Убедившись, что немцы больше его не видят, он остановился, прислонился к дереву, отдышался. Момент был ужасный, едва-едва не стошнило. Но обстоятельства таковы, что такие ситуации могут случаться на каждом шагу. Надо привыкать.

День стоял теплый, но облачный, летом в Дании, где от моря всюду недалеко, это обычное дело. На подходе к ферме мысли переключились на фермера Нильсена: «Интересно, очень ли он злится из-за того, что я, проработав всего денек, без предупреждения исчез».

Фермер стоял во дворе и мрачно смотрел на трактор, у которого из-под капота валил пар.

— Вернулся, беглец? — неласково спросил он. — Чего надо?

«Начало необнадеживающее», — вздохнул про себя Харальд.

— Вы уж извините, что я исчез, не предупредив, — сказал Харальд. — Меня срочно вызвали домой. Даже времени не было с вами поговорить.

Нильсен не поинтересовался, что за срочность такая.

— Мне не по карману платить ненадежным работникам.

Вот это уже получше. Если старика больше волнуют деньги, пусть оставит их себе.

— Я не прошу мне платить.

Нильсен на это хмыкнул, но взгляд его чуточку смягчился.

— А что ж ты тогда просишь?

Харальд помедлил. Закавыка в том, чтобы старик знал как можно меньше.

— Одолжения.

— Какого именно?

Харальд протянул ему распорку.

— Можно, я починю это в вашей мастерской? Это от моего мотоцикла.

— Ну ты и наглец, парень! — Нильсен только покачал головой.

«А то я не знаю кто я», — ухмыльнулся про себя Харальд.

— Послушайте, это очень важно, — умоляющим голосом произнес он. — Разрешите, а? Вместе платы за тот день, что я отработал?

— Ну что ж… — Было видно, как не хочется Нильсену идти навстречу, но соображения экономии победили. — Ладно, чини. — Харальд постарался скрыть ликование, и тут фермер прибавил: — Только сначала исправь этот чертов трактор.

Харальд про себя чертыхнулся. Жаль губить целый час на трактор Нильсена, когда так мало времени на починку самолета. Впрочем, тут всего-то что вскипел радиатор.

— Идет, — кивнул он, и Нильсен потопал дальше наводить порядок.

Вскоре вода в тракторе выкипела и стало возможно осмотреть мотор. Харальд сразу заметил, что в месте соединения с трубкой из системы охлаждения сочится вода. Значит, прохудился шланг. Заменить его, разумеется, нечем, но, на удачу, «родного» шланга имелся некоторый излишек, так что, отрезав прохудившийся конец, удалось подсоединить его снова. Добыв на кухне ведро горячей воды, Харальд перезалил радиатор — лить холодную в перегретый мотор неразумно, — и завел трактор, чтобы убедиться, что соединение держится.

Наконец-то можно идти в мастерскую.

Чтобы укрепить погнувшуюся распорку, нужен был тонкий стальной лист. Он уже знал, где найдет его. На стене висели четыре металлические полки. Харальд освободил верхнюю, переложив все с нее на три остальные, и снял. С помощью ножниц по металлу подровнял неровный край листа, отрезал четыре полоски железа. Каждую вставил в тиски, постукивая молотком, изогнул в дугу и приварил к распорке. Закончив, отошел поглядеть, что получилось, и сам себя похвалил:

— Нельзя сказать, что красиво, зато прочно.

На пути к замку его сопровождали шумы армейской лагерной жизни: перекликались люди, заводились моторы, всхрапывали кони. Вечерело, солдаты возвращались к ужину, исполнив дневные дела. Харальда обеспокоило, удастся ли пробраться в церковь незамеченным.

К монастырю он подошел с тыла. У северной стены, покуривая, стоял молодой рядовой. Харальд кивнул ему, в ответ парень произнес по-датски:

— Привет! Меня зовут Лео.

Харальд выдавил улыбку.

— Рад познакомиться! Харальд.

— Покурим?

— Спасибо, мне недосуг. В другой раз!

