— А вы не замечали, чтобы кто-либо из ваших коллег в последние недели вел себя как-то странно или не так, как обычно?
— Да вы меня допрашиваете, как в гестапо, — сказала Дженни.
— Считайте, как хотите, так замечали вы?..
— Нет, не замечала.
— Еще один вопрос. У вас температура нормальная?
— Черт побери, вы что, хотите сказать, что я подцепила Мадобу-два?
— Вы не простужены, вас не лихорадит?
— Нет!
— Значит, все в порядке. Вы уехали из страны одиннадцать дней назад — если бы с вами было что-то не так, вы чувствовали бы симптомы гриппа. Благодарю, Дженни. По всей вероятности, в журнале просто отсутствует отметка, но нам необходимо в этом удостовериться.
— Что ж, вы испортили мне ночь. — И Дженни повесила трубку.
— Как вам не стыдно, — произнесла Тони в мертвый телефон. Она положила трубку и сказала: — Дженни Кроуфорд проверена. Корова, но честная.
Директора лаборатории звали Ховард Макэлпайн. Густая седая борода, взбиравшаяся высоко по щекам, создавала впечатление, будто вокруг глаз у него розовая маска. Он был педантичен, но не придирчив, и Тони, в общем, с удовольствием работала с ним, а вот сейчас он кипел. Он сидел, откинувшись на стуле, забросив руки за голову.
— Скорее всего незарегистрированный материал был вполне законно кем-то использован, забывшим сделать запись в журнале. — Он сказал это раздраженным тоном, так как уже дважды говорил то же самое.
— Надеюсь, что вы правы, — не слишком уверенно произнесла Тони.
Она встала и подошла к окну. Комната отдела персонала выходила на пристройку, где размещалась ЛБЗ-4. Новое здание было построено в том же стиле, что и «Кремль» — с трубами, похожими на сахарные батончики, и башней с часами, так что человеку постороннему трудно было угадать снаружи, где находится сугубо секретная лаборатория. Однако стекла в ее стрельчатых окнах были матовые, резные дубовые двери не открывались, а с голов горгулий смотрели одноглазые телевизионные камеры. Это был цементный бункер, замаскированный под дом в викторианском стиле. В новом доме было три уровня. На первом этаже размещались лаборатории. Помимо помещений для исследований и складов, там находился еще медицинский изолятор для заразившихся опасным вирусом. Им ни разу не пользовались. Верхний этаж был отведен для вентиляционного оборудования. А внизу сложные машины стерилизовали все отходы из здания. Только люди выходили живыми из этого дома.
— Мы многое узнали из этого обзвона, — примирительным тоном произнесла Тони.
Она нервничала, считая, что находится в сложном положении. Оба мужчины были старше ее — и по положению, и по возрасту: обоим было за пятьдесят. И хотя Тони не имела права приказывать им, она убедила их воспринять случившееся как кризис. Эти мужчины хорошо относились к ней, но их добрая воля была на пределе. Тем не менее Тони считала, что должна настоять на своем. Ведь на карту были поставлены безопасность людей, репутация компании и ее карьера.
— В будущем у нас всегда должны быть номера телефонов всех, кто имеет доступ в ЛБЗ-четыре, где бы они ни находились, чтобы в случае чрезвычайной ситуации можно было быстро с ними связаться. И мы должны просматривать журнал чаще, чем раз в год.
Макэлпайн буркнул что-то себе под нос. Как директор лаборатории, он отвечал за журнал, и настроение его объяснялось тем, что это он должен был обнаружить отсутствие пометки в журнале. Он плохо выглядел по сравнению с деловитой Тони.
Тони повернулась к другому мужчине, директору по кадрам.
— Как далеко мы продвинулись по вашему списку, Джеймс?
Джеймс Эллиот оторвал взгляд от экрана компьютера. По манере одеваться он походил на брокера — носил полосатые костюмы и пестрые галстуки, словно желал выделяться среди ученых, ходивших в твиде. Такое было впечатление, что он считал правила безопасности нудной бюрократией, возможно, потому, что сам никогда не работал с вирусами. Тони находила, что он помпезен и глуп.
— Мы переговорили со всеми, кроме одного, из двадцати семи сотрудников, имеющих доступ в ЛБЗ-четыре, — произнес он, подчеркивая слова, словно учитель, уставший что-то объяснять самому тупому в классе ученику. — Все сказали правду, когда в последний раз заходили в лабораторию и открывали хранилище. Ни один не заметил, чтобы кто-то из коллег вел себя странно. И никого не лихорадит.
— А кто у нас остался неохваченным?
— Майкл Росс, лаборант.
— Я знаю Майкла, — сказала Тони. Это был застенчивый неглупый человек лет на десять младше ее. — Я даже была у него дома. Он живет в коттедже милях в пятнадцати отсюда.
— Он работает в нашей компании восемь лет без единого замечания. — Макэлпайн провел пальцем по списку и сказал: — В последний раз он заходил в лабораторию две недели назад — проверял животных.
— А потом что делал?
— Был в отпуске.
— Он должен был сегодня выйти на работу, — вставил Эллиот. И посмотрел на свои часы. — То есть вчера. В понедельник утром. Но не явился.
— Сказался больным?
— Нет.
