Наконец Дикштейн осознал, что Кортоне не участвует в разговоре. Сменив тему, он стал рассказывать о хозяине дома, куда они направлялись:
— Стивен Эшфорд — личность примечательная. Большую часть жизни провел на Ближнем Востоке; говорят, нажил там небольшой капитал и тут же потерял его. Он пускался в разные авантюры, например, пересекал Аравийскую пустыню на верблюдах.
— Это, пожалуй, самый разумный способ передвижения по пустыне, — заметил Кортоне.
— У него жена-ливанка, — добавил Ростов.
Кортоне взглянул на Дикштейна.
— Та самая…
— Совсем молодая, — поспешно перебил Дикштейн. — Эшфорд привез ее в Англию перед началом войны и устроился здесь преподавателем семитских языков. Если он начнет угощать тебя марсалой вместо хереса, значит, ты злоупотребил гостеприимством.
— Их тут различают? — удивился Кортоне.
— Вот мы и пришли.
Кортоне ожидал увидеть чуть ли не мавританскую виллу, но дом Эшфорда оказался имитацией стиля Тюдор; само здание было окрашено в белый цвет, а двери и наличники — в зеленый. Сад перед домом больше походил на джунгли. К центральному входу вела дорожка из кирпича; приятели вошли в открытую дверь и оказались в тесном квадратном холле. Откуда-то доносились отголоски смеха — вечеринка уже началась. Внезапно распахнулась внуренняя дверь, и к ним навстречу вышла ослепительно красивая женщина.
Кортоне замер, словно загипнотизированный. Послышался голос Дикштейна: «Познакомьтесь, это мой друг, Алан Кортоне», и ему позволили пожать изящную кисть цвета шоколада, сухую и теплую.
Женщина повернулась и повела их за собой в гостиную. Дикштейн тронул Кортоне за плечо и ухмыльнулся: он догадывался, какие эмоции терзают друга. Кортоне обрел дар речи и тихонько воскликнул:
— Вот это да!
Крошечные рюмки с хересом чинно выстроились на маленьком столике, как на параде. Хозяйка подала одну из них Кортоне и улыбнулась.
— Кстати, меня зовут Эйла Эшфорд.
Он жадно рассматривал ее, пока она занималась гостями. Эйла выглядела совершенно естественно — без малейших следов макияжа на изумительном лице, с прямыми черными волосами, в простом белом платье и сандалиях, тем не менее все вместе производило потрясающий эффект наготы. Кортоне стало жарко от внезапно нахлынувших животных фантазий.
Усилием воли он заставил себя отвернуться и принялся разглядывать помещение. Судя по обстановке, хозяева жили не по средствам: на всем лежал налет элегантной небрежности. Из-под роскошного персидского ковра выглядывал облупившийся серый линолеум; на журнальном столике валялись детали радиоприемника, который кто-то пытался чинить; на стенах бросались в глаза более темные прямоугольники обоев в том месте, где раньше висели картины; некоторые рюмки были явно из другого набора.
В комнате собралось около дюжины человек. У камина араб в жемчужно-сером европейском костюме хорошего покроя разглядывал деревянную резную облицовку. Эйла Эшфорд подозвала его.
— Познакомьтесь, это Ясиф Хасан, друг нашей семьи. Он учится в Вустере.
— Я знаком с Дикштейном, — сказал Хасан, пожимая руки остальным.
Весьма хорош собой для черномазого, подумал Кортоне, и держится высокомерно — все они задирают нос, когда наскребают деньжат и белые господа пускают в свой дом.
— Вы из Ливана? — спросил Ростов.
— Из Палестины.
— Ага! — оживился Ростов. — И что вы думаете о плане ООН по разделу Палестины?
— Плевать на план, — лениво ответил араб. — Англичане должны уйти, а в моей стране создадут демократическое правительство.
— Но ведь тогда евреи будут в меньшинстве, — возразил Ростов.
— Так они и в Англии в меньшинстве. Что ж теперь, устроить им национальный дом в Суррее?
— Суррей никогда не был их родиной — в отличие от Палестины.
Хасан изящно пожал плечами.
— Ну да, в те времена, когда Англия была родиной валлийцев, Германия — англичан, а норманны жили в Скандинавии. — Он повернулся к Дикштейну: — У тебя есть чувство справедливости, что скажешь?
Дикштейн снял очки.
— Справедливость здесь ни при чем. Я просто хочу, чтобы у меня был свой дом.
— Даже если для этого придется выгнать меня из моего? — спросил Хасан.
— Можешь забрать себе весь Ближний Восток.
— Он мне не нужен.
— Что и требовалось доказать, — вставил Ростов. — Раздел просто необходим.
Эйла Эшфорд предложила гостям сигареты. Кортоне взял одну и помог ей прикурить. Пока другие спорили о политике, Эйла спросила Кортоне:
— А вы давно знаете Дикштейна?
— Мы познакомились в 1943-м, — ответил он, глядя, как шоколадные губы смыкаются вокруг сигареты — Эйла даже курила сексуально.
Аккуратно сняв табачную крошку с кончика языка, она сказала:
— Ваш товарищ вызывает мое любопытство.
— Почему?
— Нат — совсем еще мальчик, но какой-то… опытный, зрелый. И, хоть он и кокни, нисколько не смущается в присутствии всех этих господ из высшего общества. К сожалению, он никогда о себе не рассказывает.
Кортоне кивнул.
— Я тоже начинаю понимать, что мало знаю его.