Завернув за угол, Харальд нашел бревно, подкатил под одно из окон, встал на него и заглянул в церковь. Стекла в окне не было. Харальд просунул внутрь распорку и уронил ее так, чтобы она упала на ящик, который стоял под окном. Подпрыгнув, она скатилась на пол. Подтянувшись, сам пробрался в церковь.

— Привет, — произнес кто-то.

Сердце его замерло, но потом он увидел, что это Карен. Стоя за хвостом самолета, она занималась починкой крыла, у которого повреждена законцовка. Харальд, подхватив с пола распорку, понес ей показать.

И тут раздалось по-немецки:

— А я-то думал, тут пусто!

Харальд повернулся на голос. Рядовой Лео. Это его голова виднелась в окне. Харальд смотрел на него, кляня все на свете.

— Это склад, — буркнул он.

Лео взобрался на подоконник и соскочил внутрь. Харальд бросил взгляд на хвост самолета. Карен исчезла. Лео оглядывался с видом скорей любопытствующим, чем подозрительным.

Самолет стоял, укрытый брезентом от пропеллера до кабины, крылья сложены. Однако фюзеляж был на виду и хвостовое оперение в дальнем конце церкви, хоть и густой сумрак, но разглядеть можно. К счастью, внимание Лео привлек «роллс-ройс».

— Хорошая машина! — воскликнул он. — Твоя?

— К сожалению, нет. Мой — вон, мотоцикл. — И показал распорку, которую еще держал в руке. — Эта штука для коляски. Пытаюсь ее исправить.

— А! Рад бы тебе помочь, — доверчиво сказал Лео, — но я в машинах, знаешь ли, совсем ничего не понимаю. Я больше по лошадям.

— Понятное дело, — отозвался Харальд.

Они были примерно одного возраста, и Харальд почувствовал симпатию к одинокому парню, оказавшемуся далеко от дома. Тем не менее он от души желал, чтобы Лео убрался до того, как углядит лишнее.

Раздался резкий свисток.

— На ужин зовут, — вздохнул Лео.

«Слава Богу», — подумал Харальд.

— Рад был потолковать с тобой, Харальд. Еще увидимся?

— Конечно!

Лео, встав на ящик, выбрался из окна.

— О Господи! — выдохнул Харальд.

Из-за хвоста появилась Карен, бледная и взволнованная.

— Да, вот это попали…

— Он ничего не заподозрил, просто хотел поболтать.

— Избави нас Бог от дружелюбных германцев, — улыбнулась Карен.

— Аминь!

Харальду очень нравилось, когда она улыбается. Словно солнышко вышло. Но — к делу. С трудом оторвав от нее взгляд, он пошел посмотреть, чем Карен там занималась. Оказалось, заделывала прорехи. Карен была в старых брюках, пригодных, по виду, для работы в саду, и мужской рубашке с закатанными рукавами.

— Наклеиваю заплатки, — объяснила она. — Когда клей высохнет, прокрашу поверху, чтобы воздух не проходил.

— Да где ж ты достала ткань, клей, краску?

— В театре. Пришлось пококетничать с декоратором.

— Молодчина! — Наверняка ей пара пустяков заставить мужчин делать все, что она ни попросит. Декоратору повезло! — А чем ты вообще весь день занимаешься в театре?

— Готовлю главную партию в «Шопениане».

— И что, будешь выступать?

— Нет. Там еще два состава, и чтобы выступить, надо, чтобы обе балерины заболели.

— Жаль. Мне хочется на тебя посмотреть.

— Если произойдет невозможное, добуду тебе билетик. — Она повернулась к крылу. — Надо удостовериться, что там нет внутренних повреждений.

— То есть осмотреть деревянные перекладины под обшивкой?

— Ну да.

— Что ж, теперь, когда у нас есть все, чтобы заделать прорехи, думаю, можно сделать разрез и просто заглянуть внутрь.

— Давай… — с сомнением пробормотала она.

Вряд ли обычный нож возьмет прокрашенную ткань, но на полке с инструментами нашелся острый резак.

— Где будем резать?

— У стоек.