Тони в удивлении подняла брови.
— И мы не можем с ним связаться?
— Ни его домашний телефон, ни мобильный не отвечают.
— Вам это не кажется странным?
— То, что одинокий молодой мужчина решил продлить отпуск, не предупредив своего нанимателя? Так же странно, как то, что в Гленко идет дождь.
Тони снова повернулась к Макэлпайну:
— Но вы же говорите, что Майкл на хорошем счету.
Вид у директора лаборатории был встревоженный.
— Он человек очень добросовестный. Удивительно, что он решил устроить себе отпуск без разрешения.
— Кто был с Майклом, когда он в последний раз заходил в лабораторию? — спросила Тони. Она знала, что кто-то должен был с ним быть, так как по правилам в ЛБЗ-четыре из-за опасности никто не мог работать в одиночестве.
Макэлпайн взглянул на свой список.
— Биохимик доктор Ансари.
— По-моему, я его не знаю.
— Ее. Это женщина. Моника.
Тони взяла трубку телефона.
— Какой у нее номер?
Моника Ансари говорила с эдинбургским акцентом и, похоже, была разбужена от крепкого сна:
— Ховард Макэлпайн мне уже звонил.
— Извините, что беспокою вас снова.
— Что-то случилось?
— Это по поводу Майкла Росса. Мы не можем его найти. Вы, кажется, были с ним в воскресенье, две недели назад в ЛБЗ-четыре.
— Да. Одну минуту. Я включу свет. — Пауза. — Господи, неужели так поздно?
— Майкл на другой день ушел в отпуск, — не отставала Тони.
— Он сказал мне, что собирается съездить к матери в Девон.
Тони тут же вспомнила, почему она была у Майкла дома. Около полугода назад она упомянула в разговоре в столовой, как ей нравятся портреты пожилых женщин Рембрандта — с какой любовью выписаны каждая складочка, каждая морщинка. Сразу видно, сказала она, как, должно быть, Рембрандт любил свою мать. Майкл так и расцвел и сказал, что у него есть копии нескольких рисунков Рембрандта, которые он вырезал из журналов и каталогов аукционов. После работы она поехала с Майклом к нему посмотреть портреты — изображения пожилых женщин в изящных рамках занимали всю стену его маленькой гостиной. Тони волновалась, опасаясь, что он предложит ей остаться — он ей нравился, но не в таком плане, — однако, к ее облегчению, выяснилось, что он хотел лишь показать ей свою коллекцию. Словом, она решила, Майкл — маменькин сынок.
— Это нам поможет, — сказала Тони Монике. — Подождите немного. — Она повернулась к Джеймсу Эллиоту: — Есть у нас данные его матери для контакта?
Эллиот повел мышкой и щелкнул.
— Она числится как его ближайший родственник. — И взял телефонную трубку.
А Тони снова заговорила с Моникой:
— В тот день Майкл выглядел как всегда?
— Абсолютно.
— Вы вместе вошли в лабораторию?
— Да. Потом, конечно, каждый пошел в свою раздевалку.
— А когда вы вошли в саму лабораторию, он был уже там?
— Да, он быстрее переоделся.
— Вы работали рядом с ним?
— Нет. Я была в боковом отсеке — занималась выращиванием живой ткани. А он проверял животных.
— Вы ушли из лаборатории вместе?
— Он ушел на несколько минут раньше.
— У меня такое впечатление, что он мог заглянуть в хранилище без вашего ведома.
— Вполне мог.
— А какого вы мнения о Майкле?
— Нормальный малый… по-моему, безобидный.
— Угу, это доброе слово о нем. А вы не знаете, есть у него девушка?
— По-моему, нет.
— Вы считаете его привлекательным?
— Приятный, но не сексуальный.
Тони улыбнулась.
— Точно. Ничего странного за ним не замечали?
— Нет.
Почувствовав, что женщина ответила нерешительно, Тони помолчала, давая ей подумать. Рядом с ней Эллиот говорил с кем-то — просил позвать к телефону Майкла Росса или его мать.
Через минуту Моника сказала:
— То, что человек живет один, еще не значит, что он чокнутый, верно?
Тем временем Эллиот произнес в трубку:
— Как странно. Извините, что потревожил вас так поздно.
Услышав это, Тони захотелось узнать, в чем дело. И она поспешила закончить свой разговор:
— Еще раз спасибо, Моника. Надеюсь, вы сумеете снова заснуть.
— Мой муж — семейный врач, — сказала Моника. — Мы привыкли, что нам звонят среди ночи.
Тони повесила трубку.
— У Майкла Росса было полно времени открыть хранилище, — сказала она. — И он живет один. — Она посмотрела на Эллиота: — Вы дозвонились до его матери?
— Это телефон дома для престарелых, — сказал Эллиот. Вид у него был встревоженный. — И миссис Росс умерла прошлой зимой.
— А, черт, — вырвалось у Тони.
Сильные прожекторы освещали башенки и остроконечные крыши «Кремля». Градусник показывал минус пять, но на небе не было ни облачка, и снег не шел. Здание выходило в викторианский сад со старыми деревьями и кустами. В сером свете на три четверти полной луны обнаженные нимфы играли в сухих фонтанах под охраной каменных драконов.