— Муж говорит, у него большие способности.
— Однажды он спас мне жизнь.
— Бог ты мой! — Эйла пристально взглянула на Кортоне, словно прикидывая, не слишком ли тот драматизирует. — Расскажите мне.
К ним подошел лысеющий мужчина среднего возраста в мешковатых вельветовых брюках. Коснувшись ее плеча, он спросил:
— Милая, как тут дела?
— Все хорошо, — ответила она. — Мистер Кортоне, познакомьтесь — мой муж, профессор Эшфорд.
— Очень приятно, — пробормотал Кортоне. Он ожидал увидеть по крайней мере Лоуренса Аравийского[242]. Может, у Ната все-таки есть шанс?
— Мистер Кортоне рассказывал мне, как Нат спас ему жизнь.
— Да что вы! — удивился Эшфорд.
— История довольно простая, — сказал Кортоне. Он оглянулся на Дикштейна — тот был погружен в разговор с Хасаном и Ростовым. Их позы выдавали отношение каждого к теме обсуждения: Ростов стоял, широко расставив ноги, тряся указательным пальцем, словно учитель, уверенный в своей догме; Хасан курил, прислонившись к книжному шкафу, сунув руку в карман, притворяясь, будто спор о будущем его страны ведется из чисто теоретического, праздного интереса; Дикштейн скрестил руки на груди, вздернул плечи и склонил голову в напряжении; его поза противоречила бесстрастному тону реплик. До них донеслась фраза «Британцы обещали Палестину евреям» и ответная реплика «Бойтесь даров от воров».
Кортоне повернулся к Эшфордам и принялся рассказывать:
— Дело было на Сицилии, в местечке под названием Рагуза — холмистый такой городок. Я сопровождал отряд «Подразделения Т»[243]. Так вот, к северу мы наткнулись на немецкий танк в крохотной ложбине, у самой рощицы. В нем никого не было, но я на всякий случай кинул туда гранату. Когда мы проезжали мимо, раздался выстрел — всего один, — и с дерева свалился немец с пулеметом. Оказалось, что он там прятался, дожидаясь нас; его-то Нат и подстрелил.
Глаза Эйлы заблестели от восторга, а вот ее муж изрядно побледнел. Видимо, желудок профессора не был готов к теме жизни и смерти. «Ну, старичок, надеюсь, Дикштейн не станет посвящать тебя в свои «приключения», раз ты такой нежный», — подумал Кортоне.
— В это время англичане обходили город с другой стороны, — продолжил он. — Нат, как и я, заметил танк и почуял ловушку. Он засек снайпера и как раз ждал, не появится ли еще кто-то, — а тут мы. Так что если бы не Нат, я бы сейчас тут не стоял.
Какое-то время все молчали. Наконец Эшфорд произнес:
— Мы склонны слишком быстро забывать, а ведь это было так недавно…
Эйла вспомнила об обязанностях хозяйки.
— Мы обязательно еще поговорим с вами перед уходом, — сказала она Кортоне и отошла в другой конец комнаты, где Хасан пытался открыть стеклянную дверь, выходящую в сад.
Эшфорд нервно провел пальцами по тонким прядям за ухом.
— Нам, гражданским, обычно рассказывают о крупных сражениях, но сами солдаты, наверное, больше помнят вот такие локальные случаи.
Кортоне кивнул, думая о том, что Эшфорд явно не имеет ни малейшего представления о войне. Интересно, вправду ли молодость профессора была такой уж полной приключений, как расписывал Дикштейн?
— Ну а потом я привез его в гости к родне — наша семья как раз из Сицилии. Те закатили в честь Ната пир. Мы провели вместе всего несколько дней, но сблизились, как братья — ну, вы понимаете.
— Конечно.
— Когда я узнал, что его взяли в плен, то потерял надежду увидеть его живым.
— Вам известны подробности? — спросил Эшфорд. — Он не любит об этом говорить.
Кортоне пожал плечами.
— Он пережил лагеря.
— Ему повезло.
— Вы так думаете?
Эшфорд пристально посмотрел на Кортоне, смутился и, отвернувшись, обвел взглядом присутствующих.
— Знаете, не совсем типичное сборище для Оксфорда. Дикштейн, Ростов и Хасан выбиваются из общей массы. Вот, например, Тоби — классический образчик студента. — Он привлек внимание краснощекого юноши в твидовом костюме и широком галстуке в «огурцах». — Тоби, иди сюда! Познакомься, это мистер Кортоне — боевой товарищ Дикштейна.
Тоби пожал ему руку и отрывисто спросил:
— Каковы шансы, что Дикштейн выиграет? Стоит на него ставить?
— О чем речь? — спросил Кортоне.
— Дикштейн будет играть играть в шахматы с Ростовым, — пояснил Эшфорд. — Говорят, оба чертовски хороши. Видимо, Тоби хочет поставить на победителя, вот и выпытывает у вас информацию из первых рук.
— А я думал, в шахматы только старики играют, — удивился Кортоне.
Тоби поперхнулся и залпом осушил бокал. Их с Эшфордом явно огорошил этот комментарий.
Из сада вышла девочка лет четырех-пяти, держа на руках старого серого кота. Эшфорд представил ее с умильной гордостью позднего отца:
— Это Суза.
— А это Езекия, — сказала девочка. Кожу и волосы она унаследовала от матери и обещала стать такой же красавицей. Кортоне усомнился, вправду ли Эшфорд ее отец: между ними не было ни малейшего сходства.