Он с силой вжал конец резака в ткань. Первая прорезь сделана, дальше пошло легко. Образовался Г-образный надрез, и Харальд откинул лоскут ткани, открыв довольно просторное отверстие.

Подсвечивая себе фонариком, Карен наклонилась, пытаясь изнутри увидеть крыло. Потом просунула в дыру руку, схватилась за что-то, с рвением потрясла.

— Кажется, нам везет. Вроде все крепко.

Она отошла, Харальд занял ее место. Залез рукой внутрь, схватился за перекладину, подергал туда-сюда. Все крыло пошло ходуном, но по ощущению конструкция была прочная.

Карен довольно улыбнулась и кивнула:

— Дело пошло. Если завтра закончу с крылом, а ты привинтишь распорку, корпус за исключением проводов будет готов… И у нас еще целых восемь дней.

— Не вполне. Думаю, чтобы нашу информацию могли как-то использовать, до Англии надо добраться хотя бы за сутки до рейда. Таким образом, уже семь. И чтобы добраться туда на седьмой день, надо вылететь в предыдущий вечер и лететь всю ночь. Так что у нас шесть дней в лучшем случае.

— Тогда закончу с тканью сегодня. — Карен посмотрела на часы. — Сбегаю, покажусь за ужином и вернусь как только смогу.

Закрыв крышкой баночку с клеем, она под краном вымыла руки, намылив их мылом, которое принесла из дому. Он смотрел, как она это делает. Когда Карен уходила, накатывала грусть. Хотелось быть рядом с ней весь день, каждый день. Видимо, именно эта мысль заставляет людей жениться и выходить замуж.

«Хотел бы я жениться на Карен? Глупый вопрос. Конечно, хотел бы. Никаких сомнений».

Он попытался представить, какими они будут через десять лет, пресыщенные, уставшие друг от друга, но не смог. Это невероятно. С Карен никогда не соскучишься.

— О чем задумался? — Она вытерла руки полотенцем.

У Харальда вспыхнули щеки.

— О будущем. Что оно нам сулит.

Карен ответила на удивление прямым взглядом, и Харальду показалась, что она прочла его мысли.

— Долгий перелет через Северное море, — сказала она, отведя взгляд. — Почти тысяча километров без приземления. Так что стоит получше позаботиться о том, чтобы наш старый «воздушный змей» выдержал эту передрягу. — Она подошла к окну, вскочила на ящик. — Не смотри! Такие прыжки благовоспитанным девицам не подобают.

— Клянусь, не буду! — рассмеялся Харальд, но бессовестно нарушил клятву.

Затем он обратил все свое внимание на аэроплан. Присоединить распорку к шасси много времени не потребовало. Винты и болты лежали там, где он их оставил, на верстаке. Едва он закончил, вернулась Карен — гораздо быстрей, чем ожидалось.

Харальд встретил ее обрадованной улыбкой, но заметил, что девушка чем-то расстроена.

— Что-то случилось?

— Звонила твоя мама.

— Черт! — разозлился Харальд. — Надо было мне проболтаться, куда я еду! С кем она говорила?

— С моим отцом. Но он твердо сказал, что тебя здесь нет, и, похоже, она поверила.

— Слава Богу. — Хорошо, сообразил не говорить матери, что его пристанищем станет заброшенная церковь! — А зачем она вообще звонила?

— Плохие новости.

— Что такое?

— Насчет Арне.

Харальд вдруг понял, с нахлынувшим чувством вины, что последние дни думать забыл о брате, а ведь тот в тюрьме!

— Что случилось?

— Арне… Арне умер.

Харальда как по голове ударили.

— Умер? — переспросил он, будто не понимал значения этого слова. — Как это может быть?

— В полиции сказали, покончил с собой.

— Покончил с собой?..

Мир вокруг рушился, церковные стены рассыпались, деревья в парке, вырванные с корнем, валились, замок Кирстенслот уносило прочь ураганным ветром.

— Зачем?! — прохрипел Харальд.

— Чтобы избежать допроса в гестапо. Так сказал командир Арне.

— Избежать… — Харальд тут же понял, что это значит. — Он боялся, что не выдержит пыток.

— Смысл был такой, — кивнула Карен.

— Если б заговорил, он бы меня выдал.

Карен промолчала, не соглашаясь и не возражая.

— Он покончил с собой, чтобы защитить меня. — Харальду вдруг захотелось, чтобы Карен подтвердила такое толкование. Он взял ее за плечи и закричал: — Это так, правда? Иначе не может быть! Он сделал это для меня! Да скажи же что-нибудь, ради Бога!

— Я думаю, ты прав, — прошептала Карен.

Мгновенно гнев Харальда стих, обратившись горем, и горе нахлынуло волной, обессилило. Из глаз хлынули слезы, он затрясся в рыданиях.

— О Господи, — с трудом выговорил он и закрыл мокрое лицо руками. — О Господи, что же это…

Карен обняла его, нежно уткнула его голову себе в плечо. Плечо промокло, слезы текли ей за шиворот. Она гладила Харальда по затылку, целовала мокрые щеки.

— Бедный мой братик, — бормотал Харальд. — Бедный Арне…

— Мне так жаль, — вторила ему Карен. — Милый, милый Харальд, мне так жаль…

Глава 23

Просторный внутренний двор полицейского управления в тот день был залит солнцем. Окружала его аркада из сдвоенных колонн, расставленных в строгом порядке. На взгляд Петера Флемминга, идея архитектора заключалась в том, что порядок и регулярность позволяют свету истины освещать человеческое несовершенство. Он часто думал о том, прав ли в своей догадке, или архитектор просто решил, что неплохо бы соорудить круглый внутренний двор.

Они с Тильде Йесперсен стояли в галерее, опершись на колонны, и курили. Тильде была в блузке без рукавов, на гладких предплечьях виднелись тонкие светлые волоски.

— Гестапо закончило с Йенсом Токсвигом, — сообщил он.

— И что же?

— Ничего. — Петер раздраженно передернул плечами, словно желая стряхнуть с себя усталость и отчаяние. — Конечно, он рассказал все, что знал. Что состоял в «Ночном дозоре», что передавал информацию Поулю Кирке, что согласился принять у себя Арне Олафсена, когда тот пустился в бега. Кроме того, сказал, что группа организована невестой Арне, которая работает в британской разведке.

— Интересно, но никуда не ведет.

— Именно. К несчастью для нас, Йенс не знает, кто проник на военную базу на Санде, и понятия не имеет про пленку, которую проявлял младший брат Арне, Харальд.

Тильде глубоко затянулась и выпустила дым из ноздрей.

Петер смотрел, как она обращается с сигаретой. Ему казалось, Тильде целует ее.

— Думаю, пленка по-прежнему у него.

— Либо у него, либо он кому-то ее передал. В любом случае с ним надо потолковать.

— А где он?

— У родителей, на Санде, скорее всего. Другого дома у него нет. — Петер бросил взгляд на часы. — Через час у меня поезд.

— А почему просто не позвонить?

— Еще сбежит, чего доброго.

Тильде нахмурилась.

— А что ты скажешь родителям? Не думаешь, что они обвинят тебя в том, что произошло с их Арне?

— Откуда им знать, что я был рядом, когда Арне застрелился? Они не знают даже, что я его арестовал.

— Пожалуй, — с сомнением призналась Тильде.

— Мне наплевать, что они думают, — отмахнулся Петер. — Генерал Браун чуть до потолка не подскочил, когда я доложил, что шпионы могли добыть фотографии с Санде. Бог его знает, что там у немцев, но это первостепенный секрет. И винит он в этом меня. Если пленку вывезут из Дании, даже не представляю, что он со мной сделает.

— Но ведь именно ты раскрыл эту шпионскую сеть!

— Сдается мне, лучше бы я этого не делал… — Бросив окурок на пол, Петер растер его подошвой. — Я хочу, чтобы ты поехала на Санде со мной.

Ясные голубые глаза ответили ему оценивающим взглядом.

— Разумеется, если нужна моя помощь.

— И еще я хочу познакомить тебя с моими родителями.

— А где я остановлюсь?

— В Морлунде есть маленькая гостиница, там тихо и чисто. Думаю, тебе понравится.

«Конечно, отец сам держит гостиницу, но она слишком близко к дому. Если поселить Тильде там, судачить примется все население Санде», — подумал Петер.

Они никогда не говорили о том, что произошло между ними на квартире у Петера, хотя это случилось почти неделю назад. Петер считал, что обязательно должен сделать это: заняться любовью с Тильде на глазах у Инге, — и Тильде пошла на такое, поняла эту его потребность, разделила страсть. Но потом ей стало неловко, и Петер отвез ее домой, где оставил, на прощание поцеловав.

Больше это не повторялось. Одного раза достаточно, чтобы доказать то, что хотел доказать Петер. На следующий вечер он пошел к Тильде домой, но ее сын раскапризничался, никак не мог заснуть, и пришлось уйти. Нынешняя поездка на Санде казалась ему шансом наконец заполучить Тильде, закрепить отношения.

— А как же Инге? — помедлив, спросила она.

— Агентство обеспечит круглосуточный уход, как в ту нашу поездку на Борнхольм.

— Понятно.

Обдумывая положение, она глядела в глубь двора, а Петер смотрел на ее профиль: маленький нос, улыбка в углах рта, решительный подбородок. Он вспомнил, как им было хорошо. Неужели она забыла?

— Разве ты не хочешь провести вместе ночь?

Она повернулась к нему с улыбкой.

— Конечно, хочу! Пойду соберу чемодан.

Назавтра утром Петер проснулся в гостинице «Остерпорт» в Морлунде. Гостиница была вполне респектабельная, однако владелец ее, Эрланд Бертен, не был женат на женщине, которая именовала себя «фру Бертен». В Копенгагене у Бертена имелась законная жена, не дававшая ему развода. Ни одна душа в Морлунде об этом не знала. Флемминг сам случайно узнал, когда расследовал дело об убийстве некого Якоба Бертена, даже не родственника.

Петер намекнул Эрланду, что познакомился с настоящей фру Бертон, но распространяться об этом не стал, понимая, какую власть дает ему этот секрет над владельцем гостиницы. Теперь он всегда мог рассчитывать на благоразумие Эрланда. Что бы ни случилось здесь между Петером и Тильде, Эрланд никому не расскажет.

Однако провести ночь вместе Петеру с Тильде не удалось. Поезд опоздал, и в Морлунде они оказались глубоко за полночь, когда последний паром на Санде давно ушел. Вымотанные, раздраженные, они расселились по одноместным номерам, чтобы поспать хоть пару часов. Теперь надо было попасть на первый паром.

Петер, торопливо одевшись, постучался в дверь Тильде. Глядясь в зеркало над камином, та надевала соломенную шляпку. Чтобы не смазать помаду, он поцеловал ее в щеку.

До гавани прошлись пешком. При посадке на паром местный полицейский и немецкий солдат вместе проверили у них документы. Петер удивился и решил, что это еще одна мера безопасности, введенная немцами из-за проявления серьезного интереса противника к базе на Санде. Но Петеру она тоже на руку. Предъявив полицейское удостоверение, он попросил проверяющих несколько следующих дней записывать имена всех, кто направляется на остров. Интересно проверить, кто прибудет хоронить Арне.

На острове их дожидалось конное такси, обычно доставляющее приезжих в гостиницу. Петер велел вознице доставить их в дом пастора.

Солнце, показавшись из-за горизонта, оранжевым светом зажгло оконца низких домов. Ночью прошел дождь, и на лезвиях жесткой травы, покрывающей песчаные дюны, сверкали капли. Море чуть волновалось под ветерком. Похоже, остров хотел показать себя перед Тильде во всей красе.

— Как тут красиво! — воскликнула она.

Петеру было приятно, что ей тут нравится. Он показал, на что обратить внимание: вон гостиница, вон дом его отца (самый большой на острове), вон военная база, которая так привлекает шпионов.

Подъехав к дому пастора, Петер заметил, что дверь в церковь приоткрыта, и услышал пианино.

— Это, наверное, Харальд, — воскликнул он и понял, что взволнован.

Неужели все так просто? Откашлялся и, когда заговорил снова, позаботился, чтобы голос звучал ниже и спокойней.

— Пойдем посмотрим?

Они вышли из коляски.

— Когда мне вернуться за вами, господин Флемминг? — поинтересовался возница.

— Подождите, пожалуйста, здесь.

— Но у меня другие клиенты…

— Я сказал, подождите!

Возница пробурчал что-то себе под нос.

— Если, когда мы вернемся, вас здесь не будет, вы уволены, — громко произнес Петер.

Недовольный возница только развел руками.

Они вошли в церковь. У дальней стены сидел за пианино высокий человек. Сидел он спиной к двери, но Петер сразу узнал эти широкие плечи и купол головы. Сам пастор, Бруно Олафсен.

Петер кисло поджал губы. Он жаждал арестовать Харальда. Следует взять себя в руки и постараться, чтобы сила желания не сказалась на здравости суждений.

Пастор играл протяжный, печальный церковный гимн. Глянув на Тильде, Петер понял, что ее переполняет сочувствие.

— Не обольщайся, — пробормотал он. — Старый тиран весь в броне.

Гимн все длился и длился. Петер решил не дожидаться конца.

— Пастор! — громко окликнул он.

Но тот оборвал игру, лишь доиграв пассаж, и еще мгновение музыка витала в воздухе. Наконец он повернулся к вошедшим.

— А, юный Петер, — тусклым голосом уронил он.

Петера поразило, как старик сдал. Лицо избороздили морщины, голубые глаза утратили свой ледяной блеск.

— Мне нужен Харальд, — справившись с удивлением, заявил Петер.

— Я и не предполагал, что ты пришел с соболезнованиями, — холодно ответил пастор.

— Он здесь?

— Это что, допрос?

— Почему вы об этом спрашиваете? Разве Харальд замешан в чем-либо противозаконном?

— Разумеется, нет!

— Рад слышать. Так он дома?

— Нет. Его нет на острове. Я не знаю, где он.

Петер глянул на Тильде. Вот незадача! Но, с другой стороны, получается, у Харальда рыльце в пушку. Иначе с чего бы ему скрываться?

— А где он может быть, как вы думаете?

— Пошел прочь!

«Как всегда, высокомерен, но на этот раз ему это с рук не сойдет», — злорадно подумал Петер.

— Ваш старший сын покончил с собой, потому что его поймали на шпионаже, — безжалостно произнес он.

Пастор вздрогнул, будто Петер его ударил. Тильде ахнула, и Петер понял, что она неприятно поражена, но все равно продолжил:

— Ваш младший сын, не исключено, виновен в таком же преступлении. Так что не советую заноситься перед полицией.

Когда-то гордое лицо пастора сделалось несчастным и уязвимым.

— Говорю тебе, я не знаю, где Харальд, — вяло отозвался он. — Еще вопросы есть?

— Что вы скрываете?

Пастор вздохнул.

— Ты один из моих прихожан, и если придешь ко мне за духовной поддержкой, я не оттолкну тебя. Но говорить с тобой по иной причине не стану. Ты нагл, жесток и никчемен, как мало кто из Божьих созданий. Пошел прочь с глаз моих!

— Вы не вправе выгонять людей из церкви, церковь вам не принадлежит!

— Придешь молиться — добро пожаловать. В ином случае — вон!

Петер помешкал. Не хотелось признавать, что его выгнали, но он знал, что потерпел поражение. Петер взял Тильде за руку и повел из церкви.

— Говорил же тебе: его голыми руками не возьмешь.

— По-моему, он страшно страдает. — Тильде была сама не своя.

— Еще бы. Но говорит ли он правду?

— Очевидно, что Харальд скрывается, а следовательно, пленка почти наверняка у него.

— Значит, надо его найти. Сомневаюсь, что отцу неизвестно, где он.

— Разве пастор когда-нибудь лгал?

— Нет, никогда. Но ради сына можно сделать исключение.

— Ничего из него не вытянешь, — отмахнулась Тильде.

— Согласен. Но мы на верном пути, это главное. Ладно, пойдем попытаем мать. Уж она-то по крайней мере из плоти и крови.

Они направились к дому. Петер постучал в кухонную дверь и вошел, не дожидаясь ответа, — так на острове поступали все.

Лисбет Олафсен праздно сидела у стола. Петер в жизни не видел ее без дела: вечно она что-то шила, готовила, убирала. Даже в церкви была занята: расставляла стулья, раздавала или собирала молитвенники, подкладывала торф в печку, которой зимой отапливалось просторное помещение. Теперь она сидела и смотрела на свои руки. Кожа на них была в трещинах и мозолях, как у рыбаков.

— Фру Олафсен?

Она обернулась на голос. Глаза у нее были красные, щеки ввалились. Гостя признала не сразу.

— Здравствуй, Петер, — без выражения произнесла она.

На этот раз он решил подойти к делу помягче.

— Мне так жаль Арне…

Мать безучастно кивнула.

— Это Тильде. Мы работаем вместе.

— Рада знакомству.

Петер уселся за стол и кивнул Тильде, чтобы тоже села. Кто знает, может, простые, обыденные вопросы выведут фру Олафсен из оцепенения.

— Когда похороны?

— Завтра, — подумав, ответила она.

Уже лучше.

— Я говорил с пастором, — сказал Петер. — Мы заходили в церковь.

— Его сердце разбито. Хотя он этого не показывает.

— Я понимаю. Харальд, наверное, тоже переживает.

Бросив на него взгляд, она снова уставилась на свои руки. Взгляд был беглый, но Петер прочел в нем страх и желание обмануть.

— Мы не говорили с Харальдом, — произнесла она.

— Почему?

— Мы не знаем, где он.

Петер не мог сказать точно, когда она лжет, а когда нет, но нюхом чуял, что задача ее — обмануть. То, что пастор и его жена — люди, которые претендуют на то, что они морально выше других, считают возможным сознательно скрывать правду от полиции, ужасно его злило.

— Очень вам советую с нами сотрудничать! — Он повысил голос.

Тильде остерегающе коснулась его рукой и вопросительно посмотрела. Он кивнул, разрешая продолжить.

— Фру Олафсен, — вступила она. — Мне очень жаль, но должна сказать вам, что Харальд, возможно, тоже вовлечен в противозаконную деятельность, как и Арне.

В глазах матери мелькнул страх.

— Чем дольше он этим занимается, — продолжала Тильде, — тем бо2льшие неприятности его ожидают.

Женщина покачала головой и ничего не сказала.

— Сообщив нам, где он находится, вы окажете ему самую большую услугу.

— Я не знаю, где он, — повторила она уже не так твердо.

Почувствовав слабину, Петер встал и, облокотившись на стол, приблизил к ней лицо.

— Я видел, как Арне умер, — резко произнес он.

Фру Олафсен в ужасе распахнула глаза.

— Я видел, как ваш сын приставил дуло к своему горлу и нажал на спуск!

— Петер, не надо! — выдохнула Тильде.

Он отмахнулся.

— Я видел, как брызнули на стену его кровь и мозги!

Несчастная мать вскричала от ужаса и горя.

«Вот-вот расколется», — с удовлетворением подумал Петер и стал давить дальше.

— Ваш старший сын был шпион и преступник, и он плохо кончил. Кто с мечом пришел, от меча и погибнет, как говорится в Библии. Хотите той же судьбы для своего второго сына?

— Нет, — прошептала она, — нет!

— Тогда скажите мне, где он!

Дверь распахнулась, и в кухню широким шагом вошел пастор.

— Ты мразь, — объявил он.

Петер выпрямился, захваченный врасплох.

— Это моя обязанность — опросить…

— Вон из моего дома!

— Пойдем, Петер, — пробормотала Тильде.

— Я все-таки хочу знать…

— Немедля! — загремел пастор. — Вон! — И пошел обходить стол.

Петер на шаг отступил. Он знал, что не должен позволять кричать на себя. Он здесь на законной основе, по работе, он полицейский и потому имеет право задавать вопросы. Но присутствие неистового пастора внушило ему робость, хотя под пиджаком у него был пистолет. Петер обнаружил вдруг, что шаг за шагом пятится к двери.

Тильда, открыв ее, вышла.

— Я с вами еще не закончил, — неубедительно проговорил Петер уже за порогом.

Пастор захлопнул дверь прямо перед его лицом.

Петер развернулся.

— Чертовы лицемеры! Оба!

Коляска их дожидалась.

— Домой, к отцу, — велел Петер, и они уселись.

В дороге он попытался выбросить унизительную сцену из головы и сконцентрироваться на том, что делать дальше.

— Харальд где-то скрывается, — буркнул он.

— Это очевидно, — сухо произнесла Тильде, и Петер понял, что она расстроена.

— Он не в школе, не дома, и у него нет родственников, кроме тех, что в Гамбурге.

— Можно разослать его фотографию.

— Сложно будет найти. Пастор не позволял детям сниматься, он считает, что это грех тщеславия. Ты ведь не заметила в кухне никаких фото, верно?

— А школьная фотография?

— В Янсборге нет такой традиции. Единственная фотография Арне, которую мы отыскали, — из его армейского дела. Сомневаюсь, что у Харальда вообще есть хоть один снимок.

— Так каков наш следующий ход?

— Я думаю, он у кого-нибудь из друзей, а?

— Разумно.

Тильде не смотрела на него. Петер вздохнул. Недовольна. Ну что ж.

— Значит, вот что ты сделаешь, — произнес он командным тоном. — Позвони в управление. Пошли Конрада в Янсборгскую школу. Пусть возьмет там домашние адреса всех одноклассников Харальда. Потом по каждому адресу надо разослать людей, порасспрашивать там, поразнюхать.

— Так они живут по всей Дании. Потребуется месяц, не меньше, ко всем съездить. Сколько у нас времени?

— Очень мало. Трудно сказать, как скоро Харальд найдет способ переправить пленку в Лондон, но он парень сообразительный, черт бы его побрал. Привлеки местную полицию, если необходимо.

— Хорошо.

— Если он не у друзей, значит, прячется у кого-то из членов этой шпионской группы. Надо остаться на похороны и посмотреть, кто появится. Проверить каждого. Один из них может знать, где Харальд.

Коляска сбавила ход на подъезде к дому Акселя Флемминга.

— Ты не против, если я поеду в гостиницу? — спросила вдруг Тильде.

Родители ждали их к обеду, но Петер видел, что Тильде не в настроении.

— Хорошо. — Он хлопнул возницу по плечу: — Давай к парому.

Некоторое время они ехали молча.

— Чем займешься в гостинице? — поинтересовался Петер.

— Думаю, мне лучше вернуться в Копенгаген.

— Да что, черт побери, с тобой такое? — разозлился Петер.

— Мне неприятно то, что здесь произошло.

— Но мы должны были это сделать!

— Не уверена.

— Наш долг вынудить этих людей рассказать, что им известно.

— Долг — это еще не все.

Эту же фразу, помнилось, произнесла она, когда они спорили про евреев.

— Не играй словами! Долг — это твоя обязанность. Никаких исключений. В том-то и беда с нашим миром.

Паром стоял у причала. Тильде выбралась из коляски.

— Это просто жизнь, Петер, вот и все.

— Потому-то у нас такая преступность! Разве ты не хотела бы жить в мире, где каждый исполняет свой долг? Только представь! Добропорядочные люди в ладной форме делают что положено — без всякой расхлябанности, в срок, никаких полумер. Если бы все преступления карались, и без поблажек, у полиции стало бы гораздо меньше забот!

— Ты на самом деле хочешь именно этого?

— Да! И если когда-нибудь возглавлю полицию, а нацисты по-прежнему будут у власти, именно так все и будет! Что плохого?

Она кивнула, но на вопрос не ответила.

— До свидания, Петер.

Тильде пошла к парому, а он закричал ей вслед:

— Ну так скажи, что, что в этом плохого?!

Но она взошла на паром, так и не повернув головы.

Часть IV